Ангел долго трубит по окраинам в микрорайонах,
И хорошие люди ему стеклотару несут:
Молодая старуха, писатель и двое влюбленных
Не на шутку спешат, словно грянул уже Страшный Суд.
Трое суток назад брился ангел – не больше, не меньше.
Похмеленный с утра, раздает он святые рубли.
И ласкает глазами красивых откормленных женщин,
Отраженное солнце на пустой стеклотаре рябит.
По пятнадцать копеек за воздух в унылой посуде —
Можно снова купить сигареты, вино, колбасу.
Ангел хмурый, прими, обделенных судьбою не судят,
С нас грехи, как бутылки. Да поставь, не держи на весу.
Грех тяжел городской – пахнет дымом, борщом
и бензином,
Безобразен снаружи и крайне неряшлив внутри.
Ты немного любви и немного терпенья займи нам,
Мы сторицей вернем, только ты не забудь, протруби.
Медный голос рожка бьется в стены бетонных окраин,
Ранним утром в субботу я несу стеклотару, как вор.
Ангел деньги сочтет, нашей неблагодарностью ранен,
И вздохнет глубоко, и со вздохом запустит мотор.
Мотороллер трещит, на ухабах гремит стеклотара,
Отрастает щетина, похмелье навстречу грядет.
И разбуженный город с колхозной деревней на пару
То ли милости божьей, то ли кары божественной ждет.
Друзья уходят – остается вечер.
Бормочет вечер старую молитву,
Но больно мне, когда друзья уходят.
Любовь уходит – остается осень.
Роняет осень трепетные листья,
Но грустно мне, когда любовь уходит.
Земля уходит – остается небо.
Рождает небо песни и полеты,
Но страшно мне, когда земля уходит.
Моей матери
Провожали лето до поляны.
До поляны, до чистой речки.
Убирали лодку цветами,
Пели песни, хороводы водили.
Улыбнулось лето на прощанье,
Село в лодку, веслом оттолкнулось…
Желтый лист опустился на воду
И поплыл за летом вдогонку.
Над стадионом сумерки и снег,
Вершины елей недоступны взору,
И чертит веткой быстрые узоры
На тусклом насте легкий человек.
Снег замечает линии судьбы,
Рисунок лиц и очертанья слова.
Но черная фигурка чертит снова,
Не прекращая с январем борьбы.
Себя узнаю – отзовется смех,
Всплывет из-под сознания наружу.
Я пережил жару, дожди и стужу
И помню всё, и понимаю всех.
И этот снег, что долетел сквозь пласт
Минувшего, сквозь сумерки и лица,
До самой смерти, верно, будет длиться,
А после смерти обретет страницы,
Что кем-то будут прочтены, бог даст.
На горизонте тают горы.
Два километра до границы.
Здесь плохо слабым и покорным.
Привольно пацанам и птицам.
Сжигает солнце вид унылый
С крестом Империи на сопке…
Всего па час воды хватило
В трехсотграммовой фляге плоской.
Мне лет четырнадцать, не больше,
Я худ и чёрен от загара.
А ветер волосы ерошит,
Разогревает кровь задаром.
И вся моя любовь к Отчизне
Сосредоточена отныне
На однокласснице капризной,
Живущей там, на Украине.
Мне вся страна, как дом отцовский,
Я так привык по ней скитаться.
И пусть характер не бойцовский,
Но я уже умею драться.
Нас во дворе комендатуры
Солдаты учат рукопашной,
Что жизнь сложна, что бабы – дуры
И всё пройдет как сон вчерашний.
Пусть жарко в точке самой южной,
И на зубах песок скрипучий,
Мне полюбить всё это нужно —
Жару и пылевые тучи.
Мне нужно выжить здесь и выбрать
Себе судьбу и путь-дорогу…
Луна, блестящая, как рыба,
Плывет по небу недотрогой.
Я уехал, а степи остались
Плавить облако в тусклом закате.
На бутон из бетона и стали
Май тяжелые грозы истратил.
Очевидная горечь победы, —
Километры кипят на колесах.
Через год и оттуда уеду
Без успеха, без денег, без спроса.
И на дымной черте горизонта
Усмехнусь в беспокойное небо.
Теплый вечер, начало сезона
И луна, где ни разу я не был.
Пешком по Пушкинской… Неспешно и беспечно
В любой субботний день для отдыха души
Пройдемся медленно. Как лица хороши
У девушек, грядущих нам навстречу!
Наследием людей гордятся города,
И тайный звон побед над медленной природой,
Как тайный звон монет. И я уже продал,
И я уже купил хорошую погоду.
Пешком по Пушкинской… К истокам наших песен
В минуту редкую раздумий и добра
Прогулку совершим. Хохочет детвора,
И хорошо дышать, и воздух нам полезен.
Способные любить и в радости одни,
Но жителям Земли останутся навеки
Восторги площадей и Пушкинской огни,
Великие леса и голубые реки.
Уже не хозяин. Пускай остальные
По-прежнему бредят успехом и властью.
Я буду бродяжить, пока не остынет
Закат, предназначенный город украсить.
А ночью помедлю напротив фасада,
Напротив подъезда знакомого дома
И буду стоять за косым листопадом
Совсем по-другому, совсем по-другому.
П. Пономареву
Но есть ли, друг, такие города,
Где даже мы сумеем заблудиться?
Проветренные улицы-сестрицы,
И с неба только свежая вода…
Но есть ли, друг, такие города?
Будь юный плющ иль смелый виноград,
А то ведь стены серы от потеков.
На перекрестках ветер одинокий
С любым прохожим потрепаться рад.
Но есть ли, друг, такие города?
Исследуя грохочущий простор,
В парах бензина, в атомном тумане,
Я до сих пор любовью не ранен,
А ты ее бежишь с тех самых пор.
Рождаются мальчики – будет война
С похмелья, с плена боевым арбалетом
В крестьянские двери зимою и летом
Стучаться и требовать баб и вина —
Три четверти века жиреет она.
А силы уходят, как дети из жизни,
Собаки дичают в сожженных полях,
Мужчины присягу дают второпях.
Плохая примета в любимой Отчизне:
Идешь по дороге – навстречу монах.
Рождается девочка – маленький крик,
Большая забота, живое созданье.
Всё небо в приданое крохотной Жанне,
Дубрава, дорога и чистый родник.
Солдат на колени упал и приник.
В преданиях детства высокие травы,
Горячие сосны и лакомый мед.
От родины всякий на бедность берет,
И Франции нужен не подвиг кровавый
Любовь этой девочки – брови вразлет.
Семнадцать исполнится – замуж пора.
Отряды наемников грабят деревни,
Висят женихи на столбах и деревьях.
Сегодня невеста, но завтра – сестра.
"Мужайся", – и замертво пали ветра.
Шелковое знамя, новенькие латы,
Впереди победы, за спиной войска.
На полях сражений мертвые солдаты,
Смелая улыбка, старая тоска.
И поныне длится бон под Орлеаном,
Стискивают пальцы рукоять меча.
С каждым новобранцем умирает Жанна,
С каждой новобрачной плачет по ночам.
Топает пехота копьями наружу.
Жмурится, потеет, кашляет, сопит.
Топает пехота в летний зной и стужу.
Намокает – сохнет, устает – не спит.
Но держать умеют головы герои,
На привалах уток убивают влёт…
Из десятка юных после драки – трое,
Из десятка старых – трех недостает.
Кто-то за деревню, кто-то за свободу —
Всех благословила девичья рука.
Что там косолапый парень из народа,
Сам Господь, сражался во главе полка!
Тянется дорога, словно след кровавый,
На закате солнце, на исходе май.
Слева англичане и бургундцы справа,
Позади свобода, впереди – дубрава…
Связанные руки. Разоренный край.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.