© Анна Милова, 2023
ISBN 978-5-0060-2986-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
«Судьба всё подочла, всё взвесила… Как сеявший ветер – пожал бурю этот последний царь.»
Л. Г. Жданов.
Глава I
Автомобиль пересёк Невский проспект, по лёгкому ноябрьскому снегу прочертил Дворцовую площадь. Она слушала теперь не привычное «Боже, царя храни…», а «Мы жертвою пали в борьбе роковой…», красными знамёнами празднуя годовщину революции. Увешанный плакатами Зимний дворец отмечал рождение новой эпохи. «Свобода, равенство, братство», «Отречёмся от старого мира», пестрело вокруг.
За площадью встали у мрачного серого здания. Нахмуренные – один в пальто и в шапке, другой в кепке и в кожанке, поднялись по широкой мраморной лестнице на второй этаж, и пошли по анфиладе парадных залов. Там никого не было видно: в белых чехлах пылилась мебель, в стенах чернели провалы каминов, эхом отскакивали шаги от мраморных стен – ковры сняли и под ногами поскрипывал дубовый паркет.
Звонко тикали часы, с люстр печально свисали хрустальные листья.
Всё начало обрастать забвением.
– Как они жили в таком каменном мешке? До костей пронизывает холод, – поёжился солидный человек в пальто с собольим воротником, – А когда его жена уехала, Степан? – спросил он крепкого парня в чёрной куртке.
– Не уехали, а удрали, поправил он руководителя, – Успели сбежать от расправы. Князь-то, который здесь жил, вроде и стишки писал?
– Не вроде, а издавал стихи – салонную, буржуазную поэзию, – подтвердил Пётр Анатольевич, – Ты, Степа, в НАРКОМПРОСе* служишь и должен приобщаться к…
– Приобщаться?! – Нервно перебил тот руководителя. – Отсюда всё старье велено убрать, да позолоту забелить.
– Ты погоди командовать! Одернул Пётр заместителя. – Там, он показал пальцем куда-то в сторону, пока ничего не решили. Дворец достояние народа.
– Какое к чертям, достояние! возмутился тот, – У нас своя культура будет. Что он в жизни и в поэзии-то вашей понимал? В деревнях поди не голодал, на каторгах не горбатился. Воры, буржуи, ух!
Он сорвал с головы кепку и швырнул её на изящный позолоченный диванчик так, что тот будто съёжился и вскрикнул в ответ на грубость Стёпы.
– Ценности и картины вывозят? – Мы подумаем и примем решение.
– А может, приют для детей устроить?
– Посмотрим.
Тот промолчал, но на дне его глаз читалось: «А ты, интеллигентик – контра».
По винтовой лестнице они спустились вниз в личные покои бывших хозяев.
Прошлись по комнатам – оглядели уютную гостиную: пальмы в кадках, гору вышитых подушечек на диване, пёструю скатерть на круглом столе под шёлковым зелёным абажуром.
– Какое мещанство! И жили, как обычная мещанская семья, – теребя засохшие розы, заключил Заключил Пётр Анатольевич, – М-да, цветочки, вазочки.
В кабинете они прошли к письменному столу. Рядом с ним стоял распахнутый сейф, а в нём лежала тетрадь в солидном кожаном переплёте. Замочек на ней был сломан и бездействовал. Пётр Анатольевич вынул её, небрежно покрутил в руках:
– Его бумаги остались? Превосходно.
Он полистал страницы с изящным почерком, и, остановив рукой одну, вчитался. Брови его удивлённо поплыли к вискам. Пётр Анатольевич покачал головой и хмыкнул. Степан, теребя кепку, с нетерпением глядел на него. Наконец, он оторвался от тетради и аккуратно положил её в свой портфель.
– Вот что, Стёпа…, решительно начал он, но помедлил, решая сказать или пока не говорить ему нечто важное.
*НАРКОМПРОС – с июня 1918 года Народный комиссариат просвещения РСФСР.
Глава II
Сегодня Долли проснулась рано, ещё не было и семи часов утра. Она подошла к окну, отдёрнула тяжёлую зелёную штору – солнца не было, а по Неве катились серые, унылые волны – значит, впереди у неё такой же, как и все, пустой и скучный день.
В последнее время она стала просыпаться, как от удара при мысли, как ей много уже лет и как страшно мелькает время, и что ужасно – в её русых волосах засверкали серебристые нитки. А она ещё не старая, всего тридцать два года. Что же, она проживёт всю жизнь в холодном особняке с видом на Неву и гранит с нелюбимым мужем в придачу?
Княгиню Дарью Алексеевну Рослову выдали замуж рано, она едва окончила гимназию, была хороша собой, и подходящего жениха для знатной, хотя и небогатой невесты из немецкого рода герцогов Романских нашли быстро. После венчания Долли поселилась в доме мужа и ощутила себя будто за дверью клетки, где остались все её прежние девичьи грёзы о большой взаимной любви, единении с мужем, интересной жизни и учёбе в университете. А вместо тех мечтаний выезды в свет, роскошные наряды, лицемерные улыбки и сплетни – вот и весь смысл её жизни.
Материнство тоже далось ей с трудом – с детьми Долли ладить не умела, смущалась, не знала, что с ними делать. У неё было трудное детство: она не знала любви матери – та умерла через день после рождения дочери, а няньки девочки менялись так же быстро, как и пассии её отца.
Только с подругами в гимназии и дома с друзьями- книгами ей было по- настоящему хорошо.
Жизнь с мужем и близость с ним ей опротивела, и Долли ощутила, что идёт к финалу своего брака, а может быть, и жизни. Такие мысли она всё же гнала от себя – оставить детей без матери жестокость непростительная – она знает, каково жить почти сиротой, но ей казалось, что сами дети не слишком нуждаются в ней. Она тянула разрыв и не решалась на трудный разговор с мужем, опасаясь только за двоих дочерей и сына, а сама давно приняла такое решение – взять всех троих с собой и уехать, пусть в никуда, но только в другую, вольную жизнь.
Долли приготовилась поставить точку и рассказать всё мужу именно сегодня, когда её ничто не держит: приданое не прожито, и в запасе есть крупная сумма денег, а там будь что будет.
Она надела кружевной пеньюар, кругами побродила по спальне, потирая руки, медлила, но, собравшись с духом, всё же спустилась вниз в кабинет мужа.
Скрип ступенек деревянной лестницы пронзил Долли насквозь. Она вытянулась, как стрела перед полётом.
Её муж поднимался рано и с утра шёл работать к себе в кабинет. Одетый в костюм, он уже сидел за письменным столом и разбирал бумаги.
«Господи, благослови!», попросила она.
– Доброе утро, Виктор! Как настроение? – любезно спросила Долли.
Она давно продумала свои фразы и его возможные ответы.
– Благодарю тебя, кажется, здоров, а почему тебе не спится? – Сухо спросил муж, и грузно развернувшись к ней, привстал с кресла, чтобы поцеловать ей руку. – Здорова ли ты?
Она присела на край высокого дивана и опустила голову:
– Всё хорошо, благодарю тебя. Прости, что беспокою, но мне нужно поговорить с тобой.
– Слушаю тебя, Долли.
– Знаешь, – она выдохнула, – Я хотела бы поехать с детьми в Европу, чуть слышно произнесла она, словно ожидая расправы над собой.
Виктор молча и внимательно глядел на неё.
– А надолго ли ты хочешь туда поехать? – спокойно уточнил он.
– Думаю, что надолго, – опустив глаза, замялась Долли, – от пристального взгляда мужа ей становилось не по себе.
– Поеду с детьми в Женеву, – Там сейчас гостит моя сестра, – торопливо прибавила она.
– Так… выдохнул Виктор, – А когда ты хотела бы уехать?
– Как только улажу все вопросы с детьми.
– Что ж, поезжай, не повышая голоса, ответил муж.
Долли глядела на него пораженно.
– Денег я тебе дам, о них не беспокойся, – Но вот что, Долли, – он внезапно повысил голос, -Ежели так, то и я давно хотел тебе кое-что сказать. Ты, возможно, догадалась и видишь, что у меня тоже есть своя жизнь и свои планы.
Он опять замолчал, ожидая реакцию жены.
Она уверенно кивнула.
– И будет даже лучше, если ты уедешь, и как можно быстрее.
Долли вскинула ко лбу соболиные брови. Они никогда не любили друг друга и такая развязка стала разумным итогом их брака, но разрыва по воле мужа она не ждала.
– Да, в самые ближайшие дни, но! – Он опять повысил голос, – Помни, что дети наследуют моё имя и моё состояние, и останутся моими детьми, чеканя каждое слово, произносил муж:
– А ты просто дай мне знать, когда ты, он выделил – «ты» будешь готова, Долли.
В её груди всё сжалось. Она вспомнила синие, наивные глаза маленького сына. «Главное, не заплакать, не показать ему, как мне больно, он же хорошо это понимает», думала она.
Опираясь на ручку дивана, Долли поднялась. Виктор подошёл к ней, помогая встать, поклонился ей.
Она молча вышла из кабинета.
«И как моё сердце выдержало всю сцену и такую жизнь без криков и слёз?! Бедное моё сердце», жалела она себя.
Долли вдруг открылось, что она, оказывается, несчастна, но почему-то раньше не замечала этого.
Она боялась скандалов и истерик – они казались ей слабостью, но к горлу подкатил солёный комок.
Долли вернулась в спальню, заперла дверь и тут же, рыдая, бросилась на кровать:
– Жаль мне, своей жизни жаль, – повторяла она, зажимая рот холёной рукой, – всё, не выдержала, прорвало плотину! Всё. – И вытерла слёзы душистым платком.
Глава III
Вдвоём они брели по тихой аллее Гатчинского парка. Он любил этот городок, где прошло его детство и юность.
Когда-то здесь нелюбимый, никем не понятый и невезучий император Павел I построил на прусский манер своё военное царство. Царь вырос в гнетущей атмосфере интриг и всеобщей нелюбви, не ощущая ни в ком и ни в чём опоры, словно жил на вершине песочного замка. Тяжко было ему переживать равнодушие матери, презрение и колкости её льстивых сановников и фаворитов. И никого не было рядом, кроме любящей жены и двух самых преданных друзей.
Один из них добрый друг его, соратник и честнейший министр финансов граф Алексей Иванович Васильев всегда был рядом, выслушивал, советовал. А потом снаушничали злыдни, оговорили графа и в гневе Павел удалил его от двора – с годами он стал страшно недоверчив. Оставил бы верного человека, может и спас бы себе жизнь, кто знает…
Ах, какие он строил грандиозные планы, как был наивен в своих стремлениях к добру! Задумал освободить несчастных крепостных крестьян, и не в пику матери, а потому что с детства не мог выносить боль и злобу. Созданная Екатериной II империя казалась ему воплощением варварства и насилия над людьми.
Он любил своего предка и жалел его, расспрашивал о нём учителей, разглядывал те немногие реликвии, что от него остались – очевидцев тех дней в живых уже не было.
А сейчас он идёт по аллее рядом с матерью не как повелитель огромной страны, а как смущённый мальчишка-гимназист. Он всегда любил мать и всю жизнь ощущал её холод: при одном только взгляде на него из её темных глаз будто сыплются ледяные иголки. Но в свете она неизменно мила, так очаровательна, и всюду появляется подтянутой и нарядно одетой, с высокой причёской, на каблуках и в лёгкой дымке горьковато-сладких духов.
С детства его поражало различие – maman* в своих комнатах ходит в простом платье, с грустным лицом, ругая детей за любую шалость, что так странно, ведь papan* всегда добрый и тёплый со всеми детьми – родными и чужими.
Они хохотали, прыгали, висли на нем, забирались на спину этому русскому «медведю», от чьего слова порой зависел весь мир.
– Дети, быстро слезайте с русского царя! – кричал их датский дядюшка.
– Ничего, дела Европы подождут, пока царь играет с детьми, – смеялся отец.
Детство казалось светлым и чистым, только слёз maman он боялся, и сам не знал, почему – тогда и у него внутри всё начинало ныть и дрожать.
И он убегал из дворца сюда, в парк.
Он счастливчик, но всё же ощущает хрупкость жизни, словно это не его, а чья-то другая жизнь и чужая, а не его семья.
Если со старшим братом Георгием он дружил, любил слушать его остроты (мальчик с детства шалил и дурачился, придумывая розыгрыши, передразнивал министров, фрейлин и прислугу), то младший братец Миша порой докучал: этот худенький, как тростинка, беленький мальчик был любимцем отца. Послушный и старательный в учении, он являлся примером для детей, и потому раздражало в Мише все, даже его манера говорить по- английски «зис» («это») вместо мягкого «вис», как учил гувернёр-англичанин. А Ники говорил по-английски лучше брата.
Мария Фёдоровна продолжала отчитывать сына. Опять он не так ответил тому министру – нужно было сказать по-другому. Вот и сюртук у него помятый, кто там следит за его гардеробом? Может, Ей не колоть зря пальцы, отпарывая и перешивая алмазные пуговицы с одежды детей, а уж лучше отутюжить мужу костюм? (свою невестку Аликс maman называла всегда только «Она», что жутко его злило).
Оправдываться не было смысла, лишь сердце заныло сильнее, но жить с немой болью внутри он привык.
Укалывая Аликс, девочек и даже маленького Алёшу, maman лихо попадает в его больные места. И не знает он, как успокоить штурм её упрёков: никогда не мог он найти нужных фраз, чтоб она поняла его, потому что с детства в её власти, любит её и боится, а maman, отлично это сознавая, ещё больше играет на его чувствах, будто он старая расстроенная гитара с тонкими, слабыми струнами.
Но Боже упаси укорить в чём-то её саму – она тут же начинает плакать. Слёзы матери и жены ему невыносимы.
Он придумал такую уловку – задавать ей вопросы о её жизни:
«Когда ты выезжала в театр? Как здоровье госпожи Н.? Какую новую книгу ты прочла?»
Тогда она переключалась, а с его сердца срывался камень.
– Что ж, изволь Ники, – переводя дух, и, воткнув в песок аллеи кружевной зонтик, как копьё, maman остановилась. У её ног вертелась и тявкала японская собачка. – Читаю Карла Маркса.
– Маркс? Тот самый? – он расплылся в изумлении, – Немецкий коммунист? А зачем?
– Один друг посоветовал, – многозначительно поглядела она на сына, – ничего особенного. Твой отец излагал такое более доступным языком. Все подобные учения созданы для того, чтоб нанести вред России.
– А я бы не прочь ознакомиться.
Надо было что-то ей ответить. Сейчас он рад – заговорив о другом, она оставила его семью в покое, а значит, сегодня ему больше не испортят настроение.
– Не загружай себя ересью, Ники, – опять надавила Мария Фёдоровна, – вернись к делам насущным, чаще ходи гулять и будь в обществе.
Он ощутил, что опять вскипает гневом, но по привычке сдержался. Наклонился и поцеловал руку матери:
– Надеюсь остаться у тебя на чай. Она молча пожала плечами.
Они подходили к Приоратскому дворцу. Навстречу им бежал адъютант со срочными телеграммами, maman кивала, приветствуя встречных дам.
Поздно было говорить о личном.
* Maman (перевод с франц. яз.) – мать.
*Papan (перевод с франц. яз.) – отец.
Глава IV
Каждое лето Маля жила в Стрельне, на любимой даче у Финского залива. «Под боком у Константина», – как говорила она, нравилось и её сыну Вове: здесь на их ферме жили козы и по утрам мальчик пил свежее, полезное молоко.
Этот дом был для Мали теплее, чем её вилла в Ницце. Она гордилась своим родовым гнездом, где всё устроено не просто роскошно, а удобно для жизни: построена небольшая ферма, разбит фруктовый сад и огородик, беседки и пруд в зарослях деревьев, клумбы с россыпью цветов у крыльца, кусты жасмина и усыпанные гравием дорожки.
Одна тропинка ведёт к купальням пляжа, другая к гаражу с автомобилями. Во всех дачных постройках и даже по дороге к дому сияет электричество, когда во дворце великого князя всё ещё жгут свечи.
К тому же в России её театр – огромная планета, а другого царства ей не нужно. Она счастлива, когда танцует и получает ведущие партии в каких пожелает балетах, но знает – коллеги её не любят. Не любят даже не за то, что когда-то она была близка с наследником престола, и не от зависти к её красоте и таланту, а потому что она умеет покорять мужчин. Маля и сама не знает, как так получается, что стоит ей лишь с кем-то из них поговорить, и тот уже в её власти.
Она обожает покорять и нравится, и равнодушия к себе не выносит.
Что делать, Маля рождена очаровывать!
Она помнит день и час их знакомства – выпускной праздник императорского балетного училища. По давней традиции поздравить выпускниц приехала царская чета и молодой наследник престола Николай Александрович.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.