«Любовник леди Чаттерлей / Lady Chatterley's Lover» kitabından alıntılar, sayfa 30
О сокровенном можно слушать либо из уважения к человеческой душе, измученной нескончаемой внутренней борьбой, либо из разумного сочувствия. Ибо даже сатира – одно из проявлений сочувствия. И жизнь наша течет по тому руслу, куда устремляется наше сочувствие и неприятие.
А вообще-то молодость – ужасная пора. Чувствуешь себя старой, как Мафусаил, но что-то внутри щекочет, лишает покоя.
У нас, например, связь, как у разномастных шестеренок, только сцепляемся мы своими воззрениями. А в остальном нас очень мало что связывает. Стоит разъять шестеренки, и мы уже порознь, говорим друг о друге гадости - так заведено у интеллигентов во всем мире.
(Дьюкс)
«…Всё достоинство и цель жизни женщины состояли именно в достижении абсолютной, чистой, и благородной свободы».«Деньги», - сказал он, - «деньги – это род инстинкта. Человеческой натуре свойственно делать деньги. Конечно, это не работа, этого не надо делать и это не фокус, это просто привычка, развивающаяся в вашем характере. Раз начав, вы делаете деньги и продолжаете делать их».«Интеллект может только анализировать и рационализировать. Но дайте ему первенство над всем остальным, и он начнёт критиковать и мертвить всё кругом. По моему это всё, что он может. Но, господи! сегодняшний мир надо критиковать, критиковать не на жизнь, а на смерть. Поэтому будем жить умственной жизнью, и сиять ненавистью, и рвать на кусочки всю эту старую гниль. Но имейте в виду: пока вы просто живёте, вы являетесь органически слитым с жизнью. Как только вы начали жить умственной жизнью, вы разорвали эту связь. Вы - как сорванное яблоко. Вы упали с дерева и тогда логическая необходимость для вас стать злобным, так же как для сорванного яблока естественно стать гнилым».«Но мужчины – не в здравом уме в наши дни. Какой мужчина хотя-бы с небольшой искрой благородства мог взвалить на женщину всю тяжесть жизненной ответственности и оставить её в пустоте?»«Юная жизнь! Такая безстрашная! Такая безстрашная, ибо такая беззащитная. А все взрослые люди всегда так ограничены страхом!»«Это массы. Они не меняются. Индивидуум может выйти из масс. Но это не меняет массы. Они неизменны. Это один из великих факторов социальной науки. Хлеба и зрелищ! Только теперешние школы – скверная замена цирков. Наша ошибка в том, что мы не учли всю важность «зрелищ» в нашей программе – и отравили массы небольшой дозой образования».«И что нам нужно сейчас», - сказал он, - «это бичи, а не мечи. Массами всегда правили и будут править до окончания века. Говорить, что они могут править сами – просто лицемерие и глупый фарс!»
«Подлинная культура позволяет нам придавать слову только ту силу и качество, которые принадлежат нашему сознанию, и спасает нас от буйных и безотчётных физических реакций, могущих разрушить общественные законы приличия. В прошлом человек был слушком туп и груб, чтобы относиться к своему телу и свои физическим отправлениям без того, чтоб не погрязнуть в чисто физических реакциях, которые совершенно подчиняли его себе. В настоящее время мы знаем, что действие не обязательно следует за мыслью. Культура и цивилизация научили нас отделять слово от дела, мысль от действия».«Наше время есть скорее время «обсуждения», чем действия. В прошлом было слишком много действия, особенно в половом отношении, - томительного повторения одного и того-же акта без соответствующей мысли и представления».«Непристойность существует только тогда, когда сознание презирает и боится тела, а тело ненавидит и противится сознанию».«От прежнего чувства страха перед телом и отрицания его существования – эта передовая молодежь вдалась в другую крайность и обращается с телом как с забавной игрушкой, правда иногда неудобной, но из которой можно извлечь некоторое удовольствие прежде, чем она сломается».«Жизнь оправдана только тогда, когда тело и мысль находятся в гармонии, когда между ними есть естественное равновесие и когда они взаимно уважают друг друга».Париж. Апрель 1929 года Д. Лоренс
Я полагаю абсолютной истиной ту мысль, что наш мир, который представляется нам верхним слоем, на самом деле — дно глубокого океана; наши деревья — подводная флора, а мы сами странные покрытые чешуей подводные чудовища, питающиеся морской мелочью вроде креветок. Только изредка воспарит душа, пробившись сквозь толщу воды в царство эфира, чтобы глотнуть живительного воздуха. Я уверен, то, чем мы дышим, — морская вода, а мужчины и женщины — разновидности глубоководных рыб.
Иногда душа, как птица, выпархивает-в экстазе на свет Божий после длительного разбоя в подводных глубинах. Такова уж видно наша планида — заглотив добычу, всплыть наверх и улететь в чистейшие эфирные сферы, позабыв на время воды древнего Океана.
Смеркалось; она быстро шла домой, и окружающий мир казался ей сном: деревья качались, точно корабли на волнах, ставшие на якорь; крутой склон, ведущий к, дому, горбатился, как огромный медведь.
И виновата не женщина, не любовь, даже не влечение плоти. Виновата жизнь, что вокруг: злобные электрические огни, адский шум и лязг машин. В царстве жадных механизмов и механической жадности, там, где слепит свет, льется раскаленный металл, оглушает шум улиц, и живет страшное чудовище, виновное во всех бедах, изничтожающее всех и вся, кто смеет не подчиниться. Скоро изничтожится и этот лес, и не взойдут больше по весне колокольчики. Все хрупкие, нежные создания природы обратятся в пепел под огненной струей металла.
Общество ужасно, оно словно обезумело. Да, цивилизованное общество обезумело. Люди, как маньяки, охотятся за деньгами да за любовью. На первом месте с большим отрывом — деньги. И каждый тщится преуспеть, замкнувшись в своей одержимости деньгами и любовью.
В Рагби приехали Томми Дьюкс и еще один их приятель, Гарри Уинтерслоу, и Джек Стрейнджуэйз с женой Оливией. Болтали о пустяках (ведь только в кругу «закадычных» шел серьезный разговор), плохая погода лишь усугубляла скуку. Можно было лишь поиграть на бильярде, да потанцевать под механическое пианино.
Оливия стала рассказывать о книге про будущее, которую читала. Детей будут выращивать в колбах, и женщин «обезопасят» от беременности.
— Как это замечательно! — восторгалась она. — Женщина, наконец, сможет жить независимо.
Ее муж хотел детей, она же была против.
— И вы бы захотели «обезопаситься»? — неприятно усмехнувшись, спросил Уинтерслоу.
— Меня, судя по всему, и так природа обезопасила, — ответила Оливия. — Во всяком случае, у грядущих поколений будет побольше здравого смысла и женщине не придется опускаться до своего «природного предназначения».
— Тогда, может, стоит их всех вообще поднять за облака, пусть себе летят подальше, — предложил Дьюкс.
— Думается, достаточно развитая цивилизация упразднит многие несовершенства наших организмов, — заговорил Клиффорд. — Взять, к примеру, любовь, это лишь помеха. Думаю, что она отомрет, раз детей в пробирках будут выращивать.
— Ну уж нет! — воскликнула Оливия. — Любовь еще больше радости будет приносить.
— Случись, любовь отомрет, — раздумчиво сказала леди Беннерли, — непременно будет что-то вместо нее. Может, морфием увлекаться начнут. Представьте: вы дышите воздухом с добавкой морфина. Как это взбодрит!
— А по субботам по указу правительства в воздух добавят эфир — для всеобщего веселья в выходной, — вставил Джек. — Все бы ничего, да только вообразите, какими мы будем в среду.
— Пока способен забыть о теле, ты счастлив, — заявила леди Беннерли. — А напомнит оно о себе, и ты несчастнейший из несчастных. Если в цивилизации вообще есть какой-то смысл, она должна помочь нам забыть о теле. И тогда время пролетит незаметно и счастливо.
— Пора нам вообще избавиться от тел, — сказал Уинтерслоу. — Давно уж человеку нужно усовершенствовать себя, особенно физическую оболочку.
— И превратиться в облако, как дымок от сигареты, — улыбнулась Конни.
— Ничего подобного не случится, — заверил их Дьюкс. — Развалится наш балаганчик, только и всего. Цивилизации нашей грозит упадок. И падать ей в бездонную пропасть. Поверьте мне, лишь крепкий фаллос станет мостом к спасению.
— Ах, генерал, докажите! Свершите невозможное! — воскликнула Оливия.
— Погибнет наш мир, — вздохнула тетушка Ева.
— И что же потом? — спросил Клиффорд.
— Понятия не имею, но что-нибудь да будет, — успокоила его старушка.
— Конни предрекает, что люди превратятся в дым, Оливия — что детей станут растить в пробирках, а женщин избавят от тягот, Дьюкс верит, что фаллос станет мостом в будущее. А каким же оно будет на самом деле? — задумчиво проговорил Клиффорд.
— Не ломай голову! С сегодняшним бы днем разобраться! — нетерпеливо бросила Оливия. — Побыстрей бы родильную пробирку изобрели да нас, женщин, избавили.
— А вдруг в новой цивилизации будут жить настоящие мужчины, умные, здоровые телом и духом, и красивые, под стать мужчинам, женщины? — предположил Томми. — Ведь они как небо от земли будут отличаться от нас! Разве мы мужчины? И что в женщинах женского? Мы — лишь примитивные мыслящие устройства, так сказать, механико-интеллектуальные модели. Но ведь придет время и для подлинных мужчин и женщин, которые сменят нас — кучку болванчиков с умственным развитием дошколят. Вот это было бы воистину удивительно, похлеще, чем люди-облака или пробирочные дети.
— Когда речь заходит о настоящих женщинах, я умолкаю, — прощебетала Оливия.
— Да, в нас ничто не может привлекать, разве только крепость души, — обронил Уинтерслоу.
— Верно, крепость привлекает, — пробормотал Джек и допил виски с содовой.
— Только ли души? А я хочу, чтоб вслед за душой обессмертилось и тело! — потребовал Дьюкс. — Так оно и будет со временем. Когда мы хоть чуточку сдвинем с места нашу рассудочность, откажемся от денег и всякой чепухи. И наступит демократия, но не мелкого своекорыстия, а свободного общения.
