Посвящается В.А.
Это так удивительно. Это так волнует каждый раз. К этому невозможно привыкнуть. Я, как подросший Буратино, уже давно зашедший за потайную дверь с нарисованным очагом, но только сейчас обнаруживший, что и у тебя есть такая же. А самое необычное, что это одна и та же комната. Только теперь ты впускаешь меня со своего входа. И… я вхожу. Осматриваюсь. На ощупь, чтобы ничего не опрокинуть, передвигаюсь по ней. Но, есть одна особенность: очертания предметов в твоей комнате – они не такие отчетливые, как в моей. Для меня, не такие явные. Мне в ней уютно, интересно. «Будь, как дома»,– почти произносишь ты. «Почти», потому что не произносишь – просто говоришь о себе. Но я чувствую себя даже лучше, чем дома. Я – гость, но ты такой радушный хозяин. И вдруг, что-то в комнате становится выпуклым, четким и узнаваемым. О! И у меня есть такое же! И таких вещей все больше. Прикасаясь к ним, я уже одновременно и в своей комнате. Это может быть что угодно. От звука Каприза Паганини, книги Ремарка, отношения к жизни в провинции, улочек в общем городе юности или предпочтения кофе чаю. И самое главное – это то, над чем мы смеемся вместе.
И вот, когда я уже так настроена и плыву в этом потоке узнавания и похожести, ты, вдруг, присылаешь гневную реплику: «Опять снега навалило!» И маленькая девочка во мне вспыхивает негодованием: «Предатель!» А вот как залеплю снежкой, прямо по твоей черной курточке! Снег ему не нравится!
25.01.13
– За тобой глаз да глаз нужен.
– Ну, уж точно – не твой, – хмыкнула она и ушла в свою палату.
Вот досада, старушки уже улеглись спать и не почитаешь. Ну и ладно. Она взяла очередную книгу Ремарка и направилась на первый этаж. Там никто не помешает, не потревожит. Дверь в приемное заперта. По лестнице никто не ходит. Разве что, какой-нибудь пациент спустится позвонить с автомата домой. Но это точно не помеха.
Она уже освоилась за месяц пребывания в больнице. Ей нравилось, что можно вдоволь читать, что ее не беспокоят звонки, знакомые и не надо ходить на скучную работу. Процедуры и врачи занимали сравнительно немного времени. Лечение шло своим чередом, а она жила в мире «Трех товарищей» и никак не могла представить, какой же может быть женщина, чтобы ее так любили. Ей были понятнее три товарища, а вот в реальность такой подруги она не верила. «Так не бывает», – думала она. Впрочем, как не бывает и книг вообще без женщин. И она прощала Ремарку такое следование шаблону.
– То же мне, защитник! – негодовало что-то внутри нее. – Как будто мне нужна его защита или чей-то присмотр.
Наконец-то получилось сосредоточиться на чтении. Ей нравился этот автор. Отец обещал принести из библиотеки все его, что там будет. Ремарк был кстати в этой обстановке, он создавал такое подходящее ощущение остановившегося времени.
Заключение… Уже месяц, даже больше, она здесь, а этот мальчишка пришел не так давно. Ну, говорят они каждый вечер в коридоре, пока медсестра уже не разгонит по палатам, потому что слишком громко смеются, правда утром и не вспомнишь из-за чего. Ну, переживает она, когда после утренних процедур не видит его больше получаса на их обычном месте, у стены, в коридоре, между дверями палат. Ну и что? Это же не дает ему повода разговаривать с ней, как… Наверное, так говорят парни со своими девушками. А может еще и хуже говорят. Вон у Ремарка еще и нежничают. Ей не нужно ни того ни другого. Фу ты, ну ты! Защитник, выискался. И что он привязался! Все. Читать.
В ее мире все было предопределено, все контролировалось родителями, и не было места сантиментам. В свои восемнадцать лет, она была «умной, но некрасивой», как давно уже определил ее отец. А для мамы она была нянькой и посредственной домработницей, буквально была ей по средствам. Более светский вариант – «наша помощница». В этом году не поступив в институт, она добавила еще несколько веских определений в свою характеристику, но ни у кого не вызывало сомнений, что поступит в следующем, потому что теперь то уж точно послушает маму с папой и будет подавать документы, куда надо.
Отдельным подарком здешнего пребывания было то, что мать за весь месяц ни разу не пришла проведать. Отец навещал чуть не каждый день: приносил книги, продукты, они немного разговаривали и он спешил на работу. Здесь, в больнице ей было свободнее и легче, чем дома. Никто не давил, не упрекал, не воспитывал и не расстраивал ее. Ну, разве что, поссориться с Голубым Мальчиком – вот и все волнения. Или еще попадет какой-нибудь студент с фарингитом и как только может начать говорить и выложит ей всю свою подноготную, так и выпишется на следующий день. Ее не тяготила роль исповедника, с ней охотно делились своими историями. А она слушала. В декабре было много таких простуженных и быстро поправляющихся студентов. Голубой Мальчик во время этих излияний, наблюдал за ней издалека, проходил мимо время от времени, а утром делал вид, что не замечает ее. Ей было не понятно, почему нужно так по-детски вести себя. Было странно так же то, что его флирт с другими девушками задевал ее, и она откровенно грубила им обоим. Потом были снова разговоры обо всем на свете у стены. И это затягивало, казалось, что так будет всегда. В этом замкнутом и безопасном пространстве больницы. Мальчик, у которого неизлечимый порок сердца, синие губы, ногти и голубая больничная пижама. И девочка, в домашнем халате, никогда еще в жизни не пользовавшаяся косметикой, единственным украшением которой был маникюр, который она сама себе и делала.
Мальчик остался стоять у стены.
– Смешная девчонка. Умная и такая глупая еще. И бегает быстро, – думал он улыбаясь. – А ведь обиделась. Надо ее найти, – говорил он сам себе, выходя из манипуляционной.
В столовой нет, в умывалке тоже. В палате уже спрашивал, значит, снова сидит под лестницей, читает. Сейчас пойду и напугаю ее, потом посмеемся.
«Что-то сегодня все раздражает. Дурак, этот мальчик. И позвонить всем срочно понадобилось, – это был, пожалуй, первый вечер, когда девочка хотела оказаться дома. – Там тоже можно спрятаться, не смотря ни на что».
«Вот, чего этот тип уселся рядом? Телефон ждет? Хоть бы не заговорил со мной, видит же, что я читаю. Наверняка, у него тоже есть история. Как надоели все. Я что, исповедник?! Вот уже рассказал свой диагноз… А что мне так тревожно? "-девушка мельком взглянула на непрошеного соседа. Он тяжело дышал и потирал руки. Лицо его раскраснелось. Какой-то липкий страх собрался комком в животе у нее. Они были одни. Совсем одни под лестницей у запертой двери. И на верху лестницы дверь тоже закрыта. Сами собой начались просчеты – как сбежать? Путь только один – мимо него. Девушка, инстинктивно, как только могла, натянула халат на колени, судорожно вцепилась в книгу.
– А так хочется прижать к себе женщину и, чтоб она меня поласкала, ты же понимаешь, – продолжал говорить мужчина, наклоняясь над ней.
Девушку захлестнула волна ужаса. Драться, кусаться, что угодно, но он ведь такой здоровенный мужик. Господи! ну хоть кто-нибудь, хоть по ошибке, загляните сюда!
– Тебя медсестра уже обыскалась, ругается, что найти не может, – мальчик. Это он.
Больного, как ветром сдуло.
– Ты в порядке?
– Он… он, – девушка не могла связать двух слов.
– Та, козел он старый. Пошли. Холодно тут.
И они вместе поднялись по лестнице.
Перед наступлением Нового года самым частым вопросом был: «Ты выписываешься?» Мальчик сказал, что еще дней десять его здесь продержат, нужны дополнительные обследования и к какому-то профессору обещали свозить на консультацию. А ее уже готовили к выписке. И тут созрел план, который она немедленно и привела в исполнение. Выждав, когда освободится лечащий врач, девушка зашла в кабинет и равнодушным, спокойным, как ей казалось, тоном сказала, что хотела бы пройти курс массажа, ведь врач хотела сама включить его в лечение, но тогда не было массажиста, а теперь появился, ну и вот. Пожилая женщина в белом халате посмотрела на пациентку поверх очков, полистала историю болезни и назначила двухнедельный курс.
Трудно было скрыть радость и торжество на лице, с которым она, буквально, ворвалась в палату.
– Что, выписывают? – участливо спросили соседки по комнате.
– Совсем наоборот, – сказала девочка и уткнулась в книгу.
– Да у нее же тут любовь.
– Глупости! – и девушка, хлопнув дверью, выскочила из палаты.
В коридоре мальчика не было. Зато ее ждал сюрприз, давно уже, как оказалось, ждал. Мама! Это была она. Зачем? Почему? Никогда это не предвещало ничего хорошего. Вот и сейчас тоже:
– Собирайся.
– Мне же еще нужно долечиться, – с надеждой сказала девочка.
– Массаж? Да, врач сказала. Я тебя на Новый год отпросила, первого снова сюда придешь. Давай, собирайся, а то мне уже жарко тут стоять.
Мысли лихорадочно проносились в голове. Найти мальчика. Предупредить его. Где же он. В палате нет. В манипуляционной только медсестра. В умывалке нет. Где он?! И тут пришло другое решение. Она собрала вещи, спрятала то, что оставалось в больнице до возвращения, заправила койку и попросила:
– Если ОН спросит, где я, скажите, что выписалась, хорошо? – улыбнулась своему розыгрышу и уехала домой.
Дом был чужим и отвыкшим от нее. Праздник, а у них даже не прибрано. Мать с братом сидят в обнимку на диване и смотрят телевизор.
– Чем ты опять не довольна, убирай – скоро уже праздник.
Девочка молча ушла в ванную. Ей всегда было хорошо с водой. Она ее успокаивала, с ней хорошо думалось. И огромный плюс – ванная закрывалась, можно было побыть одной. Девочка помылась. Стала рассматривать свое лицо в зеркале и решилась сделать то, чего не позволяла себе никогда. Девочка взяла рейсфедер и выщипала брови на переносице и вообще сделала их немного тоньше. Лицо стало сразу другим. Может красивым? Она очень надеялась на это. Очень. Только бы мама не заметила, а то, как начнет… Мама не заметила.
Была новогодняя ночь. И было так приятно загадать желание, вернее предвкушать, как уже днем она увидит Голубого Мальчика, как он удивится и обрадуется, и они будут смеяться над ее розыгрышем, над ее подарком – возвращением.
Девочка влетела в палату и остановилась с ужасом глядя на скорбные лица соседок.
– Бедная девочка, а его нет, – услышала она.
– Он умер?! – других вариантов его отсутствия она не могла представить.
– Нет! Бог с тобой! Он выписался.
27.01.13
Она вышла из поезда. Дошла до скамейки и присела покурить. Вот все хорошо на море, кроме жары в поезде на обратном пути.
– Простите, не помешаю? – парень явно нервничал и, не дожидаясь ответа, уселся рядом.
Она равнодушно курила возле ерзавшего и все время поглядывавшего на часы молодого человека. Он начинал нервировать ее. После духоты вагона, это уже было слишком.
– Поезд опаздывает или Вас забыли встретить? – спросила она.
– Забыли, – уныло выдохнул он и обмяк сразу, затих.
– А Вы не местный, да? Учиться приехали?
– А Вы, что ясновидящая? – огрызнулся он.
– Угадал. Бери мой чемодан, пошли.
Юноша молча послушался.
Всю дорогу до дома, она ни разу не обратилась к нему, не оглянулась, следует ли он за ней. Эта ее уверенность, вела молодого человека. Он покорно нес вещи, боялся не поспеть, потерять из виду.
Жила она в самом центре города и так получилось, что рядом с институтом, где ему предстояло учиться. Старый дом, еще довоенной постройки. Огромные окна, серый фасад, большой двор. Так называемый, тихий центр. Он не мог позволить себе снять здесь комнату. Он даже и не мечтал об этом. «Вот донесу чемодан, – думал он. – Классно жить здесь. Все рядом».
Огромные пролеты лестниц. Прохладный подъезд. Поднялись всего лишь на второй этаж, а казалось, что все, ну не четыре, а три, так точно. Она открыла дверь, вошла и ждала, когда он переступит порог.
– Вот, доставил, – начал было, он.
– Доставил и хорошо. Входи. Закрывай дверь. Поставь здесь вещи, сейчас разберемся, что куда, – она ушла в коридорчик, где располагались ванная и туалет.
– Ты все еще здесь? – спросила хозяйка вернувшись.
– Я же не мог уйти – кто бы за мной закрыл?
– А кто сказал, что ты можешь уйти? Я имела в виду, что ты все еще в коридоре стоишь, – она улыбнулась и подтолкнула его в направлении кухни.
– Смотри, как я готовлю кофе, это будет входить в твои обязанности, а повторять я не люблю. Кстати, ты будешь?
– Да, спасибо, но я…
– Подожди, – перебила она, – сейчас отдышусь и все обсудим.
Она разлила кофе по маленьким чашкам из тонкого фарфора и села напротив него.
– Давай знакомиться. Жанна.
– Саша.
– Редкое имя, – засмеялась она, – Сейчас я покажу тебе твою комнату, Александр. Сколько ты можешь платить?
Он ответил.
– Это недостаточная сумма, как ты сам понимаешь, но у меня есть предложение.
– Я думаю, что приму его, – ответил Александр и поднял глаза от остывающей чашки, в которую вцепился так, что даже кончики пальцев побелели.
– Хорошо, пойдем, покажу, где ты будешь теперь жить.
Комната была справа от входной двери, светлая и просторная. Хозяйка продолжала экскурсию по квартире. Еще одна, просто огромных, как ему показалось, размеров. В этой комнате была какая-то темная, замысловато отделанная мебель и зашторенные окна, создававшие полумрак. И комната ее, хозяйки. Окна здесь выходили во двор, в ней было тише всего и уютнее. Саше очень нравилось в этой, новой для него, обстановке. Высокие потолки, огромные окна, непривычно большие комнаты с лепниной и старой мебелью. После маленькой и тесной квартиры в таком же маленьком провинциальном городке, где он вырос, ему представлялось, что он попал в какой-то иной срез времени. Туда, где живут еще размеренно и чинно, не спеша пьют кофе по утрам, а в пять вечера собираются за чаем. «Как в английских романах», – подумал он. Только вот хозяйка его притягивала и пугала одновременно. «И не сказала же она про дополнительные условия! – вспыхнула и погасла мысль. – А может она, все-таки добрая колдунья? – улыбнулся он про себя. – И всегда можно уйти».
И так, он живет и учится в этом большом и незнакомом городе.
В городе снобов, которые, как бы невзначай, говорят знакомому с соседней улицы: «Да, жаль, что Вы живете не в центре. Я бы не смог жить нигде, кроме Нагорного».
В городе, где говорят на языке, понятном всем, но этот язык все же не официальный в стране. Здесь у каждого района есть свой сленг и даже акцент. Со временем, Александр тоже стал «ясновидящим».
В этом городе жило, училось, работало, приезжало на время и оставалось навсегда столько людей, что никакая перепись населения не могла быть достоверной.
В городе, который, наравне со всеми возможными оттенками серого, любил и лелеял свои карамельные домики. Улицы старого центра были похожи на коробку с леденцами, а брусчатка оказалась на столько, не подвластной времени, что пережила все тротуары вдоль нее.
«А Вы знаете, если посмотреть налево, то эта улица похожа на Питер, а если направо – то на Москву,»– заметил как-то столичный актер, стоя спиной к любимому театру горожан. Такая оценка грела сердце, хотя этот факт и отдавал провинциальностью. Город знал про себя, что он уже не столица. Знал, но благосклонно принимал гастрольные спектакли сразу после столичной премьеры. У него была и своя театральная школа, и традиция, и легенда-скандал, с нею связаные.
Город знал, также, что жить в нем спокойнее, сытнее, чем в столицах. Что здесь многое рождалось, вызревало, но вынуждено было уйти, чтобы не уснуть, не успокоиться, чтобы развиваться дальше. Город был щедр и равнодушен одновременно. Просто нужно было знать, где и что лежит и взять, если ты мог. Город был не против.
Саша привык вставать рано, но так рано, как будили его дворники, весело, шумно и с матерком сгребающие листья, ему и не нужно было вставать. Почти сразу же начинали ходить троллейбусы. Остановка, на которую смотрели окна его комнаты, наполнялась людьми, голосами, шумом проходящего транспорта. Город просыпался, открывал двери и окна, варил кофе, закуривал первую утреннюю сигарету, обычными маршрутами разбирал своих подопечных по рабочим местам. Город осматривал постепенно проявлявшиеся в солнечных лучах дома, мыл их дождем, украшал осенними деревьями и цветами.
И дом жил полной жизнью: давал приют магазинам и конторам, пристально следил за людьми на остановках, у своих парадных, приветливо расставлял скамейки, терпел на них с утра и до позднего вечера случайных и уже знакомых людей, не гнал также уставшего или подвыпившего прохожего ночью. Но вся эта жизнь, очевидная и суматошная только с фасада. Подъезды проходные, через них можно попасть во двор. И там, во дворе на тебя обрушивается тишина. Крики детей на качелях и в песочнице, приветствия выгуливающих собак жильцов, только подчеркивают громкость этой тишины. Здесь свой мирок, свой собственный. С определенными, раз и навсегда, уже, не известно, кем и когда, установленными правилами. Здесь можно сидеть допоздна и даже петь под гитару, а здесь нельзя ни в коем случае. Здесь можно кормить голубей, а вон там, нет – сразу тебе и напомнят. Здесь, не договариваясь, встречаются у подъезда, чтобы утром начать пробежку. Здесь, идя за молоком, оборачиваются к окнам и кивают, что значит: «сегодня я тебе займу очередь». Здесь с одного балкона зовут ребенка домой, а с другого отвечают, что вот только видели, как он с тем самым Серегой пошел в школьный двор. И подъезд выпускает рассерженную маму, чтобы вернуть беглеца. Здесь так обманчиво тихо, что беспечные влюбленные, случайно догулявшиеся до этого двора и впервые целующиеся на скамейке, рискуют быть выведены из приступа романтизма заурядным и отрезвляющим звуком спускающейся воды в унитазе. Здесь ни на что не нужно спрашивать разрешения, здесь просто нужно жить, быть принятым, допущенным ко двору.
В доме соединялись фасадная, светская и дворовая, доверительная жизнь.
Саша открыл дверь, теперь это тоже входило в его обязанности. На пороге стоял молодой человек. В строгом темном костюме, начищенные туфли, прическа – волосок к волоску, гладко выбритое лицо. В таком виде можно официально просить руки невесты у отца семейства, подумал Саша.
– Здравствуйте, вы не могли бы одолжить мне швабру?
Жанне показалось, что пауза у двери слишком затянулась. Она вышла в коридор и спросила:
– Кто там, Саша?
– Не знаю, мужчина какой-то, – он обрадовался помощи.
– Что ему нужно? – не подходя к двери, уточнила хозяйка.
– Швабру просит.
– Так обеспечь ему, ты же знаешь, где взять.
Через минуту Саша уже вручил швабру терпеливо ожидавшему молодому человеку.
– О! Какая длинная! То, что нужно. Я сейчас верну, – сказал тот и пошел к лестнице.
Саша за ним. Мужчина поднялся на один пролет и стал заправлять швабру между решеткой на окне и самим окном.
– Что Вы делаете?
– Цветы достать хочу, – отвечал незнакомец, – вон они, видите, внизу на подоконнике.
– А снизу их подцепить не проще? – Саша включился в процесс спасения цветов.
– Можно попробовать, что-то сверху не достать никак, – Саша получил швабру обратно.
Спустившись по лестнице, он стащил букет с высокого подоконника.
– Спасибо, – сказал молодой человек и направился вверх.
– А как цветы туда попали? – не выдержал Саша.
– Я положил их сверху на решетку, а они свалились вниз.
– Зачем положили?
– Прикурить хотел.
– Аааа, – протянул Саша.
– Всего доброго, – сказал незнакомец.
В ответ на подробности спасения цветов, Жанна сказала:
– Не очень удивляйся, завтра случится такое же.
Саша не знал, что это цитата и, открыв на следующий день дверь незнакомой девушке, уже явно подозревал в хозяйке магические способности.
Девушка поздоровалась и попросила растворитель или, хотя бы ацетон.
– А что у Вас случилось? – Саша пытался уже не удивляться.
– Я юбку краской испачкала, – девушка повернулась и показала, обтянутую джинсовой юбкой в оригинальную скамеечно-зеленую полоску, крепкую попку.
– Где же Вы так?
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.