© Андрей Сутоцкий, 2023
ISBN 978-5-0059-3820-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Холодная долгая осень костром раздутым
(бордовые листья и трепет воспоминаний),
Ещё не покрыта снегом, что там, над нами,
Банальной бумажной розой цветёт как будто.
Скользит по брусчатке ветер, трезвит сознанье,
Пытаясь вовлечь нас в своё возвращенье…
Но словно в режиме всеобщего упрощенья,
Летим мы, почти не дышим, измучены снами.
Прошу, не дразните, свернитесь, огни рекламы!..
В суровом гуденье троллейбуса – редкие взгляды…
Смотрите, под самой крышей, луна – лампадой,…
А лучше – прологом ещё не написанной драмы.
Снег ждёт не дождётся, пока доживёт до точки,
Забывший про зиму, ноябрь, эпигон инертный,
Старательно сея, рисуя по окнам мольбертным
Последним дождём…
эти образы
близкие
очень.
Заведёнными игрушками поутру спешит народ.
Дым котельных завитушками вытесняет кислород.
Солнца шар восходит медленно… Миг, другой – и вот уж день
Серой тенью неприветливой в неприметной наготе
По снежку голубоватому ускользает, – не поймать.
Как ему невиноватому нас легко не замечать.
Суетливые движения, пусторечий трескотня…
Жизнь моя несовершенная состоит не из меня.
Адаптироваться выпало в этом мире нам с тобой,
Чтоб внедрившись в однотипие, в грёзах думать о другой —
Совершенной и «неправильной»… Вот и думаю, таясь,
Без эпиграфа, заглавия, всё выискивая связь…
Но старательно-подчёркнуто мне навязывают тень,
Чтобы я устал до чёртиков от уверенных людей,
Чтоб в несмелом пробуждении, по снежку да по свистку,
Создавалось убеждение, что я, дескать, не могу
Выходить из подчинения мной невыдуманных игр…
Ну, хотя бы «тем не менее», ну, хотя бы «наблюдение»,
«по наитию», «впритык»…
Науму Ковальскому всюду не рады,
На каждом шагу возникают преграды:
Где ростом не вышел, где слишком умён…
Меж тем проживает в Израиле он.
Езжай, говорят, ты, наш бохэр, в Россию,
Тебя там фанаты сочтут за мессию,
Пополни число дефицитных голов,
Славян просвещая… Всего-то делов.
И что же?.. Ковальский подался в Россию,
Верней – полетел бизнес-классом, красиво,
При шляпе хасида, «клубке» каббалы…
…и Та́ния в пальцах, а пальцы – белы…
Бродил по Москве он весь день тараканом.
А к вечеру был умерщвлён хулиганом,
Но… тотчас воскрес… у хирурга в руках
(хирург походил на Кота в сапогах).
Сквозь зубы спасённого лились нигуны…
Чуть позже Наум, с восхищением юным,
Катаясь в карете по всем округам,
Сказал, что Ковальский свалял дурака.
Ему предлагали местечко в Госплане,
Над площадью Красной на аэроплане
Летать да поплёвывать… «Как ты, готов?..»
Но… отбыл он в Штаты, без обиняков.
Уж там-то Науму найдётся местечко,
Где с пользой дадут ему вставить словечко…
Усиленно думал Наум про себя:
«Куда я, зачем я, мечты торопя?..
Кого просвещать, коль повсюду здесь наши?..
Вон, русские стали евреями даже…
Один ты остался, москвич-хулиган…
И то, ха-ха-ха, с окончаньем на «ан»…»
Возникший невесть откуда,
Возможно из «параллельного»,
Худющий, как жердь, и высокий,
Парнишка танцует в парке.
То танцем покажет верблюда,
То странно растущее дерево…
А руки танцора и ноги —
Не гнутся, почти как палки.
И тут замечаю, надо же,
Печально, такое дело:
В движениях ограниченный,
Он гибче любого стебля.
Вот что-то играет на клавишах,
Вот ловит руками идею,
Что, вспыхнув зажёгшейся спичкою,
Из рук устремляется в небо.
А музыка, так, произвольная
(я не вдавался в тонкости),
Звуча приглушённо, грязненько,
Наверное, из мобильника,
Была для него…
Обезболивающим,…
Хотя, опуская подробности,
Как будто к кому-то привязывала…
Указывала на любимую?
Легко позабыв о будничном,
Проблемках, что взял на заметочку,
Я всё возвращался мысленно
К танцующему…
И потом… —
Торчал у окна до полуночи,
Считая себя одноклеточным.
Непросто расстаться с «бисером»,
Чтоб не сожалеть о том.
У каждого мира есть вход и выход.
А двери, как правило – неприметны.
Но если спонтанно возникла прихоть —
Найдётся и ключ, я уверен в этом,
А следом и дверь. Потяни за ручку.
И в сумраке синем с оттенком ночи
Тебя поприветствует друг нескучный —
Заливистый бронзовый колокольчик.
А дальше доверься экскурсоводу,
Что в образе света представ пристальцу,
Тебе воссоздаст прошедшие годы, —
Мистерию детства, без иллюстраций.
Без наводящих и расшифровок
Ты снова вернёшься в ту мимолётность
Меж экспонатов витрин и полок,
Пока незакрыто, пока свободно.
И то, что в жизни своей искал ты,
О чём страдал, проявить пытаясь,
Пронзит тебя не остывшим слайдом,
А ярким термином – «ирреальность».
Но нет, нельзя притвориться тенью,
Наивно прячась за поворотом.
И в рекуррентности направлений
Из сказки выйдешь ты…
для чего-то.
(картинка)
Узкоглазому солнцу в России холо́дненько.
Через тучи, туманы, снежинки и ветреность,
Кореянки, укутав в меха свою родину,
В пантомиме шагов осторожны и медленны.
Говорят эти женщины голосом ласковым,
Увлекая прохожих корейскими песнями.
И внушаются женщинам грубые пасквили
Отстоящими в метре корейскими бесами.
Но, по счастью, ведомые псевдосближением,
Кореянки носочки продать нам пытаются,
Что из шерсти собачьей (в том схожи все женщины),
С многолюдных площадок теснимы китайцами.
…и картинка растаяла, будто и не было.
Или галки склевали её по кусочкам? Но
Посреди белоснежного великолепия
Очень просто свернуть нам за теми носочками.
Лепниной гипсовой да синим хрусталём
Украшен сумрак ресторанчика российского.
А за портьерами, размытые, неблизкие
Плывут проекции неизъяснимым сном.
Вы уж простите, господа, мне мой каприз,
Что не участвую я в ваших обсуждениях
За круглым столиком под лампою сиреневой
Партерным зрителем с претензией на бис.
Неловко, знаете ли, мне сидеть средь вас,
Таких продвинутых в своём косноязычии,
И наблюдать, как в утончённой хаотичности
Под рюмку водочки вы входите в экстаз.
С большим старанием поддерживая темп,
Хочу я быть для вас слегка воспринимаемым,
А сам смотрю куда-то в сторону Германии,
Что через стол расположилась, между тем.
А там, в Германии, под шариками бра,
Шурша блестящими ликёрными конфетками,
Горланят «Panzerlied»*, вертясь на табуретках, и
Вот-вот поскачут…
девкам юбки задирать.
Ужель в отместку за проигранное мстят,
Что так ведут себя развязно и презрительно?..
И тут я встал неудержимым пьяным зрителем
И в три удара по врагу поставил мат.
Я был немало удивлён таким антре,
Когда никто не обратил на то внимания.
Лишь только что-то там плешивая Британия
Из центра зала прошипела о добре.
«Panzerlied»* – «танковая песня»; нем. военная песня
времён ВОВ
У дяди Валеры есть маленький фотик,
Который кладёт он себе на животик
И ходит по городу, песни поёт,
Проворно снимая бегущий народ.
Забыв, что ему далеко за полтинник,
Он всех обгоняет ходьбою спортивной
И бесцеремонно берёт интервью
У о-ча-ро-ва-шек для «Фото-ревю».
В отдел бижутерии входит он мачо.
И вдруг у витрины встречает удачу:
Короткая юбка, открытая грудь
И взгляд, что способен любовь обмануть.
Добившись согласья на съёмку, манерно,
Берётся за фотик наш дядя Валера
И, силясь поймать ускользающий взгляд,
Спускает затворчик…
три раза подряд.
Да вот незадача – ломается фотик.
Тому откликается с болью животик…
Сползает гримаса с мужского лица…
И женщина зрит пред собою льстеца.
Смеётся она:
– Ну, вы, право, даёте!..
Зачем вам такой несерьёзненький фотик?
Купите зеркальный большой цифровик,
Ведь вы не чухан, а солидный мужик…
И, горем убитый, буквально на нервах,
Бредёт в мастерскую наш дядя Валера
Малюсенький фотик в ремонт отдавать,
Чтоб снова, как прежде, людей обгонять.
Но там, в мастерской, что на улице Правды,
Ему говорят:
– Починить бы мы рады,
Но браться за ваше, простите, говно —
Бессмысленно, сударь, и просто смешно.
Вон – урна при входе. Туда и отправьте.
Китайская гадость, сказать вам по правде.
Внемлите совету – купите у нас
Удобный японский всевидящий «глаз».
А что, и купил бы он камеру «Nikon»,
Да только мешает одна закавыка.
А именно то, что наш «дагерротип» —
Не-о-бык-но-вЕн-но прижимистый тип.
Вынимая газетку из ящика,
Инженер по фамилии Клодт
Раздражённо изрёк:
– Настоящее —
Не туда, куда надо идёт!
Достижения, завоевания… —
Всё под корень, до самой души!..
Победитель берёт подаяние.
Побеждённый – стать богом спешит.
Опускаются руки рабочие.
Даже разум стал скуп до идей.
И уводят лгуны…
обесточенных
С проторённых и верных путей.
Если б знал я ответ в этой сказочке,
Как упущенное наверстать…
Вот поэтому мне и не празднично
В Новый год перемен ожидать.
И, с газеткой скрутив своё мненьице,
Возмутившись, что лифт не идёт,
Неохотно направился к лестнице
Инженер по фамилии Клодт.
Кто там ищет в России русских,
С погремушкой бродя по равнине?
Выбрит налысо, в брючках узких…
Не иначе герой былинный?
Кто там тенью стоит за ширмой,
Представляя себя скоморохом,
Пробиваясь сквозь все режимы
Одиноким болотным вздохом?
Кто там прячет в столбцах газетных
Зашифрованные посланья,
Через литеры, как через сетку,
Привлекая к себе вниманье?
Померещилось, нет – приснилось:
Тишина и… безмолвие спящих.
Даже Спасская чуть накренилась,
Став на время Пизанской башней.
Очуметь, как пластична воля
Тихо сдавшихся берендеев!..
Неужель отошли мозоли
В тщетных потугах за идею?
Неужели в победных маршах
Проросли семена забвенья?
Кто там шариком с башни машет,
Не узрев своего паденья?
Ещё вчера была метель,
Колючим снегом обжигая
Смешные лица пешеходов,
Невольно строящих гримасы.
И вот призывная капель
Гоняет мартовские гаммы,
Встречает тёплые восходы,
И оживляет иммортель
Весенним звуком ксилофонным.
Спешат троллейбусы наполнить
Себя бодрящей суетой
Самовлюблённых купидонов,
Благополучных и… не очень,
Забывших, собственно, об этом.
В моём проветренном пальто
Таятся «сны» Лотреамона
(в оригинале, между прочим),
Но я прочесть их не готов:
Увы, французским не владею.
К тому же мне мою идею
Осуществить мешает лень
В неудержимости фантазий.
…и город с семицветной грязью
Стремится выглядеть чужим,
Больным, с заимствованным смыслом…
Всё отвлекая нас на что-то,
Весенний варится компот.
В цукатном золоте ожив,
Спешат творцы, бледны и лысы,
Связать слова, мазки и ноты,
Заставив течь наоборот
Хмельное время. Позабыв
О нестыкующихся фактах
Проблемной жизни и вообще,
Шагаю я и…
не лечу,
Не знаю – радоваться или…
Бенгальский кот, слегка остыв,
Подслеповато смотрит как-то
В окно гостиной, смысл вещей
Не понимая и… согласный
С котом, считаю я напрасной
Всю эту дурь смятенных чувств,
Неизгладимых впечатлений.
Довольно непростая ситуация:
Построен дом без звукоизоляции.
И в этот дом, что сдан три дня назад,
Вселился он – Семёнов Каллистрат.
Не первый год трудясь библиотекарем,
В литературах, в общем-то, кумекая,
Душою прикипел он к тишине.
А тут такое!!!.. – «рыцарь на коне»:
Фырчанье, топот, крики, стоны, бряцанье…
Довольно непростая ситуация.
И Каллистрат, смущён обманом стен,
Спешит в туалет… с расстройством в животе.
Ни Сен-Жермен здесь и… не Пикадилли,
Чтобы сквозь стены звуки проходили,
Не приводя соседей в дискомфорт:
Российская панелька, второсорт.
Дивана грохот, рокот холодильника,
Бесцеремонность старого будильника…
Беруши в уши? Нет, не вариант.
Полиция?.. Сомнительный гарант.
Трясясь в трамвае, будучи в прострации,
Чтоб записать себя на консультацию
К неврологу, Семёнов Каллистрат,
Взыгравшей в нём интенции – не рад.
И вот случилась тихая история:
Приехал друг к нему из санатория
И «капель пять швырнув за воротник»,
Не без волненья к стеночке приник:
– Ты, – говорит он, – съехал бы отсюдова
В какое-нибудь тихое Безлюдово…
– На кладбище… – последовал ответ, —
Смирился я. Спасибо за совет.
Стихи, оставшиеся здесь,
В границах суетного мира,
Что ждёт вас – память иль забвенье,
Под листопад отцветших дней?
Стихи,… что времени волной
К утру сотрёт до штрих-пунктира
Назло цветам полиграфии…
И даже вечность перед ней,
Потупит взор, безмолвьем став.
В чём сущность жажды восклицанья?
Доколь в шкатулках драгоценных
Нам эти таинства хранить?.. —
Хранить и полнить, трепетать,
Непостижимо обретая
Иные свойства, где курсив их —
Всего лишь след, всего лишь нить?..
И миг придёт, сорвав с груди
Страстей теснящиеся рифмы.
И разлетятся, распадутся
Стихи на боль, а боль – на пыль.
Прервутся звонкие потоки,
Круги замкнутся, горький привкус
Оставив только по уходу
Да прогорающий фитиль.
Не перебросить, перейдя
В иную жизнь, слова, как мостик.
Стихи оставшиеся здесь
Не приумножатся тобой,
Мой друг словесности… Но всё ж,
Приди во сне, как раньше в гости,
И приоткрой, и покажи
Неизреченный мир иной.
Презри поверхностные строки,
Банальных рифм пустую связь.
Доколе пестовать без толку
В себе иллюзию, давясь?..
Скользя на уровне «открыток»
Под чушь заточенным пером,
До похвалы ты льстиво прыток,
Везде находишь свой укром.
И, помаленьку обрастая
Атласной тканью липких лент,
Вполне легко тебе представить
Свой триумфальный «секонд-хенд».
И дипломированный густо
Спекулятивными лито,
Царьком садишься ты за гусли
И на весь мир поёшь про то.
Да не́ дал бог тебе бензина,
Чтоб дозаправиться в пути.
Плаксиво вчитываясь в ксиву,
Ты ждёшь бенгальских конфетти…
Но на Парнас фуникулёры
Не забираются, дружок.
Угомонись под серым флёром
И не дописывай стишок.
В потоках зауми реченной,
Среди тусующихся масс,
Дотошный ритм нравоучений
Не веселит уж больше нас.
Ужель по-прежнему занятна
Твоя облайканная зель?..
…и тешишь ты себя, понятно,
Псевдооценками «друзей».
Есть люди-притворщики, типа актёры,
Что так в себе холят искусственный вид;
Лакеи, дворецкие и…
гувернёры,
Хотящие слиться с тобой, индивид.
А ты их уже посвящаешь в интимы,
Готовясь открыть недешёвый коньяк…
Нет-нет, это правда, совсем не противно
Творить им угоду, пусть даже «за так».
Не знаю, с чем связано это притворство:
Ни выгодных смыслов, ни тихих надежд…
Привычка поддакивать, видимо, просто?..
Должно быть привычка, характера брешь.
Но в этом, казалось бы, гладком изъяне
Есть что-то такое, что полнится злом.
Кромешная тьма с голубыми глазами
И простенький шифр с трёхзначным числом.
Неважно с кем, неважно где —
Благополучие главнее.
Проблемы мира – ахинея,
Когда хотя б три тыщщи в день,
Когда служебная среда
Закрыта наглухо от правды
И пыльный воздух бюрократный
Не гарантирует вреда.
Не стоит, право, утруждать
Себя внештатною наукой.
В часы комфортного досуга
Сподручней глупости внимать.
И, программируя игру,
Что шелестит за-ради блага,
Уже по ходу не заплакать,
Роняя золото на грудь.
Глядя с брезгливостью в глазах
На раздражителей покоя,
Отвлечься хочется нугою,
На шею галстук повязав,
И в бирюзе лагунных волн,
Моллюском в ракушку забившись,
Катать во рту, ну, скажем, вишню,
Жизнь поменяв на пропофол.
Чем протрезвиться, чтобы жить?
Лишеньем средства для прожива?
А на душе – совсем паршиво.
Виной тому – души ушиб.
Горчично-жёлтыми тенями догоняем,
Стеклобетонными громадами тесним,
Спускаюсь в прошлое крутыми ступенями
Освободившейся затюлевой весны.
По обе стороны, болея прошлым веком,
Ютятся сталинки, стыдясь за свой ампир.
А вот, пожалуйста – «душистая» аптека
Стеклянным голосом взывает: «Потерп-и-и-и!..»
И я терплю, понятно дело: межсезонье…
Рождаться заново с годами всё трудней…
А жить-то на́до, чтоб придти поэпизодно,…
Глядя на то, как резво скачет воробей.
Безлистны ясени, лишь «котики» на вербах,
Под стать шмелям, сигнализируют апрель.
И чувства просятся излить себя неверно,
Отсуматошить их, неведомых досель.
И в ощущениях начавшегося лета,
Как будто заново найдя свою стезю,
Я предпочтенье отдаю приоритетам,
Что весом – с пёрышко, а ценностью – в слезу.
Великий принцип восприятия сезона
При неизменчивости кажущихся форм
Даёт мне право на ошибку вне резона
И…
соглашается со мною све-то-фор.
В пяти шагах от непроявленных историй,
Рассветных листьев и непойманных жар-птиц,
Иду пространствами пустых аудиторий,
Дивуясь мимикой отсутствующих лиц.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.