Азия больше не жанр: как взрослеет русскоязычная ориентальная литература
Ещё несколько лет назад слово «ориентальный» на книжной обложке уже само по себе было обещанием. Оно словно приоткрывало дверь в другой мир – с непривычной системой отношений, именами, мифологией, едой, дворцами, айдолами, чеболями, кумихо и тем особенным визуальным кодом, который многие уже научились считывать благодаря дорамам, манхве, аниме и K-pop.
В этом не было ничего удивительного – любая новая культурная территория сначала притягивает своей новизной. Когда я впервые приехала в Сеул, то смотрела на него глазами человека, который наконец оказался внутри любимой дорамы. Ночной Гангнам сиял так, будто съёмочная группа только что отошла на обед, над городом светилась башня Намсан, а выход из ультрасовременного метро приводил к дворцу эпохи Чосон. Хотелось разглядывать всё: вывески, людей, еду, маленькие магазины, храмы, улицы, на которых за следующим поворотом по всем законам жанра должен был появиться айдол.
А потом Сеул начал обрастать подробностями, которые не попадают на открытки. Появились любимые районы и кафе, понятные маршруты, знакомые места, куда хотелось вернуться уже не ради фотографии. Город перестал быть коллекцией узнаваемых корейских образов и стал объёмным и живым в своих деталях.
С литературой происходит похожая вещь: сначала нас завораживает сама возможность оказаться внутри другой культуры, а потом хочется различать голоса и истории.
Русскоязычная ориентальная литература сейчас переживает головокружительную трансформацию: Азия перестаёт быть достаточным ответом на вопрос «о чём эта книга?», потому что она становится больше собственного сеттинга.
Важно сразу оговориться: речь не идёт о строгой хронологии, где условные «просто азиатские романы» остались в прошлом, а на смену им пришли «сложные». Эти модели прекрасно сосуществуют сегодня, а книги, построенные на ярком культурном крючке, продолжают выходить и находить читателя. Меняется другое – количество возможных причин, по которым мы берём такую книгу с полки.
Когда «ориентальный роман» сам по себе был обещанием
У любой новой культурной территории есть время первого знакомства, когда нам хочется прежде всего войти внутрь и оглядеться.
С Кореей это особенно заметно. Миллионы людей познакомились с ней через музыку и сериалы, научились отличать кимчи от кимпаба, перестали пугаться слова «чеболь» и обнаружили, что девятихвостый лис может выглядеть куда привлекательнее, чем следовало бы приличному мифологическому существу. Поэтому, когда знакомые элементы перекочевали в русскоязычную литературу, читателю уже не требовались длинные пояснения.
Кумихо, токкэби, прошлая жизнь – несколько деталей, и перед нами возникает узнаваемый мир. Примерно такой яркий набор встречает читателя в «Я опасаюсь тебя, Ким Минджон!» Надежды Сакаевой – второй книге из серии «Кумихо и айдол». Героиня здесь – лиса-оборотень, рядом с ней актёр, менеджер – мрачный жнец, а история разговаривает с читателем на знакомом ему языке корейской поп-культуры.
Само название «Мой азиатский принц-чеболь» Джейд Дэвлин и Карбона ещё прямее выдаёт целую пачку обещаний. Чеболь – богатый корейский наследник, который давно уже не нуждается в пояснениях. Для любителей дорам за этим словом возникает целая вселенная: большие деньги, семейный бизнес, статус, жёсткая иерархия, а также наследник огромной корпорации, чья личная жизнь наверняка окажется сложнее годового отчёта этой компании. Авторы добавляют к знакомой конструкции попаданческий троп – героиня просыпается в чужом теле и вынуждена разбираться с новой жизнью и её хозяином-чеболем.
Такие книги интересны ещё и тем, насколько коротким становится путь от обложки к ожиданию. Культурный код экономит объяснения, и мы узнаём знакомые фигуры и заранее чувствуем вкус истории.
Это вовсе не означает, что внутри такого романа нет места неожиданностям, сложному герою или собственной авторской интонации. Важно другое: сама «азиатскость» книги становится одной из причин открыть её. Читателю хочется снова попасть в пространство, которое он уже успел полюбить, только теперь не смотрит его на экране, а достраивает у себя в голове самостоятельно.
Так часто начинается любовь к чужой культуре. Сначала любопытно её рассматривать: нам нравятся непривычные имена, еда, одежда, жесты, правила, мифология. Мы радуемся каждому узнаванию: я знаю, кто такой чеболь, и понимаю, почему герой обращается к другому именно так, а с образом кумихо уже встречалась в дораме.
Но у узнавания есть интересное свойство: чем увереннее мы узнаём, тем меньше одного узнавания нам хватает.
От экзотики к осознанному выбору
В какой-то момент фразы «я люблю азиатскую литературу» становится недостаточно для того, чтобы выбрать ориентальный роман. Это всё равно что сказать человеку, который смотрит по три фильма в неделю: «Я люблю кино». Сразу возникает вопрос: хорошо, а какое именно?
Как только читатель освоился внутри культурного пространства, он перестаёт наблюдать его через витрину. Теперь ему хочется подробностей: романтики или расследования, чтобы посмеяться, испугаться или поплакать. Возможно, ему хочется проследить за семейной тайной или отправиться путешествовать во времени. И он уже точно может определиться, нужна ли ему современная Корея – или исторический мир, выросший из мифологии и эстетики.
Другими словами, когда-то важным было само путешествие на Восток, а теперь становится важнее, что именно с нами в процессе него произойдёт?
«Моё темноглазое несчастье» Лидии Мун соединяет дорамную интонацию с романтической комедией и детективной интригой. Корейский сеттинг здесь по-прежнему важен, но уже не даёт исчерпывающего ответа на вопрос, зачем открывать эту книгу. Мы приходим ещё и за определённым эмоциональным состоянием: романтикой, юмором, интригой, удовольствием от того, как два человека движутся навстречу друг другу через недоразумения и сюжетные ловушки.
«Союз спасения Завтра» Юлии Фим и Дэри Айронин приглашает совсем в другое путешествие. Главный герой Хан Ён устраивается в тайную корпорацию, которая устраняет аномалии, а затем отправляется искать Создателя мира, перемещаясь по разным эпохам Кореи. Здесь впереди уже приключение: параллельные миры, путешествия во времени, юмор, фантастическое допущение. Две книги могут стоять рядом на условной «азиатской полке», но вести в прямо противоположные стороны.
Поменялся именно угол зрения: изначально мы выбирали незнакомую культуру целиком, как выбирают на карте страну, в которой ещё никогда не бывали. Теперь в ней появились любимые улицы, и мы уже знаем, куда хотим свернуть и мимо какой достопримечательности можем спокойно пройти.
Жанр выходит на первый план
После этого книги с корейскими именами, китайской эстетикой или восточной мифологией всё хуже помещаются на одну воображаемую полку, ведь истории стали слишком разными.
Роман «С любовью, Сталкер» Анастасии Рубцовой и Асты Морриган вводит нас в узнаваемую среду айдол-индустрии: журналистка Пак Чэрин публикует разгромный материал о Хан Джихуне, участнике популярной группы, и запускает цепь событий вокруг его публичного образа. Здесь есть аэропорт Инчхон, фанаты, нетизены, развлекательное медиа, агентство и тщательно собранная репутация «ангела нации».
Однако все эти детали нужны уже не ради экскурсии по K-pop – скорее они создают давление внутри истории о публичности и репутации, о пугающей скорости, с которой цифровая толпа способна вынести человеку приговор. Айдол-индустрия оказывается для такого сюжета идеальным увеличительным стеклом: нигде разрыв между живым человеком и созданным для публики образом не виден так отчётливо.
На воображаемой соседней полке можно обнаружить книгу «Хвосты Кумихо» Нины Ким. Название обещает знакомое мифологическое существо, однако перед нами семейная сага, соединяющая Узбекистан 1946 года и Бельгию 2015-го. История рода, память, прошлое, которое отказывается оставаться в прошлом, судьба «корё-сарам» и проклятие кумихо сплетаются в одном повествовании.
Между этими двумя книгами расстояние больше, чем между Сеулом и Брюсселем. Одна исследует власть публичного образа, другая всматривается в семейную память и связь поколений. Объединить их словом «ориентальные» можно, однако объяснить этим словом их суть уже нельзя.
Перед нами может оказаться семейная сага, триллер, ромком, фэнтези или история взросления. При этом каждый из жанров требует от автора своего: детектив – загадки, триллер – напряжения, ромком – химии и эмоциональной динамики, семейная сага – ощущения времени, которое проходит через несколько поколений и всё равно оставляет след на человеке.
Чем привычнее становится культурный код, тем больше свободы он даёт. Не нужно бесконечно подтверждать «азиатскость» мира перечислением узнаваемых деталей. Можно заняться тем, ради чего литература вообще затевается: людьми, конфликтами, выбором, страхом, памятью, любовью и всеми теми неприятностями, которые человек способен создать себе даже в самых красивых декорациях.
Азия становится не сюжетом, а средой
Мне особенно интересен момент, когда Корея, Китай, Япония или созданный на основе азиатских культур фантастический мир перестают требовать от автора постоянных пояснений, а становятся осязаемым воздухом книги.
Хороший литературный город не обязан на каждой странице напоминать о собственном существовании. Люди идут на работу, ссорятся в кафе, садятся в метро, возвращаются домой, принимают решения, которые потом годами вспоминают перед сном, а город всё равно живёт – в расстояниях, ритме, социальных привычках, представлениях об успехе и допустимом, даже в том, сколько времени человек готов потратить на дорогу ради встречи с другим человеком.
Когда я писала «Разбуди меня в Сеуле», мне хотелось двигаться именно в эту сторону. Главная героиня Вероника мечтает о Корее и K-pop, а потом просыпается в Сеуле, потеряв память. Обычно в историях исполнение мечты становится финалом: музыка, огни большого города – и вот заветная дверь наконец открылась. Однако мне было интереснее начать именно с этого места.
Что происходит с мечтой после того, как она осуществилась? Особенно если ты просыпаешься внутри неё и ничего не помнишь о том, как сюда попала. У Вероники есть Сеул, K-pop и жизнь, о которой она когда-то мечтала, но нет главного – уверенности, что эта жизнь по-прежнему принадлежит ей. Ей приходится идти буквально по следам собственной памяти, выясняя, кем она успела стать и какую цену за это заплатила.
Мой Сеул – не туристический маршрут, по которому я веду читателя от Хондэ к Каннаму. Мне хотелось показать тот момент, когда за красивой картинкой вдруг обнаруживается целая жизнь – с конкуренцией, одиночеством, чужими ожиданиями, ошибками и людьми, которые совсем не обязаны соответствовать ролям из нашей любимой дорамы. И тогда вопрос уже не в том, сбудется ли мечта Вероники, а в том – останется ли эта жизнь её мечтой, когда Вероника узнает, какую цену пришлось за неё заплатить?
Ещё дальше от буквальной географии уходит Ася Фуллер в своей книге «Змееловы из Парансана». Перед нами фантастический мир с Северным и Южным материками, армией, разумными змеями и собственной системой отношений. Азиатская эстетика здесь становится строительным материалом: возникает, например, парансанский военный ханбок, вдохновлённый традиционным корейским костюмом, и это уже совсем другая степень свободы. Автору не обязательно переносить действие в существующую страну. Можно разобрать знакомую эстетику, мифологию, систему образов на элементы и собрать из них новую реальность. Азия перестаёт быть пунктом назначения и становится способом познавать мир.
И тогда окончательно рассыпается представление об «ориентальном романе» как о жанре. Жанр отвечает на вопрос, какого рода историю нам расскажут. Культурный код живёт в глубоких слоях: в устройстве мира, в отношениях между людьми, в представлениях о долге и свободе, в мифах, которые герои знают с детства, в историческом опыте, о котором они могут вообще никогда не говорить вслух.
От модного тренда – к полноценной категории
Когда долго смотришь на азиатскую культуру издалека, она кажется единым пейзажем. Подкрадываешься ближе – и появляются дороги, дома, лица, разные голоса. Ещё ближе – и само определение «азиатская культура» начинает звучать слишком общо. Сейчас читатели уже не выбирают Азию целиком, а находят свою историю и интонацию, своего автора, жанр и героя.
«Сеул: танец отчаяния» Милы Дуглас представляет современную Южную Корею и K-pop как пространство для тяжёлой эмоциональной истории о манипуляциях, насилии и борьбе героини за собственное «я». Город и индустрия становятся местом конфликта, где безупречный публичный образ способен скрывать вещи совсем не безупречные.
«Белый журавль обнимает меч рассвета. Том 1» К. Рэдлиф движется в другую сторону: виртуальные миры, попаданчество, героическое и романтическое фэнтези, эстетика азиатской новеллы. Здесь восточный код позволяет построить собственную реальность, в которую читатель проникает ради приключения, фантастического мира, ощущения опасности и романтической линии.
У Анаит Григорян в её «Осьминоге» российский герой оказывается на маленьком японском рыбацком острове Химакадзима. Япония здесь бытовая и максимально осязаемая: специфическая островная жизнь, местные легенды, домашние ресторанчики и отношения с местными. Но вперёд нас ведёт тайна и детективная интрига, которая становится буквально пульсом этой захватывающей истории.
В романе «Смерть знает твоё имя» Анаит Григорян возвращает героя в Японию ради расследования убийств четырёх девушек в Токио. Японская среда после «Осьминога» для нас уже не внове, однако мы читаем дальше, потому что хотим узнать, кто убивает и почему прошлое снова вытягивает героя туда, откуда он ранее поспешил уехать.
«Когда я буду морем» Виктории Цой добавляет новые слои – взросление, связь поколений, семейную память и идентичность. Культурная принадлежность героя становится частью разговора о том, что человек получает в наследство вместе с фамилией, семейными историями и молчанием старших. Иногда прошлое передаётся нам не с рассказами, а с тем, о чём решили не говорить.
Эти книги трудно собрать под одной жанровой вывеской, и это достоверно свидетельствует о развитии ориентальной категории, потому что культурный код становится настолько знакомым, что перестаёт нуждаться в неоновой вывеске над входом.
Возможно, главный признак взросления русскоязычной ориентальной литературы заключается в том, что однажды мы перестанем называть её ориентальной. Мы скажем, что это хороший детектив, смешной ромком, странная семейная сага, отличное фэнтези или болезненный роман взросления. При этом азиатский контекст никуда не исчезнет: он останется в именах и городах, семейной памяти и мифологии, в представлениях о долге и успехе, в языке любви и том, как герой обращается к старшему и чего никогда не скажет родителям вслух. Ей больше не понадобится стоять на обложке с поднятой рукой и напоминать о своём присутствии, потому что самое интересное к этому моменту будет происходить гораздо глубже, в самой ДНК текста.
