Kitabı oku: «Трезвость. О пьянстве и счастье»

Daniel Schreiber

Nüchtern. Über das Trinken und das Glück

* * *

© 2024 Hanser Berlin im Carl Hanser Verlag GmbH & Co. KG, München

© C. Ташкенов, перевод с немецкого, 2025

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Individuum®

С чего все началось

Всегда легче вспомнить, как любовь началась, чем как она кончилась. Так и я с абсолютной точностью помню ощущение того периода жизни, когда выпивка стала ее неотъемлемой частью, неизменным источником счастья. Случилось это в Нью-Йорке, точнее, в живописном районе Бруклина Парк-Слоуп, где вдоль улиц стоят симпатичные браунстоуны¹ и посаженные на рубеже веков деревья гинкго, а воскресные дни местные проводят со стаканчиком кофе в руке и собакой на поводке в разросшемся Проспект-парке. Но, по сути, эта история вообще никак не связана с Нью-Йорком. Это самая обыкновенная история, и в том или ином виде она могла разыграться в любой точке мира: в Лондоне, Барселоне или Тель-Авиве, в Дрездене, Бамберге или Оффенбахе. А в Берлине и подавно. Можете выбрать что угодно: замените Нью-Йорк городом, в котором сейчас живете, или местом, о котором особенно любите вспоминать. Представьте, как разрезаете хрустящий зерновой хлеб, достаете из оберточной бумаги провансальский козий сыр, добавляете несколько виноградин муската и наливаете в бокал калифорнийский пино-нуар. Как подносите бокал ко рту, вдыхаете мягкий аромат, делаете глоток и чувствуете: вас накрывают волны тепла, расслабляя тело. Представьте, как улыбаетесь любимому человеку, передавая ему второй бокал. И как затихают появившиеся в вашей совместной жизни оттенки дисгармонии, невысказанные претензии и дурные предчувствия с обеих сторон. В ближайшие несколько часов хаос внешнего мира и хаос внутри отойдут на второй план, и вы ощутите чувство удовлетворения, немножко похожее на счастье.

Не поймите меня неправильно, я всегда любил выпить. В одиночестве и в компании. В баре и дома на диване. В выходной и в будний день. Студентом я ходил на вечеринки, на которые ходили все, принимал наркотики, которые принимали все, проживал похмельные утра, романы и отношения, которые обычно проживаешь в этом возрасте. Выпивка всегда приветствовалась, она казалась одним из естественных ритуалов взросления – времени, когда еще можно по утрам в баре радостно наблюдать за восходом солнца, а затем без зазрения совести отправляться спать в одиночку или вдвоем. Ведь молодость бьет ключом и еще так много времени впереди. Ведь всё, что делаешь, еще будто не имеет значения. Ведь жизнь – пусть сам так и не скажешь – еще только начинает набирать полноту и ждет, чтобы ее прожили. Ведь пока еще кажется, что любое принятое решение можно с легкостью отменить. Лишь много-много времени спустя ты понимаешь, что абсолютно всё, буквально каждая минута, было на счету. И что каждое из этих решений влекло за собой более или менее значимые последствия.

Начало большой любви – а для меня, как и почти для каждого пьющего человека, выпивка была большой, очень большой любовью – вспоминается лучше ее конца в основном потому, что оно гораздо красивее. Конец важных для тебя отношений затягивается надолго. Так сильно и долго борешься за то, чтобы их сохранить, что однажды перестаешь понимать, когда любовь превратилась в борьбу. Начало же, как правило, полно обещаний и красивых проекций. На самом деле тогда, в Парк-Слоуп, в свои двадцать пять я вполне мог представить, что еще долго буду вести такую жизнь. С тогдашним партнером, нашими друзьями, различными подработками – и бутылками калифорнийского пино-нуар, немецкого рислинга, французского бордо, австралийского каберне или испанской кавы, которые я после долгих консультаций закупал в добротно укомплектованной винотеке неподалеку от дома. С чувством равновесия, которое давала мне выпивка, с мягким забвением, которое она дарила после изнурительных рабочих будней, с послевкусием иллюзорной огражденности от тревог этого мира. С иллюзией, что выпивка успокаивала в голове голоса, то и дело оглушительно напоминавшие мне, что все не так радужно, как хотелось бы. Не то чтобы мы с партнером предавались пьянству. Бывало, по выходным мы кутили, не зная меры, но долгое время останавливались на одной совместной вечерней бутылке, да и то не каждый день. Но правда заключалась в том, что уже тогда я не мог представить жизнь, которую мы для себя устроили, без этого вина. Собственно, уже тогда мне казалось, что эта взрослая жизнь имеет смысл, только если вдобавок ко всему еще и пить.

Возможно, конец большой любви труднее вспомнить потому, что в большинстве случаев она уже с самого начала идет к завершению. У финальной точки моей любви к выпивке есть даже точная дата: день, когда я перестал пить. Ни водки с тоником, ни мерло, ни бокала игристого, ни даже капли пива. Но конец наших с алкоголем отношений начался задолго до этой точки, он запустился еще тогда, в Парк-Слоуп. Если бы те вечерние полбутылки вина не были для меня так важны и если бы всё ограничилось этим, то почти наверняка я бы пил и сегодня.

Если послушать, что в Германии говорят об алкоголизме, или почитать об этом книги, вероятнее всего, не станешь определять себя как зависимого, даже если по утрам успокоения ради жахаешь в мюсли рюмочку джина. Соответствующая лексика обычно настолько мрачна, патологична и лишена юмора, что с твоей ситуацией будто никак и не связана. Устрашающие сценарии алкоголизма, с которыми то и дело сталкиваешься, трудно совместить с реальностью жизни пьющего человека. Очень долгое время выпивка работает прекрасно. Очень долгое время она внушает ощущение счастья или, по крайней мере, помогает пройти через жизнь хоть в какой-то в целости и сохранности.

И как-то даже не замечаешь, что со временем просто начинаешь пить все больше. Однажды полбутылки превращаются в целую, а потом хочешь себя умерить и какое-то время опять выпиваешь только полбутылки. В конце концов начинаешь смотреть на бутылку вечерком как на нечто совершенно естественное. Устраиваешь перерывы в употреблении алкоголя: неделю здесь, две недели там, порой и шесть недель, если постишься. Заставляешь себя пить не каждый день, а только четыре дня в неделю, а немного погодя уже и не помнишь, что когда-то принимал такое решение. Понимаешь, что больше не переносишь красное вино, и какое-то время пьешь только пиво или шампанское. Между двумя бокалами вина выпиваешь стакан воды. Перестаешь пить дома, а на деле это лишь значит, что начинаешь больше времени делать это где-то еще. Перестаешь пить вообще в течение недели. Перестаешь пить с определенными людьми или хотя бы не звонишь им после определенного времени суток. Бросаешь курить – проблема же в этом! – а потом снова покупаешь пачку. Записываешься на йогу, и два месяца она помогает держаться, а потом перестаешь на нее ходить. Начинаешь слишком много работать, а затем убеждаешь себя, что на самом-то деле проблема в этом, и стараешься работать поменьше и заканчивать рабочий день вовремя. Расстаешься с партнером, с которым не очень был счастлив, а через полгода обнаруживаешь себя в новых отношениях и уже подозреваешь, что скоро они начнут тяготить так же, как прежние. Будучи одиноким, веришь, что вот она, проблема, и с неохотой и недовольством смиряешься с судьбой своей мнимой неспособности к отношениям. Переедаешь или недоедаешь, набираешь вес и сбрасываешь, не чувствуя себя при этом ни лучше, ни хуже. Ходишь на психоанализ три раза в неделю, говоришь о своих корнях, о чувстве безнадежности, и терапия помогает, по крайней мере немного, но втайне знаешь: нельзя доверять этому улучшению, поскольку там всё еще остается то, на что не хочется смотреть.

Весь этот процесс тянется медленно, проходя то через черные полосы жизни, от которых никто не защищен, то через светлые, когда дела идут в гору. Однако в какой-то момент трудные фазы становятся всё продолжительнее и интенсивнее. И собственный разум отлично справляется с тем, чтобы не видеть, что это как-то связано с алкоголем. Редко задаешься вопросом, какую роль он играет в жизни. Наоборот: чем дольше пьешь, тем естественнее кажется продолжать. Через какие бы этапы жизни ты ни проходил, как бы ни пытался контролировать свои отношения с алкоголем, неизменным остается одно: ты пьешь.

Даже уже давно вернувшись в Берлин, засадив террасу на крыше разными сортами гортензий, написав книгу, начав работать в журнале и много путешествовать, я продолжал пить. Внешне вся моя жизнь изменилась, лишь алкоголь никуда не делся. Плохо охлажденное пиво на вернисажах. Дешевое вино на встречах с читателями. Moёt & Chandon на художественных приемах в Базеле. Ракы на биеннале в Стамбуле. Bollinger в отеле Park Hyatt в Пекине. Шоты текилы в видавших виды нью-йоркских барах. Водка с тоником на выходных в берлинских клубах. Более или менее тщательно отобранные немецкие пино-нуар или пино-гри, в зависимости от сезона, в одиночестве дома после работы.

До сих пор не люблю вспоминать, что это была за жизнь. Постоянная спешка и раздраженность, уйма драм, которые всегда казались частью повседневности. Сколько рейсов и поездов я пропустил или чуть было не пропустил, как часто я начинал день с похмелья разной степени тяжести. Как часто забывал о днях рождения родителей, брата и сестры, друзей, сколько людей я безо всякой причины обидел, как часто брал кредиты или воспринимал помощь от каждого из друзей как должное, как часто просыпался у себя в постели рядом с совершенно незнакомым человеком. Затрудняюсь вспомнить все стратегии, которые я придумывал, чтобы справиться с этой пьяной жизнью: спать не меньше шести часов, принимать перед сном аспирин, а если перебрал с алкоголем, вызывать рвоту – так его будет меньше в крови. Устанавливать «разгрузочные» непьющие дни. Принимать высококонцентрированные витаминные добавки, чтобы последствия долгих ночей не были слишком заметны. Врать большинству людей, когда разговор заходит о выпивке. С кем-то шутить на эту тему.

Как видите, мою жизнь целиком определяла выпивка. Остальное было второстепенным, хотя тогда я ни за что бы в этом не признался. Мне и в голову не приходило, что у меня проблемы с алкоголем. Если бы со мной об этом заговорили, я бы стал решительно все отрицать. Но в течение тех пятнадцати лет, что я пил, происходили совершенно драматичные события. Я пережил череду провалов в памяти и ряд выходных в полной отключке. Не раз мое поведение бывало неприличным. Некоторые ночи заканчивались тем, о чем я непременно хотел забыть. И я забывал, потому что всегда были и длительные периоды, когда всё шло хорошо. К тому же у меня всегда было наготове объяснение: в ту ночь я принял наркотики; тот срыв обусловлен очередным переживанием, расставанием, разногласием; или просто накипело по работе. В конце концов, ни у кого не вызывало сомнений, что я вполне успешен. У меня было много друзей, я ездил по миру – и после первого бокала, как правило, мог успокоить себя, что живу весьма неплохой жизнью. Даже немного гламурной. И когда было нужно, первый бокал всегда находился.

Когда я бросил пить, большинство друзей и знакомых посчитали, что я сгущаю краски. Даже лечащий врач – после осмотра и оценки показателей моей печени – сказал, что в этом нет необходимости. Сходу по мне было и не сказать, что я пью слишком много. А в те дни, когда это становилось очевидно, я убеждал и себя, и других, что всему виной стресс. Я всегда много работал, в том числе по вечерам и в выходные, и выпивка была неотъемлемой частью этой трудовой жизни: как всеми признанный способ расслабиться, как компенсация за тот или иной паршивый день. И как завеса забвения над стойким ощущением повседневного несчастья.

Когда я сегодня вспоминаю те дни с выпивкой, на ум приходит в основном вот что: тихая несчастливость, успевшая стать привычной подспудная депрессия, с трудом подавляемое подозрение, что в моей жизни что-то в корне не так, и абсолютное непонимание, в чем дело.

Вполне можно многого достичь в жизни, даже злоупотребляя выпивкой. Всем нам известна правда, но мы упорно продолжаем ассоциировать людей с алкогольной зависимостью с классическим образом уличного пьяницы или человека, который десятилетиями мается от клиники к клинике, от рецидива к рецидиву, – алкоголика из немецких ток-шоу. Однако оба типа составляют лишь небольшой процент пьющего населения. Люди с функциональным алкоголизмом есть повсюду: в издательствах и адвокатских конторах, в учительских и на стройке, в парикмахерских, на кассах супермаркета, в архитектурных бюро и в Бундестаге. Они создают семьи, сидят рядом с вами на родительском собрании и в кино, отправляются, как и вы, за город в выходные, танцуют на свадьбе ваших друзей. Правда в том, что достичь можно даже поразительно многого, несмотря на злоупотребление алкоголем. Выстроить эффектный фасад продуктивной на вид жизни. Фасад, за которым прячешься и который демонстрируешь, словно алиби. Потом стискиваешь зубы и просто как-то справляешься. А стоит появиться хоть намеку на облегчение, тянешься за тем, что дает ощущение, которое ближе всего к действительно живой жизни, – за бокалом.

Если пить слишком много, обрастаешь защитой от вразумляющих голосов. Проблем всегда хватает. Всегда найдется достаточно поводов, чтобы следующий бокал казался необходимым. И всегда наготове аргументы, доказывающие, что нет никакой проблемы – хотя, как правило, не обращаешь внимания на то, что, не будь проблемы, не было бы нужды приводить какие-то доводы. Не каждый, кто много пьет, автоматически становится зависимым, но если он продолжит злоупотреблять, то станет таким. У одних это происходит за несколько лет, у других процесс растягивается на десятилетия. Алкоголизм – как лотерея. Многие в какой-то момент сами начинают регулировать свое отношение к выпивке. Но для многих из нас алкоголь – постоянный спутник жизни, который мы отказываемся критически осмыслить, пока не окажемся вынуждены. Кто-то становится зависимым в раннем возрасте, кто-то – в зрелом или уже в пожилом. Кто-то верит, что сможет дожить с алкоголизмом до старости. Кто-то доводит себя до психических и эмоциональных расстройств и постепенно вытесняет из своей жизни близких людей. У кого-то развивается рак, кто-то страдает от поражения печени и сердечно-сосудистых заболеваний. Кто-то в итоге умирает. Кто-то рано или поздно лишает себя жизни. А кому-то везет больше.

Если еще не бросил пить и переживаешь, что пьешь слишком много, то – может, и не признаваясь себе в этом, – часто задумываешься о том, где проходит магическая грань между вредной привычкой и болезнью. Но на каком бокале или в какой момент переступишь эту невидимую черту, сказать так же сложно, как и то, какая клубника, какой орех или какая пыльца однажды спровоцирует аллергию.

С тех пор как я бросил пить, я познакомился со многими людьми, которые тоже бросили пить. У всех свои истории, которые, несмотря на принципиально общие черты, вряд ли могли бы разниться сильнее. Никто не может точно сказать, когда была пройдена та невидимая черта, за которой уже нет пути назад, а уж ты сам и подавно. Некоторые из моих ныне трезвых друзей начали выпивать еще в четырнадцать и были вынуждены бросить в возрасте порядка двадцати лет, успев не раз побывать в психиатрическом отделении или тюрьме. Некоторые начали позже, пили восемь-девять лет и только в тридцать, закончив университет и начав многообещающую карьеру, поняли, что рискуют допиться до смерти. Кто-то пил годами, как все обычные люди, и только после тяжелых событий – чьей-то смерти, болезни или несчастного случая – начинал спиваться. Кто-то рано понял, что алкоголь творит с ним такое, что невозможно контролировать, и очень долго совсем ничего не пил, а потом, успев прожить полжизни, за какие-то несколько лет становился зависимым. Многие десятилетиями пили без видимых последствий, зачастую испытывая удовольствие и не чувствуя необходимости что-то менять, поскольку им казалось, что вокруг все делают то же самое, и только в возрасте сорока, пятидесяти или шестидесяти лет обнаруживали себя в тупике зависимости. Выбраться из этого тупика им уже не могли помочь ни советы врачей, ни вмешательство семьи. Скатываясь в зависимость, никто из них не осознавал, что он или она вот-вот переступит ту грань, за которой уже не будет возможности вернуться к нормальному употреблению алкоголя.

Сегодня, после нескольких лет трезвости, я уверен, что достиг этой грани еще в Парк-Слоуп, когда в порядке вещей выпивал всего полбутылки за вечер. Что даже тогда, когда мои отношения с алкоголем казались нормальными, я уже переступил порог зависимости. До сих пор хорошо помню, как разговаривал с двумя тамошними друзьями, которые бросили пить. Меня невероятно заворожило, что они приняли такое решение, ходили на собрания групп взаимопомощи и обращались к психотерапевту. Уже тогда я интуитивно понял, почему они это делают. В то же время я поклялся себе, что буду себя беречь и делать всё возможное, чтобы продолжать пить. Мысль о жизни без алкоголя не укладывалась в голове, равно как и мысль о том, что судьба обоих моих друзей ожидает и меня.

Думаю, большинство людей с алкогольной зависимостью очень долго живут той жизнью, какой жил я. Они не выглядят пропащими, их не тянет пить с самого утра. Они не живут на улице, у них есть друзья и работа. Когда-то этим людям было действительно весело выпивать. В моменты ясности они осознают, что нечто непостижимое начинает расходиться в их жизни по швам, и выпивкой заглушают это осознание. Эти люди просто больше не представляют свою жизнь без алкоголя.

Внутренние потери

Однажды моя знакомая американка сидела на ток-шоу пьяная. Она не просыхала месяц или два – стресс на работе и в личной жизни – и, когда очутилась в телестудии, вдруг испугалась, что кто-то заметит неадекватность ее состояния. Гримерша как-то странно на нее посмотрела, да и второй гость, журналист, наверняка заметил, что от нее пахнет водкой. Но всё обошлось: счастливым образом она успела протрезветь до нужной кондиции, не утратила над собой контроль, не говорила глупостей, а ее язык не заплетался. После этого ужас засел в ней так глубоко, что несколько дней она ни разу не притронулась к алкоголю. Она решила было завязать полностью, знала, что должна. Но неделю спустя передумала. И продолжила пить.

Другой знакомый шаг за шагом потерял всю семью – этот процесс занял несколько лет. Сначала от него ушла жена, потом и взрослые дети перестали с ним общаться. Он знал, с чем это связано: он слишком много пил. Страдая похмельем, мог легко вспылить. А еще он знал, что по любому доступному в интернете определению он алкоголик. Просто не знал, что делать с этим знанием. Он пил каждый вечер, хотя занимал весьма важную должность. Пропустив несколько рабочих дней, взял себя в руки, чтобы не пить хотя бы по утрам. Однажды, будучи пьяным, он потерял управление и врезался в дерево – но даже тогда не бросил пить. У него были переломаны почти все кости, но факт, что за полгода пребывания в больнице он не притронулся к бокалу, словно доказывал ему: проблем с алкоголем нет. Он бросил пить только сильно позже, без какой-то явной на то причины, хотя ранее столько раз безуспешно пытался завязать.

Я часто спрашиваю себя, когда для меня всё закончилось. Когда я достиг предельно возможной точки и сломался внутренний стержень. Я часто задаюсь этим вопросом, потому что не могу вспомнить тот самый момент между катастрофой и прозрением. Такого момента спасения у меня не было. По моему опыту, спасение не приходит так просто – оно требует большой работы. Я так часто об этом задумываюсь еще и потому, что меня постоянно об этом спрашивают, и мне кажется, что для ответа нужна история, связный нарратив, который поможет всем понять, почему я больше не пью.

Согласно распространенному в обществе мнению, чтобы бросить пить, нужно достичь некой низшей точки. По моему опыту и по опыту многих завязавших друзей, это правда. Однако большинство людей не понимают, что этот низший рубеж, как правило, не представляет собой конкретный эпизод или особенно критичный пьяный инцидент, после которого так дальше просто нельзя и невозможно. Это и не крайне неловкое поведение на вечеринке, не авария и не трагедия, спровоцированная алкоголем. Со стороны большинству людей трудно понять, что внутренняя низшая точка может не только растягиваться на недели, месяцы и годы, но и однажды просто стать реальностью, самой жизнью. Что попытки как-то совладать с собственной жизнью – часть этого этапа и что, становясь повседневным чувством, отчаяние начинает ощущаться уже не столько как отчаяние, сколько как всего лишь фоновый шум. Шум неудавшейся жизни, которая кажется одной сплошной исключительной ситуацией и которую выдержать можно только с бокалом вина. Трудно перечислить всё, что теряешь внутри себя, ведь кому как не тебе вести этот список. Ведь ты теряешь себя самого.

Соответственно, я не могу назвать точную дату, когда внутри меня что-то сломалось. Знаю только, что однажды я действительно почувствовал, будто потерял себя. Вот объективные факты, голые цифры: после трех или четырех лет, когда я – хоть и разбавляя фазы саморазрушения фазами контроля, но периодически, а затем и регулярно уходя по выходным в загулы, о которых порой не мог вспомнить, – выпивал в среднем по бутылке вина за вечер, моя жизнь перестала ощущаться моей. Я весил сто двадцать пять килограммов, на сорок больше, чем сейчас. Два-три раза в неделю ходил на сеансы психоанализа и как-то справлялся со своим несчастьем. В течение недели, если не был в разъездах, пил дома в одиночестве – что казалось мне абсолютно нормальным, поскольку только это меня расслабляло. Я был осторожен. Если доходило до полутора бутылок, на следующее утро было уже не так легко добираться до офиса. По пятницам и субботам я иногда ходил в бары и клубы, обычно с теми же людьми: кто-то из компании употреблял больше алкоголя и наркотиков, чем я, и меня это успокаивало. В принципе, собственный диагноз уже не был для меня секретом, но это мало что меняло: длительное депрессивное настроение вперемешку с тревогой, очевидная неспособность защитить себя от потенциальных и реальных угроз, эмоциональная изолированность – вся эта жизнь у меня в голове.

На сеансах психоанализа я уже несколько лет говорил о проблемах с алкоголем и о страхе окончательно утратить контроль. В какой-то момент я точно понял, что застрял, что не выберусь из этой жизни, если продолжу столько пить. Поэтому первым делом попытался сократить потребление. Идея заключалась в том, чтобы выиграть время – время подумать, что делать со своей жизнью. Попытка самоконтроля продлилась шесть невероятно изнурительных месяцев. Я позволял себе четыре бокала красного дважды в неделю. Самодисциплина и сила воли никогда не были проблемой, если я действительно чего-то хотел. Легкий дурман два раза в неделю казался мне хорошей сделкой: можно и выпивать, и вести более добротную жизнь. В то же время я часто думал о выпивке. Если честно – пусть тогда я бы со всей уверенностью стал это отрицать, – думал о ней постоянно. Я обдумывал, с кем и когда выпить, по какому поводу лучше всего это сделать, с кем в определенные дни не стоит пить, чтобы не тратить свое драгоценное «питейное время». Распорядок всей недели зависел от этих двух вечеров, когда можно было расслабиться: я переносил встречи, принимал или отвергал приглашения на ужин или вечер с читателями, изучал новые бары. Столько промотанного времени! Вместе с тем мне казалось, что я успешно решаю проблему с алкоголем и привожу жизнь в равновесие. Теперь я понимаю, что это были полгода явного алкогольного безумия. Те месяцы ясно показали, что в некоторые вечера – никогда нельзя было знать заранее, в какие именно, – я просто-напросто закрывал глаза на правило четырех бокалов и кутил до рассвета. Такие ночи случались со мной и раньше, но теперь они участились. В такие ночи уже и речи не было ни о каком контроле, я мог ничего не помнить наутро, а приятели с ужасом мне рассказывали: что бы я ни пил, я пил это как воду, и ничто не могло меня насытить. Потом и эти полгода подошли к концу, а я стал пить еще безмернее, безудержнее и безответственнее, чем когда-либо прежде.

Сегодня, думая о том времени, когда я пил – а мне не нравится о нем думать, мне и писать обо всем этом трудно, – я прежде всего вспоминаю упомянутое постоянное и сильное чувство несчастливости. Среди проносящихся в голове образов той поры много экстремальных сцен. Как я в отчаянии сидел в офисе, мечтая, чтобы день поскорее закончился. Как просыпался, разбитый, посреди ночи – бывало, и на диване, потому что заснул, пока пил, – и понимал, что шансов снова заснуть почти нет. Как сидел в самолете, мучаясь животом из-за похмелья, и надеялся, что меня не стошнит. Как после ночных загулов в панике просматривал в телефоне, кому звонил и кому писал, пытаясь понять, перед кем придется извиняться или у кого можно спросить, что я вчера натворил. Как выпивал по утрам стакан воды, чтобы узнать, каким будет день: удержу ее в желудке – всё будет хорошо, не удержу – день предстоит тяжелый. Как, подвыпивший, отправился на спонтанную вечеринку к друзьям-выпивохам и по дороге разбил две прихваченные бутылки вина – только в этот момент я понял, что не просто поддат, а вдребезги пьян и нельзя в таком виде находиться в обществе. Как, нанюхавшись коксом², не мог заснуть и, пока вставало солнце, с ужасом думал о наступающем дне и о завтрашнем, потому что опять будут мучить суицидальные мысли. Как однажды утром проснулся дома и увидел, что накануне поранился, но не мог вспомнить, где и чем. Как с адской головной болью лежал в постепенно остывающей ванне, не в силах больше ничего делать и прекрасно осознавая, что бо́льшую часть дня проведу в этом самом месте, охваченный острым желанием спрятаться, исчезнуть.

Трудно описать, каково это – быть мертвым изнутри. Каково это – поддерживать фасад, разговаривать с коллегами, проводить время с друзьями, посещать рабочие мероприятия и частные вечеринки и знать наверняка, что всё, что раньше доставляло удовольствие, теперь не вызывает никаких чувств. Каково это, когда кажется, что не справляешься со своей жизнью, и на задворках сознания вдруг расцветает страх, что случится нечто действительно непоправимое. Каково это, когда знаешь наверняка, что не выдержишь, если с кем-то из близких произойдет что-то плохое. Каково это, когда, не желая себе в этом признаться, всё же понимаешь, что не можешь строить отношения, поскольку не хочешь, чтобы кто-то видел, что ты с собой творишь.

Зависимость также всегда означает неспособность быть взрослым. Живешь своей повседневной жизнью и пытаешься удерживать стыд на уровне, который еще можно вынести. Когда нужно, исполняешь профессиональные функции и необходимые социальные обязательства, тут делаешь понимающее лицо, там приносишь извинения, урывками проявляешь сознательность или оказываешь кому-то помощь. Но в глубине души не чувствуешь эмпатии. Иногда надеваешь личину взрослого человека, но чаще всего делаешь то, что хочется. А говоря начистоту, больше всего хочется выпить. Не хочется общаться с кем-то, кто не пьет, не хочется идти ни в кино, ни на концерт, ни в театр, ни на выставку, не хочется читать книгу – хочется просто выпить.

Если вести такую жизнь достаточно долго, это почти неминуемо приводит к масштабной изолированности и к тем серьезным регрессиям характера, которые так удивляют других людей в человеке с зависимостью. Почти неизбежно деформируется восприятие реальности: оно колеблется между агрессивными фантазиями и лиричными грезами, между ощущением собственной грандиозности и жалостью к себе, между чувством всесилия и собственной виктимизацией. А рано или поздно наступают сокрушительные эпизоды чистой тьмы, чистой патологии – и требуются колоссальные силы, чтобы из них выбраться.

Прозвучит абсурдно, но всё же: эта истерическая жизнь в сослагательном наклонении, эта самоиндуцированная кататония дурмана однажды становится всем, что у тебя есть. Возникает догадка, что выпивка, пусть она и отчасти виновна в боли, которой наполнены твои будни, остается единственным, что избавляет от этой боли, от ощущения, что ты один и нет надежды во всем мире. Каждый, кто регулярно злоупотребляет алкоголем, в какой-то момент пытается избавиться от токсинов в собственной голове. Сам того не осознавая, пьешь, чтобы справиться с последствиями выпивки, чтобы почувствовать себя нормальным. Это компульсивная, смертоносная энергия, которая заставляет цепляться за идею, что алкоголь способен помочь. Но это единственная форма энергии, которая у тебя осталась. Однажды иссякнет и она. Ты уже не можешь представить жизнь без алкоголя, но с определенного времени не можешь представить и жизнь с алкоголем.

Записывая всё это сейчас, я испытываю сильный дискомфорт. Почему же? Безусловно, часть меня до сих пор боится осуждения. Но это далеко не вся правда. Дискомфорт проистекает также из понимания, что только что описанное – лишь часть всего произошедшего, из понимания, что тогдашняя жизнь ощущалась именно так, но вместе с тем – совсем иначе. По другую сторону той эмоциональной реальности существовала жизнь, по определенным меркам хорошо функционировавшая, в ней было место и радости, и даже восторгу. Фасады, которые воздвигаешь, обладают огромной силой. Они становятся частью тебя, и уже сложно сказать, где кончаются они, а где начинается твое настоящее «я». Они дают опору.

Многие мои нынешние друзья-трезвенники раньше напивались в разы хлеще меня. Кто-то, как я, пил годами, кто-то меньше и не так долго. Каждый достиг собственной низшей точки, по-своему испытал внутреннюю смерть, независимо от того, как много или мало пил. Кто-то потерял семью, работу, квартиру. Кто-то, выпив, становился агрессивным, причинял боль другим или себе. Одним алкоголь нанес непоправимый физический ущерб. У других вся жизнь теперь состоит из хождений к психиатрам, судьям и управляющим банкротством. Мне невероятно повезло.

Скорее всего, мой дискомфорт свидетельствует также о нежелании в очередной раз смотреть на этот аспект своей жизни. Мне до сих пор трудно интегрировать алкоголическую беду в историю жизни, включить этот жизненный этап в хранилище исконно моих историй. Историзирующее «я» ненадежно. Все мы это знаем. Оно существует для того, чтобы сгладить противоречия и создать историю, которая имеет смысл, которая понятна. Нет никакой смысловой связи между человеком, который большую часть выходных проводил, мучаясь от боли, в холодной ванне, и тем, кто сейчас ведет относительно беззаботную жизнь, ходит с друзьями в рестораны, получает удовольствие от работы и почти каждый вечер гуляет, кто может даже сделать стойку на руках, поскольку долго занимался йогой, кто много путешествует, читает, ходит в кино, оперу и театр. Прошлое моей алкоголической беды никак не вяжется с нынешней жизнью. И каким бы огромным ни было во мне чувство облегчения, счастья и благодарности за то, что это время осталось позади, маленькая часть меня до сих пор не хочет признавать, что всё это со мной действительно происходило. Маленькая часть меня всё еще пытается умалить то, насколько ужасно было жить той жизнью, насколько скверной она была на самом деле.

Обидный и широко распространенный предрассудок гласит, что только тот злоупотребляет алкоголем, кто страдает психическим заболеванием или травмирован детским опытом. Другими словами, к зависимости приводит не алкоголь, а патологическая предрасположенность психики сама по себе. Этот предрассудок так сильно ранит не только потому, что преднамеренно заставляет тебя испытывать стыд, но и потому, что поднимает вопрос, который постоянно задаешь себе, бросив пить: ты угодил в это несчастье, в эту экстремальную психологическую ситуацию из-за пьянства или же проблемы с психикой жили в тебе изначально? После стольких лет самообмана уже невозможно сказать, кем ты был до того, как запил.

Не должно удивлять, что этот предрассудок так популярен: медицинская литература об алкоголизме тиражировала его десятилетиями. Вплоть до 1980-х годов многие врачи и психиатры считали зависимость симптомом, а не болезнью, признаком уже имеющегося расстройства личности, которое проявляется в невротических чертах характера, сниженной стрессоустойчивости, эмоциональной незрелости и инфантилизме. Только благодаря более поздним нейробиологическим изысканиям и результатам долгосрочных социологических исследований эта точка зрения постепенно изменилась. Теперь считается, что так называемой аддиктивной личности не существует.

Результаты долгосрочных исследований особенно впечатляют, когда речь идет о психологических причинах и последствиях злоупотребления алкоголем. В 1938 году Гарвардский университет начал одно из самых продолжительных социологических исследований, известное как Грантово исследование. Двести шестьдесят восемь студентов – самые привилегированные американцы своего поколения, все состоятельные, все белые, все с блестящим будущим впереди – начали проходить регулярные опросы о своем здоровье, об отношениях, условиях труда и общем чувстве удовлетворенности. Ученые продолжают это исследование по сей день, не жалея ни средств, ни методов, фиксируют каждую деталь, каждую больничную карту, каждый юридический документ, беседуют с родственниками и коллегами участников. Цель исследования остается неизменной: изучить условия, которые делают жизнь счастливой. Помимо исследования Гранта, в 1940 году гарвардские социологи запустили исследование Глюка. Его участниками стали жители неблагополучных, социально незащищенных районов Бостона. Позднее два исследования объединили.

Среди прочего ученым удалось многое выяснить о влиянии детских травм и специфических отношений ребенка с родителями на отношения респондента во взрослой жизни, на чувство удовлетворенности и внутреннюю резилентность, то есть на способность противостоять жизненным невзгодам. Однако Джордж Вайллант, с 1960-х годов работавший над исследованием и возглавляющий его сегодня, пишет в «Триумфах опыта» (Triumphs of Experience), что самым неожиданным открытием оказалось колоссальное влияние алкогольного поведения на жизнь, будь то в форме проблем с алкоголем, злоупотребления им или прогрессирующей зависимости. Почти у всех участников исследования повышенное употребление алкоголя оказалось самым убедительным показателем тревожных состояний, депрессий, разрушенных отношений и одиночества в преклонном возрасте. 44 % мужчин, сообщивших о депрессии, страдали алкогольной зависимостью.

Исследование Гранта началось в то время, когда мало кто всерьез задумывался об алкоголизме, и задолго до того, как его стали считать болезнью. Результаты удалось получить благодаря вопросам о регулярных пищевых и питьевых привычках, о социальных контактах и многочисленных физических, психологических и социальных проблемах, которые сегодня ассоциируются с зависимостью.

Немаловажным побочным эффектом исследования стал ответ на вопрос, чем следует полагать зависимость: болезнью или просто симптомом. Полученные данные оказались яснее, чем можно было вообразить. В студенческие годы люди с будущей зависимостью от алкоголя еще ничем не отличались от мужчин, которые будут пить нормально. Участники, злоупотреблявшие алкоголем – 58 % из них утратили контроль над выпивкой лишь после сорока пяти лет, – изначально проявляли не больше расстройств личности, чем те, у кого выпивка осталась исключительно социальной практикой. Было и несколько участников, в раннем возрасте проявивших проблемы с привязанностью, тревожностью, агрессией и отложенным удовлетворением потребностей. Тем не менее эти черты личности не оказались значимым показателем того, что эти молодые люди впоследствии столкнутся с зависимостью от алкоголя. Однако они становились правилом почти для всех участников, стоило им начать злоупотреблять. Исследованию Гранта удалось доказать лишь два принципиальных отличия. Первое заключалось в том, что многие из тех, кто в будущем стал зависимым, могли переносить гораздо больше алкоголя, чем те, кто впоследствии пили нормально. Второе очевидное различие состояло в том, что первые чаще росли в социальной среде, терпимой к пьянству у взрослых.

Джордж Вайллант видит существенный аргумент в пользу определения алкоголизма как болезни в том, что, как и другие хронические заболевания, он приводит к смерти. Из 268 мужчин, участвовавших в исследовании Гранта, в живых осталось около четверти. Сейчас им уже за девяносто. Вряд ли кто-то из них долгое время сильно пил. Мужчины, злоупотреблявшие алкоголем, умерли в среднем на семнадцать лет раньше. Вайллант настаивает, что ближе к концу алкоголизм становится ясно выраженной болезнью, оставляющей тому, кто ей страдает, лишь один выбор: стать или трезвенником, или мертвецом.

Думаю, именно этот факт определяет для каждого пьющего человека его низшую точку: когда внезапно осознаешь, что можно либо продолжить пить и умереть, либо протрезветь и жить дальше. Длительное рутинное злоупотребление алкоголем всегда означает борьбу с желанием умереть. И в какой-то момент неизбежно приходится принимать решение, как поступить с этим желанием.

Американский писатель Джон Чивер выразил это обстоятельство со свойственной ему лаконичностью. Он стал трезвенником только в шестьдесят три. Это не сделало его лучше ни как человека, ни как писателя, но обеспечило ему под конец жизни счастливейшие годы, какие он только помнил. В его архиве есть фрагмент текста, в котором он пытается описать свой опыт перехода к трезвости: «Несколько друзей рассказывали мне, что их дела были в порядке, дети обзавелись семьями, деньги надежно вложены, а они собирались неспешно упиться до смерти. Один из них захлебнулся виски. Другой прыгнул со скалы. Третий устроил дома пожар и сгорел заживо вместе с детьми. Четвертый до сих пор в смирительной рубашке. Совсем недавно я почему-то думал, что пьянство – это всеохватное и прекрасное явление, нечто родственное падению осенних листьев. Допиться до смерти нормально, думал я, пока сам не оказался на волоске от смерти».

Родственники, друзья и знакомые часто задаются вопросом, почему зависимые пьют, почему не бросают – очевидно же, что они разрушают свою жизнь. Внутреннее безумие пьющего, его банальная, повседневная, бессмысленная борьба обычно кажется им расхожим нарциссическим расстройством личности, нехваткой дисциплины (уж ее-то легко устранить) и слабостью характера (немного психотерапии всё поправит).

Но зависимость – коварная болезнь. Она не только подрывает доверие, губит отношения и рушит семьи. Ее коварность и в том, что зависимый не может ее контролировать, сколько бы он себя ни обманывал, что это так, сколько бы ни думал, что может жить с этой проблемой и переносить внутренние потери. Зависимый не осознает, что у него необратимая, хроническая болезнь мозга, которая заставляет его верить, что вещество, ее вызывающее, от нее же и лечит. Пьянство противится всякой логике, на него не найти управу доводами разума. Знать, что пьешь слишком много, совершенно бесполезно. От того, что знаешь о проблеме, пить меньше не станешь. И не бросишь, проанализировав, почему пьешь. Пить бросаешь, только бросив пить.

Ответ на вопрос «почему?» всегда один и тот же: у алкоголизма нет никакого магического, никакого психологического основания. Нет никакой тайны, которую нужно раскрыть. Ответ всегда один: пьющий пьет, потому что он зависим.

Руководство по самообману

Я алкозависимый. Какая фраза. Какой неприятный у нее привкус. Есть в ней что-то табуированное, но звучит она всё равно как клише, как типичный компонент культуры вовлеченности, воспеваемой в ток-шоу, документалках и журналах. Эту фразу ни за что в жизни не захочешь произносить, она не только диктует мне не самое лестное самоопределение – ей сопутствует ряд культурных стереотипов, имеющих со мной мало общего.

В книге «За гранью нервного срыва» американская писательница Сири Хустведт, рассказывая о своих нервных треморах, синестезиях и тяжелых приступах мигрени, описывает фундаментальную проблему психических и неврологических заболеваний, одна из которых – зависимость. Они атакуют источник того, что мы полагаем своим «я». Они показывают, что сознание, на основе которого мы выстраиваем свою жизнь, может оказаться совсем не тем, в чем стоит быть на 100 % уверенным. Они ставят под сомнение саму суть нашего самопонимания. Они идут рука об руку с масштабной и, казалось бы, неостановимой утратой себя.

Словно желая это подчеркнуть, мы уже на уровне языка приравниваем болезнь и самость. У человека не может быть зависимости, как бывает у него грипп, диабет или рак. Человек может просто быть зависимым. Речь здесь не идет о какой-то чисто случайной словесной атрибуции. Дело в том, что фраза «я алкозависимый» всегда означает, что больше нельзя доверять собственной голове. Это предложение не понять, пока веришь голосу у себя внутри, который говорит, что можно спокойно продолжать пить. Я смог произнести эти слова, только когда стал трезвым.

Алкоголизм – болезнь народного масштаба, такая же распространенная, как диабет. Есть те, кто просто пьет, а есть те, кто становится зависимым, если пьет. По последним данным Федерального центра здравоохранения, около 27 % взрослого населения Германии составляют люди, неспособные пить без серьезных последствий для здоровья и психики. Согласно исследованию, эти 27 % алкозависимы или находятся на грани алкоголизма. Удивляет ли эта цифра? Сначала да, потом нет. Все мы знаем кого-то, кому лучше бы пить поменьше и кто – пусть иногда, но самым очевидным образом – не может остановиться после нескольких бокалов или провести обычный вечер, не откупорив бутылку вина. Кого-то, с кем случаются неловкие инциденты на вечеринках и прочих мероприятиях. Зачастую это близкие нам люди. Это члены семьи, партнеры, друзья и знакомые.

В то же время эта цифра кажется поразительно высокой. С одной стороны, в большинстве своем мы бы никогда не причислили себя к этим 27 %: в нашем самовосприятии порог собственного алкоголизма всегда находится если не вдалеке, то хотя бы на безопасном расстоянии. С другой – большинство близких нам выпивающих людей никогда не признаются ни себе, ни окружающим, что у них проблемы с алкоголем. Они пьют по привычке или ради удовольствия, то и дело могут перебрать. У всех из нас есть в голове определенный образ алкоголика, которому почти никогда не соответствуем ни мы сами, ни эти люди. Я и сам долгое время этим грешил. Зависимость – болезнь, которая говорит, что ее у тебя нет. Тебе самому и всем остальным.

Самообман – почти космическая сила. Мы отрицаем те свои стороны, которые нам не нравятся, закрываем глаза на проблемы, которые кажутся неразрешимыми, рассказываем себе истории о нас самих. Если веришь во что-то достаточно сильно, удается на удивление долго доносить этот образ себя до других. Самообман создает маленькие дисфункциональные миры. Как человек пьющий, ты же и главный в этом деле эксперт. Организуешь повседневную и рабочую жизнь так, чтобы можно было выпивать и не вызывать подозрений, даже если алкогольное поведение начинает принимать сомнительный характер. Всегда находишь друзей, коллег и партнеров, которые мирятся с твоими пьянками, а то и сами пьют столько же или даже больше. Ищешь общества людей, с кем можно по-настоящему повеселиться. И сомнамбулой загоняешь себя в очередную драму, которая, казалось бы, дает убедительный повод выпить и делает пелену алкогольного забвения буквально необходимой.

Одним из самых прекрасных – но вместе с тем и наиболее меня потрясших – переживаний последних лет оказалось то, как слой за слоем рушился этот самообман. В моей тогдашней жизни случались отношения, то короткие, то долгие, но у всех партнеров были психические трудности и более или менее очевидные проблемы с зависимостью. С некоторыми друзьями я, решив бросить пить, однажды совсем перестал видеться или встречался крайне редко – вовсе не потому, что не хотел их больше видеть: просто выпивка стала настолько неотъемлемой частью наших отношений, что без алкоголя они утратили всякий смысл. В сфере искусства и литературы пьянство не особенно бросается в глаза и порой даже считается хорошим тоном. Действительно ли я отправлялся в многочисленные командировки, потому что питал интерес к гонкам ретроавтомобилей на озере Комо или к той не особо-то и важной художественной ярмарке в Стамбуле – или же меня привлекали роскошь и обильные возлияния в этих поездках? Сколько раз я переносил или срывал сроки сдачи своих статей, страдая похмельем? Сколько раз я тут и там находил убедительный повод для разгула и убеждал себя, что нет никаких проблем в том, каким ловким образом я интегрировал выпивку в свою жизнь? А в это время внутренний голос тихонько спрашивал, как долго я еще продержусь в том же духе.

Конечно, в таких стратегиях самообмана есть определенный смысл. Знаменитые слова американской эссеистки Джоан Дидион о том, что мы рассказываем себе истории, чтобы жить, описывают фундаментальную истину. Для всех нас, но еще больше для тех, кто много пьет. Когда алкогольные привычки начинают жить собственной жизнью, вытеснение и самообман становятся простейшим способом справиться с возникшей беспомощностью. На какое-то время нет лучшего механизма, чтобы пережить постоянные кризисы, конфузы, невыполненные обещания, угасающие надежды, грызущее чувство вины, нечистую совесть. А еще на какое-то время нет лучшего способа избегать разговоров об этом, то есть инициированных другими людьми попыток разобраться в проблеме. Однако за стратегии самообмана платишь высокую цену. Лишь оглядываясь назад, понимаешь, что платишь собственной психической целостностью.

Вспоминая времена своего пьянства, особенно последние его годы, больше всего я ужасаюсь пережитой тогда крайней утрате самого себя. Чувству диссоциации, расщепления на две сосуществующие личности – пьющую и непьющую. Всегда было две реальности: здесь – отчаяние и депрессия, там – абсолютно нормальная жизнь. Оба аспекта были действительностью, оба «я» бродили тогда по свету, кочевали между Парк-Слоуп и Манхэттеном, а позже между квартирой в берлинском Нойкёльне и офисом в центре города, расставались с любимым человеком, общались с семьей и друзьями, писали тексты под моим именем, переезжали, ходили в магазин, работали, мечтали. Самое главное различие между двумя личностями заключалось в том, что одна, непьющая, догадывалась об огромной проблеме с алкоголем, а другая закрывала на это глаза с большой естественностью и еще большей властью.

За каждую полуправду, каждую ложь, которую рассказываешь себе и другим, платишь внутренней сущностью, пока в какой-то момент не перестаешь понимать, кто ты на самом деле. Каждый спор, который проигрывала непьющая часть меня, каждая попытка вытеснения, которому она потакала, каждая правдивая лишь наполовину история, в которой я себя убеждал, постепенно расшатывали мой внутренний фундамент. Алкоголизм – это всегда еще и болезнь самообладания.

Обманывать себя проще простого, поскольку, как правило, получаешь солидную поддержку. Когда лжешь себе, не бываешь один. О проблемах с алкоголем безмерно врут на коллективном уровне, причем в Германии – буквально повсеместно. Зависимость – антропологическая константа. Исследования последних лет показывают, что она проявляет себя в любой стране и в любую эпоху. Это связано со специфическими способами говорить или не говорить о зависимости.

Различия огромны даже здесь, на «Западе». Например, в Соединенных Штатах – на родине Анонимных Алкоголиков (далее – АА), где спустя почти столетие после сухого закона нахождение на публике в нетрезвом состоянии до сих пор официально карается правовой системой, а бары закрываются не позднее четырех утра и алкоголь можно купить только в определенных лицензированных магазинах, – тема алкоголизма не так табуирована, как в Германии. Более того, благодаря таким фигурам, как гранд-дама ток-шоу Опра Уинфри, рэпер Эминем и британский комик Рассел Брэнд, в последние десятилетия на публичном уровне сформировалась культура диалога о возможных последствиях пьянства, которая демонстрирует большую открытость. Реалити-шоу, где родственники и друзья пытаются наладить жизнь алкозависимых близких или где знаменитости отправляются в реабилитационную клинику, транслируются не только на нишевых каналах. В таких сериалах, как «Мамаша», «Девчонки», «Сумасшедшие», «Карточный домик», «Сестра Джеки», «Оранжевый – хит сезона» или «Блудливая Калифорния», алкозависимые персонажи, реабилитационные клиники и собрания Анонимных Алкоголиков – такая же неотъемлемая часть сюжета, как и в реальной жизни. Безусловно, американская популяризация различных дискурсов зависимости обнаруживает и негативные аспекты – к примеру, культ вовлеченности, который подчас тяжело выносить. Однако сопутствующая дестигматизация колоссально облегчает борьбу с зависимостью.

В Германии подобное обращение с болезнью всё еще совершенно немыслимо – и не только потому, что в публичном пространстве нет людей, подобных Опре Уинфри. У нас разговор о зависимости уже на уровне языка стигматизирован настолько, что исключает любую возможность идентификации – никто не хочет быть «алкоголиком», «страдать зависимостью» или находиться «в завязке», не хочет «бухать» или «опохмеляться», не хочет натворить дел «под градусом», словить «белочку» или испытать на себе «порочный круг». Даже такие группы взаимопомощи, как Союз Креста, Добрые Тамплиеры и Синий Крест, до сих пор имеют в нашей стране преимущественно позорный имидж. У меня часто складывается впечатление, что у нас любят поговорить о пьянстве, но не о его актуальных последствиях. Похоже, на коллективном уровне самообман в Германии более выражен, чем где-либо еще.

Когда бросаешь пить, этот коллективный самообман начинает ужасно раздражать. В настоящее время я веду ежемесячную колонку в газете taz, где рассказываю о своей трезвости и о роли алкоголя в Германии. Я очень благодарен taz за то, что она предоставляет площадку для этой темы. Колонка получила неожиданно большой отклик. Удивительным образом она разделила читательскую аудиторию. В редакцию поступило много трогательных писем и столько же гневных комментариев. Первая полностраничная колонка вышла на газетной полосе с рекламой собственной марки просекко taz в правом нижнем углу. Конечно, так получилось случайно, но это едва ли не жестом концептуального искусства подчеркивало, насколько глубоко укоренился наш коллективный самообман. Несмотря на возражения с моей стороны и со стороны некоторых редакторов, в интернете колонка в основном сопровождается изображениями алкогольных возлияний из соответствующих информагентств. Фотографии демонстрируют полупустые бутылки водки, ярко освещенные бары и печальные сцены опустошения. Их используют все газеты и журналы, когда пишут о болезнях, связанных с употреблением алкоголя. Мотивы можно пересчитать по пальцам. Как правило, это ведет к почти абсурдному разладу между текстом и картинкой: статьи о трезвой жизни иллюстрируются обилием шнапса, колонки об осознанности и заботе о себе – фотографиями пьяных оргий. Все эти образы говорят одно: зависимые напиваются до смерти. В Германии в буквальном смысле слова отсутствует образ трезвости.

Но то была лишь верхушка айсберга. Начав вести эту колонку, я стал регулярно получать рабочие запросы, которые сильно меня задевали. Например, не хочу ли я написать репортаж об Октоберфесте – разумеется, с журналистской фишкой, что я сменю «перспективу» и буду пить со всеми. Будто моя трезвость – какой-то экзотический стиль жизни, который я решил на себя примерить. С подобным невежеством сталкиваешься повсюду. Другой пример – мой опыт покупок на Amazon. С тех пор как я начал заказывать там книги об алкоголизме, они стали вкладывать в заказ щедрые купоны на вино. На каком-нибудь сете кьянти я бы сэкономил аж 50 евро.

Конечно, эти примеры, напоминающие анекдоты из жизни, свидетельствуют не более чем о невежестве той или иной группы людей или – в случае с Amazon – о неудачном программировании алгоритма. Тем не менее они говорят и о том, насколько глубоко пьянство укоренилось в нашей повседневности и как тяжело дается нам обращение с его последствиями.

Мы живем в стране, где люди всегда пили, возделывали виноградники и варили пиво. Мы живем в стране, канцлер которой в телеинтервью о возможной легализации марихуаны³ заявляет, что алкоголь – не наркотик, а лишь вкусовой продукт для смакования, и что в Германии люди выпивают только «бокал за ужином». Мы живем в стране, где самым естественным образом ожидаем, что наши политики тоже пьют, давая нам ощущение, будто они с нами на равных, и смеемся, когда кто-то вроде Йошки Фишера называет Бундестаг «собранием алкоголиков, в порядке вещей разящим шнапсом». Мы живем в стране, где один из самых известных журналистов, попавшись пьяным за рулем, может написать книгу «О выпивке» (Über das Trinken) – и получить на нее хорошие отзывы, – в которой будет без тени иронии утверждать, что у нас здесь действуют культурные силы, пытающиеся запретить алкоголь. Мимоходом объяснять, что «в отношении пьяных общество в принципе проявляет слишком мало понимания», и к тому же со всей серьезностью поучать, что десять вечерних бокалов вина, с учетом одного или двух безалкогольных дней в неделю и достаточным количеством воды между бокалами, совершенно безвредны. Мы живем в стране, где алкоголь облагается гораздо более выгодными налогами, чем другие «вкусовые продукты». В стране, где рекламные кампании в кино, на телевидении и на плакатах предупреждают о растущем потреблении алкоголя среди молодежи, но никто не задается вопросом, как этим молодым людям вообще приходит в голову идея так много пить.

Стало быть, в арсенале у пьющего человека есть целый ряд предрассудков и стратегий отрицания, которые пропагандируются с большой регулярностью: в газетах и журналах, на ток-шоу и в повседневной жизни. Часто можно слышать мнение, что предупреждения о последствиях чрезмерного потребления алкоголя – это самый что ни на есть террор добродетели, специфическая форма ЗОЖ-фанатизма. Многие в любом указании на то, как наше общество обращается с алкоголем, усматривают навязчивую тиранию закомплексованных обывателей, идеологию враждебной к удовольствиям самооптимизации, мир, в котором у людей сначала отняли сигареты, а теперь хотят лишить и алкоголя, чтобы беличье колесо работы и потребления крутилось еще более бесперебойно. На самом же деле совсем не похоже, что пьянство осуждается обществом. Напротив, пугающий образ культуры, враждебной к удовольствиям, контрастирует с обществом, которое с огромным удовольствием пьет. Если захотите развеять сомнения, можете даже не утруждать себя поездкой на следующий Октоберфест. Просто попробуйте на ближайшем корпоративе или дне рождения не пить.