«1984» adlı sesli kitaptan alıntılar, sayfa 163

История остановилась. Нет ничего, кроме нескончаемого настоящего, где партия всегда права.

Когда-то безумием было думать, что Земля вращается вокруг Солнца; сегодня - что прошлое неизменяемо.

А пролам, если бы только они могли осознать свою силу, заговоры ни к чему. Им достаточно встать и встряхнуться - как лошадь стряхивает мух. Стоит им захотеть, и завтра утром они разнесут партию в щепки. Рано или поздно они до этого додумаются. Но!..

Бывало это всегда по ночам - арестовывали по ночам. Внезапно будят, грубая рука трясет тебя за плечи, светят в глаза, кровать окружили суровые лица. Как правило, суда не бывало, об аресте нигде не сообщалось. Люди просто исчезали, и всегда - ночью. Твое имя вынуто из списков, все упоминания о том, что ты делал, стерты, факт твоего существования отрицается и будет забыт.

Прошлое умерло, будущее нельзя вообразить.

привычке, которая превратилась в инстинкт, – с сознанием того, что каждое твое слово подслушивают и каждое твое движение, пока не погас свет, наблюдают.

Свобода -- это возможность сказать, что дважды два -- четыре.

Если дозволено это, все остальное отсюда следует.

Если есть надежда, то больше ей негде быть: только в пролах, в этой

клубящейся на государственных задворках массе, которая составляет

восемьдесят пять процентов населения Океании, может родиться сила,

способная уничтожить партию. Партию нельзя свергнуть изнутри. Ее враги --

если у нее есть враги -- не могут соединиться, не могут даже узнать друг

друга. Даже если существует легендарное Братство -- а это не исключено, --

нельзя себе представить, чтобы члены его собирались группами больше двух

или трех человек. Их бунт -- выражение глаз, интонация в голосе; самое

большее -- словечко, произнесенное шепотом. А пролам, если бы только они

могли осознать свою силу, заговоры ни к чему. Им достаточно встать и

встряхнуться -- как лошадь стряхивает мух. Стоит им захотеть, и завтра

утром они разнесут партию в щепки. Рано или поздно они до этого додумаются.

Но!..

-- Неужели вам непонятно, что задача новояза -- сузить горизонты

мысли? В конце концов мы сделаем мыслепреступление попросту невозможным --

для него не останется слов. Каждое необходимое понятие будет выражаться

одним-единственным словом, значение слова будет строго определено, а

побочные значения упразднены и забыты. В одиннадцатом издании, мы уже на

подходе к этой цели. Но процесс будет продолжаться и тогда, когда нас с

вами не будет на свете. С каждым годом все меньше и меньше слов, все yже и

yже границы мысли. Разумеется, и теперь для мыслепреступления нет ни

оправданий, ни причин. Это только вопрос самодисциплины, управления

реальностью. Но в конце концов и в них нужда отпадет. Революция завершится

тогда, когда язык станет совершенным. Новояз -- это ангсоц, ангсоц -- это

новояз, -- проговорил он с какой-то религиозной умиротворенностью. --

Приходило ли вам в голову, Уинстон, что к две тысячи пятидесятому году, а

то и раньше, на земле не останется человека, который смог бы понять наш с

вами разговор?

-- След'щий! -- крикнула прола в белом фартуке, с половником в руке.

Уинстон и Сайм сунули свои подносы. Обоим выкинули стандартный обед:

жестяную миску с розовато-серым жарким, кусок хлеба, кубик сыра, кружку

черного кофе "Победа" и одну таблетку сахарина.

-- Есть столик, вон под тем телекраном, -- сказал Сайм. -- По дороге

возьмем джину.

Джин им дали в фаянсовых кружках без ручек. Они пробрались через

людный зал и разгрузили подносы на металлический столик; на углу кто-то

разлил соус: грязная жижа напоминала рвоту. Уинстон взял свой джин, секунду

помешкал, собираясь с духом, и залпом выпил маслянистую жидкость. Потом

сморгнул слезы -- и вдруг почувствовал, что голоден. Он стал заглатывать

жаркое полными ложками; в похлебке попадались розовые рыхлые кубики --

возможно, мясной продукт. Оба молчали, пока не опорожнили миски.