Безоблачный день. По Москве-реке, которую все-таки сберегли в заповедной части города у Ленинских гор, не заключив в трубу, по водной глади плыло множество аквавелосипедов. Чтобы сохранить речную воду чистой, был введен запрет на пользование в конструкциях судов любых двигателей. Река принадлежала лишь пловцам и аквавелосипедистам.
И вдруг синеву неба прорезала молния, не зигзагообразная как в грозу, а прямая, и на миг застыла в воздухе, засияв в лучах солнца серебристым столбом.
Неведомое тело упало в реку, подняв клубы пара и вызвав неожиданную волну. Волна опрокинула аквавелосипед, на котором катались два мальчугана. От неумения плавать или со страха ребята стали тонуть, взывая о помощи.
Стройная девушка в красном купальнике, с развевающимися рыжеватыми волосами, катавшаяся на педальном скутере, бросилась в воду. Когда она подплыла поближе, ребятишки вцепились в нее, сковав ее движения. Все трое барахтались в воде, захлебываясь и мешая друг другу.
Увидев тонущих с огромной высоты метромоста, какой-то прохожий с ловкостью опытного спортсмена прыгнул с пешеходной дорожки верхнего яруса в реку.
Другой человек, следивший за событиями с набережной, – со спускавшимися на плечи локонами, одетый подчеркнуто элегантно, – бросился к спасательному взлетолету, дежурившему у цветника набережной. Тому, чтобы подняться в воздух, потребовалось какое-то время.
Прохожий, прыгнувший в воду, вынырнул около одного из мальчишек, схватил под мышки и поплыл на спине к берегу.
– Делай, как я, – крикнул он девушке.
Она сразу поняла его и тоже взяла второго мальчугана под мышки, перевернувшись сама на спину.
Взлетолет завис над ними. Он выбросил гибкую лестницу, и по ней спустился тот же элегантно одетый человек с растрепавшимися кудрями и протянул руку.
– Не беспокойтесь, – ответил из воды мужской голос. – Доберемся.
Через несколько минут все уже были на берегу.
Едва отдышавшись, ребята попросились на взлетолет, который мог доставить их на водную станцию, где остались ничего не подозревающие родители. Прилетевший на взлетолете человек стоял на берегу, приводя в порядок свои волосы.
– Надя, – сказал прилетевший, пряча гребенку в карман. – У меня душа чуть в пятки не ушла, – ведь все это происходило у меня на глазах.
– А вы? – девушка повернулась к своему спасителю. – Вы тоже едва не умерли со страху, спрыгнув в воду с такой высоты?
– Я просто не успел, – усмехнулся тот.
– Вы разденьтесь, – сказала девушка, отжимая свои мокрые, отливающие темной медью волосы. – Пусть одежда подсохнет на солнце. Как вас зовут?
– Никита Вязов.
– А меня – Надя Крылова. Я студентка-математик, синий чулок или сухарь, как вам больше нравится.
– Не верьте, бесстрашный прыгун, – вставил ее знакомый с длинными локонами.
– Это ведь внучка знаменитого академика Зернова, надеюсь, вам известного.
– Кому-кому, а уж нам-то он известен, – загадочно произнес Никита Вязов, отжимая, как и Надя, свои густые, вьющиеся светлые волосы. Скинув мокрую одежду, он стал похож на спортсмена – стройный, мускулистый, поджарый. Заметив изучающий взгляд девушки, Никита сказал:
– Из-за высокого роста мою настоящую фамилию Джандарканов переделали сначала в Длинорканова, потом в Долговязова и наконец просто в Вязова. По известной вам традиции двадцать первого века!
Надя рассмеялась.
– А это, – она повернулась к недавнему пассажиру взлетолета, – ученик моего дедушки, о котором он только что упомянул, молодой и многообещающий доктор физико-математических наук, профессор нашего университета Константин Петрович Бурунов. «Смещение бессеровских функций». Может быть, слышали?
– А как же! Проходили, когда нас готовили, – с подчеркнутой почтительностью отозвался Вязов. – Мы их «бесовскими функциями» называли.
– Как? Где проходили? – удивился Бурунов. – Надеюсь, не мимо проходили? Для какой же это цели, спрашивается?
– Для астронавигации.
– Ах вот как! Ну тогда понятно.
– Постойте, – прервала Надя. – Астронавигация? Космос? Тогда ответьте, что это было?
– Скорее всего обычный метеорит.
– Что? Метеорит в центре Москвы? Это невероятно!
– Видите ли, за сутки тысячи тонн космического вещества падают на нашу планету. В своем большинстве его частички сгорают метеорами. Остальные оказываются метеоритами. Чаще они попадают в океаны. И лишь немногие на сушу, обычно в малодоступные места.
– Сколько же времени этот несчастный метеорит носился в космосе, прежде чем свалиться нам на голову?
– А это смотря с какой скоростью он летал, – с хитрецой ответил Вязов. – Если с субсветовой, то время на корабле по теории относительности вроде бы стояло, а у нас на Земле текли тысячелетия. Вот и считайте, какой возраст у пришельца космоса…
– Во-первых, позволю себе заметить, – снова вставил Бурунов, – сомнительно, чтобы метеориты достигали в своем движении подобных скоростей. Во-вторых, еще более сомнителен пресловутый «парадокс времени», который вы упомянули. Не знаю, как вы там проходили теорию относительности, но…
– Не спорьте, – прервала его Надя. – Я не хочу, чтобы он был просто метеоритом. Пусть это будет посланец из космоса!
– Так метеорит вроде и есть посланец из космоса, – заметил Вязов.
– Нет не такой! Если бы он принес письмо с улетевшего звездолета! – погрустнев, сказала девушка.
Она вдруг увидела в своем спасителе совсем другого человека не похожего на того, каким он старался казаться. Скорее Никита Вязов человек незаурядного ума и обширной эрудиции. Он говорил об астронавигации, о теории относительности, о последних разработках в математике как о совершенно обычном деле. За каждым его словом угадывалась ирония, направленная прежде всего на самого себя, и глубокий, порой неожиданный смысл.
Никита спросил:
– Так почему же вы ждете письмо со звездолета?
– Ах, Никита! Ведь все знают, что два года прошло, как улетел звездолет, а сигналы от него перестали приходить еще год назад. Дедушка почти уверен, что экипаж погиб. А я не хочу верить. Понимаете, не хочу и не могу, хотя во всем ему верила. Когда он… ну понимаете, когда он…
– Доказал, что лететь к звездам можно, – закончил за нее Никита. – Что скорость звездолетов может превышать световую и далекие звезды достижимы.
– Откуда вы знаете? – без всякого удивления спросила Надя.
– Понаслышке, – улыбнулся Вязов. – И даже о той самой Надежде Крыловой знаю.
– Какой той самой?
– О дочери командира звездолета Алексея Крылова.
– А я пока ничего о вас не знаю, кроме того, что вы прыгали с моста. Вы наверняка не такой, каким кажетесь. Вот вас куда-то готовили…
– Готовили для участия в спасательной экспедиции, которая вылетит на поиски пропавшего звездолета.
Надя почувствовала, что кровь бросилась ей в лицо. Так и есть! Она же догадалась, что это не простой человек! И, чтобы скрыть свое замешательство, непоследовательно сказала:
– И тот, кто должен спасти моего отца, безрассудно прыгает в реку! А если бы вы разбились?
– Не думал, цейтнот! Уж простите.
– А я? А я? – спрашивала Надя, всматриваясь в притягательную улыбку Вязова.
– Что я должна думать? Один дал мне жизнь и не вернулся из космоса, другой спас и тоже летит в космос. Так кого же мне ждать?
– Обоих, – с поразительной уверенностью в голосе серьезно произнес Вязов.
А на Москве-реке появился электрический катер подводников. Аквалангисты один за другим бросались спиной в воду.
Поиски «московского метеорита» начались.
Космолетчик Никита Джандарканов-Вязов прибыл на заседание Всемирного Звездного комитета, когда там уже вовсю шла острая дискуссия.
– Научная позиция академика Зернова граничит с преступлением, – говорил профессор Дьяков, худощавый, уже немолодой человек с острыми чертами лица.
– Его утверждение, что звездолет может превысить скорость света и достичь звездных далей, привело к трагическим последствиям – гибели экипажа звездолета «Скорость». Как известно, через год после старта, когда звездолет разогнался до субсветовой скорости, течение времени на нем замедлилось. Сигналы с него подавались ежедневно, но поскольку час, а потом и минута в его сутках по закону «сокращения времени» стали равны земному году, мы примем эти сигналы через десятки и сотни лет, а самих звездолетчиков наши потомки дождутся через тысячу лет! Из уважения к видеозрителям, следящим за нашей дискуссией, я объясню сущность «сокращения времени», как эта делаю своим студентам в университете. Истинное Всеобщее Время отмечается углом поворота стрелки неких Вселенских Часов, но длина дуг конца этой стрелки и любой ее точки вплоть до оси вращения отмечает собственное время тел. Чем ближе точки к оси вращения, тем короче их дуги и тем более замедленное собственное время. В центре же вращения, где скорость движения тел равна скорости света, длина дуги равна нулю, а время неподвижно. Этого не принял во внимание мой оппонент…
Профессор Дьяков закончил свою обличительную речь, а позади, готовый сменить его, уже стоял академик Зернов.
Оглядев присутствующих членов Звездного комитета, ученых из разных стран, космонавтов и звездолетчиков, он начал, едва сдерживая гнев:
– Не могу… не могу спокойно говорить после выступления уважаемого профессора Михаила Михайловича Дьякова. Мне трудно передать свое возмущение теми вульгарными аналогиями, при помощи которых он пытался объяснить «сокращение времени», вытекающее из теории относительности Альберта Эйнштейна. Отнюдь не умаляя заслуг Эйнштейна, я буду говорить о его заблуждениях, с такой завидной, но бездумной настойчивостью отстаиваемых уважаемым профессором Дьяковым. Никакими экспериментами пока не доказано «сокращение времени». Я напомню, что, по Эйнштейну, сокращается не только время, но и длина тела относительно направления движения. Следовательно, если бы в полете оказался наш профессор Дьяков, то при достижении звездолетом световой скорости его лицо превратилось бы в блин. А если он повернется, чтобы взглянуть в боковой иллюминатор, то голова превратится в блин. А что будет происходить с остальными частями его тела при подобном повороте? Они будут то сокращаться до нуля, то расширяться до прежних размеров. (Вообще, по-моему это ахинея. OCR.) Врачи рассмеются, если их спросить о здоровье такого поворачивающегося космонавта. Вот и получается, что рассуждения об этих сокращениях – несусветная чепуха. И все эти нелепости произносятся с трибуны, чтобы убедить готовых к полету звездолетчиков, чтобы они, когда их товарищи гибнут в космосе, из «теоретических» соображений отсиживались на Земле. Я закончу свое выступление мыслью, в истинности которой полностью убежден: «Спасатели должны спасать!»
Скутер рванулся, оставляя за собой седые усы бурунов и перистую, как в небе, дорожку.
У Нади захватило дух. Наслаждение было как при полете на дельтаплане или затяжном парашютном прыжке.
Промелькнул над головой метромост, с которого прыгнул «ее» Никита.
Надя сбросила скорость, развернулась, используя инерцию движения, и ее скутер ткнулся носом в песок насыпанного у подножия Ленинских гор пляжа.
Надя уже давно решила, что жизненным примером для нее должна служить великая Софья Ковалевская, ставшая математиком вопреки воле отца, вопреки неписаному запрету на высшее образование для женщин в России. Правда, Наде никто не мешал заниматься математикой.
Она прибыла на свидание с Никитой, но ждать сорок минут ей оказалось не под силу! Раздраженная, она села в скутер, чтобы умчаться при появлении Вязова.
Маховик уже пел на низкой ноте, показывая, что запас энергии иссяк. Наде пришлось поработать педалями, чтобы быть готовой к своему бегству.
Не меньше получаса она терпеливо раскручивала маховик. За это время с чисто женской логикой, едва ли схожей с математической, она успела оправдать провинившегося Никиту. Очевидно, он не просто опоздал, а решил уберечь ее от сближающих их встреч и возможной «тысячелетней» разлуки из-за проклятого «парадокса времени», ведь Никита сам сказал, что метеорит мог лететь с субсветовой скоростью; тогда время на нем стояло, а на Земле мелькали столетия. Он благородно отказывался от счастья, чтобы избавить Надю от горя.
Ей вдруг захотелось доказать, что никакого «парадокса времени» нет! Правда, опять получится не совсем по Софье Ковалевской: та отказывалась от личного счастья во имя науки, а Надя Крылова собиралась с помощью науки добыть свое счастье. Ну да пусть это простится ей!
На всякий случай подождав еще немного, она направила скутер обратно к водной станции.
Никита так и не показался на пляже. К этому времени он уже покинул Землю.
А еще утром он с особой тщательностью занимался своим туалетом, старательно расчесывал светлые, непослушные волосы, спадающие на плечи.
Это не ускользнуло от внимания его матери, Елены Михайловны, женщины чуткой и мудрой, воспитавшей сына без рано погибшего мужа-летчика. Худая и высокая, неторопливая в словах и движениях, она обо всем догадалась и, как бы продолжая разговор, спросила:
– И кто же она?
В тон ей Никита непринужденно ответил, словно не сообщал ничего особенного:
– Внучка академика Зернова, своими расчетами подготовившего наш рейс. Мы летим на поиски экипажа звездолета, которым командует ее отец, Крылов, чьим именем и назван наш спасательный корабль. Словом, тесная семейственность в беспредельном космосе.
– И что же? – с улыбкой спросила Елена Михайловна. – Она готова ждать тебя все четыре года, которые высчитал для вас ее дед?
– Видимо, так. Но пока она об этом еще не сказала.
– А это не помешает твоему полету?
– Помешать спасательному рейсу может только возвращение пропавшего звездолета.
В этот момент в браслете личной связи на руке Никиты прозвучал сигнал тревоги и послышался спокойный, но твердый голос командира звездолета «Крылов» Бережного:
– Вязову – в штаб перелета! Явиться по тревоге! Немедленно.
Бережной ждал Вязова у дверей штаба.
– На взлетолет. Летим на космодром. Вверху беда – прядется выручать, – бросил он и зашагал, больше ничего не объясняя.
На околоземной орбите завершалась сборка спасательного звездолета «Крылов» и подготовка его к старту.
Едва поспевая за Бережным, Никита ломал себе голову: что там могло случиться?
И только во взлетолете Бережной кратко объяснил:
– Дикий спутник. Может произойти столкновение с «Крыловым».
– Как так? – удивился Вязов. – Ведь орбита строительной базы в космосе была свободна. Перепроверено десятки раз.
– Вот именно. Все учтено, кроме того, что может измениться в космосе. А этих лун Джона Бигбю целый десяток.
– Но их орбиты хорошо известны и давно изучены. (В тысяча девятьсот шестьдесят девятом году в журнале «Икарус» американский ученый д-р Джон Бигбю сообщил, что им обнаружено на околоземных орбитах десять космических тел, которые не были запущенными СССР или США искусственными спутниками. Он исследовал их траектории, и оказалось, что все они сходятся в одной точке, из которой «осколки» начали свое движение восемнадцатого декабря тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, видимо, составляя вместе одно тело, разрушившееся по неизвестной причине. Тогда же в космосе наблюдалась вспышка. Она не была сразу потухшей сверхновой звездой или метеором, не оставившим в атмосфере светящегося следа. Причину ее так и не установили. Советский ученый Сергей Петрович Божич высказал гипотезу, что восемнадцатого декабря тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, за два года до запуска первого искусственного спутника Земли, на околоземной орбите взорвался чужепланетный космический корабль. Джон Бигбю не решился присоединиться к этому мнению, предпочитая более «естественную» причину образования обнаруженных им лун, но назвать ее не смог. В США нашлись ученые, принявшие гипотезу Божича, но никаких попыток исследовать в космосе загадочные луны Бигбю не было сделано. В условиях международной напряженности космос наполнялся все новыми объектами, в том числе военного назначения, и говорить об инопланетном посещении всерьез было не принято. О лунах Бигбю забыли. Но они продолжали существовать (здесь и далее прим. авт.)).
– Одна из лун Бигбю сошла с орбиты и грозит врезаться в модуль звездолета. Нам с тобой, космическим спасателям, предстоит показать, чему нас учили. Дело, казалось бы, пустяковое – изменить орбиту блуждающего спутника, а от этого зависит чуть ли не вся грядущая история…
– Закрепим, командир, буксир и оттащим глыбу. Работы на несколько часов.
Пока продолжался этот разговор, космоплан вышел уже из верхних слоев атмосферы, переходя на первую космическую скорость и готовясь лечь на орбиту строительной базы, где собирался гигантский звездолет «Крылов».
В отличие от космических ракет, ценой перегрузки быстро выносивших космонавтов на орбиту, в космоплане невесомость пока не ощущалась. Двигатели работали, вызывая ускорение, равное земному, и Вязов даже мог встать с кресла и подойти к иллюминатору, не взмывая под потолок.
– Выходим на орбиту. Значит, скоро появятся наши нули на ниточке, – шутливо заметил он.
– И кто это выдумал модули нулями прозвать? Не ты ли?
– У меня были к тому не только геометрические (дискообразные кабины ведь на нули похожи!), но и философские основания.
– Тоже скажешь, философские! – фыркнул Бережной.
– А как же! – вполне серьезно возразил Вязов. – Поскольку первый модуль использует вакуум, кванты которого по всем физическим показателям равны нулю, то модулю этому предстоит сыграть роль знаменателя, ибо нуль, разделенный на нуль, не равен нулю.
– Ну «занулил», мудрец доморощенный! Как на базе? Связь держишь?
– Так точно. Энергоблок вошел в резонансный режим высвобождения внутривакуумной энергии, а выйти из него пока не удается.
– Худо дело. Выходит, на нас с тобой вся тяжесть ложится.
– Да не такая это уж тяжесть – на космическую рыбку сеть накинуть.
– Ну-ну, рыбак космический. Смотри, как бы у разбитого корыта не остаться!
– проворчал Бережной.
Он получил с Земли указание, на какую орбиту при достижении определенной скорости вывести космолет, чтоб раньше Дикого спутника оказаться вблизи «Крылова».
Конечно, орбиты их не совпадали и находились даже в разных плоскостях. Но, как вычислили земные компьютеры, из-за происшедших перемен в движении Дикого спутника он должен встретиться с «Крыловым» как раз в той точке, где он и Дикий спутник могли оказаться одновременно. Вероятность столкновения была, принципиально говоря, чрезвычайно малой, но все же не равнялась нулю и снова, как и в случае с «московским метеоритом», грозила стать реальностью.
Звездолет состоял из двух дискообразных модулей по 50 метров диаметром. В переднем размещалась техническая часть с энергоустановкой. В заднем – жилая кабина и пост управления всей аппаратурой технического модуля. Модули, соединенные тросом, передающим тяговое усилие, к моменту старта должны были разойтись на сотню километров. Эти сто километров избавляли экипаж от возможных вредных влияний внутривакуумной энергетики, а в сравнении с преодолеваемыми расстояниями такая длина буксира не имела никакого значения.
Правда, для посещения в пути технического модуля космонавтам требовалось воспользоваться скафандрами с реактивными двигателями и испытать двойное ускорение, чтобы нагонять разгоняемый с земным ускорением технический модуль. (Еще в глубокой древности говорилось, что «природа не терпит пустоты», и представления о том, чем пустота заполнена, сменяли друг друга: небесная твердь оказывалась то жидкой средой с вихрями звезд (по Декарту), то, наконец, даже мировым эфиром, одновременно и сверхтвердым и сверхпроницаемым. Последняя гипотеза была поставлена под сомнение после опыта Майкельсона – Морли, доказавшего, что при движении Земли эфирного ветра нет; это послужило толчком для создания теории относительности с ее постулатом о предельной скорости света. И только после появления теории фундаментального поля ленинградского физика И. Л. Герловина (Протодьяконов М. М. и Герловин И. Л. «Физические свойства кристаллов». М., «Наука», 1975) стало ясно, что вакуум материален, а физические свойства его квантов не проявляются потому, что те состоят из соединившихся частиц вещества и антивещества (протон – антипротон или электрон – позитрон), взаимно компенсирующих характеристики друг друга, но возбуждающихся и передающих это возбуждение в результате электромагнитного излучения. Эти представления, подтвержденные и другим видным физиком Судерманом, поставили задачу использования энергии возбужденных квантов вакуума и даже более – энергию связи самих элементарных частиц, состоящих, по Герловину, из кольцевых электрических образований. Однако эта энергия связи, которую мыслилось высвободить с помощью резонанса, оказалась столь колоссальной, что использовать ее допускалось лишь в космосе для обеспечения звездолетов, получающих ее в пути из вакуума, отталкиваясь от него, как от материальной среды, без выбрасывания требуемых при реактивном движении огромных масс вещества.)
– Вижу «дикаря», – крикнул Вязов.
– Готовь скафандры. Пойдем на абордаж!
Погода, как и предвещали протянувшиеся в небе веером перистые облака, действительно начала портиться, и Наде пришлось поторопиться, чтобы успеть на пригородный взлетолет.
Оставив на водной станции скутер и переодевшись, она побежала к взлетной площадке у Речного вокзала.
Скорее к деду, в Абрамцево. Он-то вооружит ее такими аргументами, что Никите придется отбросить всякие мысли о «вечной разлуке» из-за «парадокса времени».
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.