Она шепчет что-то в свой телефон
Бледно-печальная, странно одетая.
Она ждет, что он обнимет ее за плечи,
Но он, к сожалению, не знает этого
Его бабочки не летают в Бруклин,
Ее кошки не заходят в Манхэттен
Возьми для нее мокиято без сахара
Только молчи, что это я тебе посоветовал.
Все они были похожи на маленькие сердца. Не такие, как в детских книжках. Нет. Почти настоящие. Но без крови, конечно. Мы же не в мясной лавке.
Сердца росли на небольшом дереве, прямо на её подоконнике. Окно выходило на шумную четырнадцатую стрит и не открывалось с прошлого августа. Кто подарил ей это сердечное дерево в скромной керамике цвета пепла, она и не помнила. Она ведь была очень странной девушкой, я разве не говорил?
Она работала в кофейне на девятой авеню, недалеко от Пейн Стейшн. Высокие серые потолки, узкие двери, хороший кофе и немного свежих пирожных в стеклянной витрине, их каждое утро привозил пожилой мексиканец на своем старом Шевроле Экспресс. Ну, знаешь, такой обыкновенный непримечательный серый фургончик, вечный спутник пожилых мексиканцев.
Она открывала кофейню утром, в семь и закрывала около пяти, вечером. Когда обитатели офисов перетекали из своих стеклянно-серых опенспейсов в тесные вагоны нью-йоркской подземки. Каждый день одинаков, каждый вторник похож на четверг, а понедельник не отличить от среды. Да, у всех нас такие истории. Правда?
Кстати, она не помнила истории большинства вещей, которые её окружали.
Вот например, ее байк. Винтажный синий Shwinn с коричневым потертым седлом, старомодным рулём и битыми желтыми накладками на педалях. Откуда он взялся? Она не помнила. И я скажу тебе больше. Она не знала. Не хотела знать этого. Один из соседей – ребят, которые снимали комнаты на третьем этаже в ее доме (вечно они меняются, невозможно запомнить ни лица, ни имена), восхитился однажды состоянием этого синего Shwinn. 68-69 год, кажется так сказал он. И предложил 250. Прямо здесь и сейчас. За ее старый поскрипывающий велосипед. С одной скоростью. Она подняла глаза на этого веселого двадцатилетнего мальчишку. Подняла свои непереносимо синие глаза, в которых можно было пропасть навсегда, если только ты сумеешь привлечь их внимание. Подняла и спросила тихо: – "Зачем?"
У неё нет другого, понимаешь? У неё нет Амазон, Волмарт, Ибэй. И есть ежедневный маршрут на поскрипывающем синем Shwinn.
Теперь ты знаешь о ней чуть больше. Но всё-таки не понимаешь, почему я об этом начал. Старый байк, кофейня в бесконечно высоком офисном здании с гранитным фасадом из сороковых прошлого века. Я напомню. Дело в том дереве. Дереве на подоконнике. Не больше двух с половиной футов. Несколько веток и на каждой ветке по два-три маленьких сердца.
У неё не было никакого графика, никакого плана. Просто однажды она брала ножницы и срезала одно из сердец. Клянусь, я видел как срез мгновенно становился красным. Темно-красным. Как томатная паста Heinz. Через несколько минут срез чернел и больше не блестел. А она складывала маленькое горячее сердце (совсем как настоящее, только меньше) в бурый бумажный крафт конверт. Складывала, обернув в серую рыхлую бумагу. Заклеивала конверт и подписывала черным маркером адрес. Маленькие ровные печатные буквы. Небольшой наклон. Так уже не пишут. Не говори. Я знаю, а вот она не знает. И пишет именно так.
Кому и зачем она отправляет этот конверт? Кто его ждёт и ждёт ли? Я не знаю. Я знаю, что когда ножницы в ее тонкой, с лёгким прозрачным рисунком вен, руке срезают сердце, она вздрагивает. Иногда мне кажется, что ей очень больно. Но она молчит. Всегда. И только прикусывает нижнюю губу. Ты увидишь этот след на следующее утро, если конечно встанешь в шесть и встретишь ее, выходящую из подъезда. В кофейню. Куда же ещё она может ехать на своем стареньком Shwinn?
А что насчёт сердца, вчера в конверте? Знаешь, ты проверь в своем почтовом ящике. Может быть, узнаешь все и без меня. Сегодня. Сейчас.
Маленькое и горячее. Совсем не похожее на смешные красные сердечки в детских книжках. В буром крафт конверте.
Коробка с вещами оказалась на тротуаре. На самом краю. Так принято в Большом городе. То, что тебе не нужно, может кому-то пригодиться.
Коробка с любимой кружкой ее бойфренда, с двумя смешными шляпами из Техаса, которые сейчас ей уже не казались смешными. С белыми новыми Найками, на которые она случайно пролила кофе и не собралась очистить. И еще несколькими, не имеющими значения вещами. Среди этих вещей лежал маленький плюшевый зверек. Синего цвета, в меру пушистый. С милыми стеклянными глазками. Откуда этот чудак взялся в ее вещах она не помнила, и, кажется, она даже не собиралась класть его в коробку. Так вышло. Как многое в жизни. Как то, что они разъехались.
Ей нужно больше времени уделять работе. Она это твердо сказала. Их отношения за последние полгода потеряли яркость, резкость. Потускнели. Все больше недосказанного. Все больше равнодушной тишины. И когда их маленькая квартирка на седьмой стрит переполнилась тишиной, она решила, что карьера – это то, что ей нужно на самом деле. Обычно, когда появляется что-то очень новое и нужное, образуется и что-то старое ненужное. Равновесие. Это так называется, ты знаешь.
Плюшевый зверек выбрался из коробки через полчаса. Стемнело. Никто не заинтересовался их картонной коробкой. Завтра утром большая мусорная машина заберет их коробку. Сдавит гидравлическим прессом в своем стальном черном кузове. Это будет конец. Конец белых почти новеньких Найков, конец любимой кружки. Конец пары непрочитанных книжек. И конец маленького плюшевого зверька, которому даже забыли придумать имя. Зверек присел на краю коробки.
Моросил мелкий почти невидимый дождь. Большой город в сумерках терял краски. А дождь стирал все оставшееся. Серый большой город. Где-то рядом звучала испанская музыка. На перекрестке авеню Б и седьмой стрит громко ругался в пустоту мокрого парка одинокий бездомный. Со своей тележкой из супермаркета, на которой была свалена груда вещей, он походил на персонажа фильмов про конец света. Грязный. С грязными словами. Сейчас он пройдет мимо. Пороется своими грязными грубыми руками в коробке в поисках того, что можно в воскресенье продать на блошином рынке на 14-й стрит. Возможно он возьмет Найки и техасские шляпы и весы без батареек, пожалуй.
Бездомный наркоман прошел мимо. Его грязные руки только слегка поворошили содержимое коробки. Оставив жирные отпечатки пальцев на белой кружке, он ушел. Его не интересовали вещи в размокшей коробке. Ему было нужно кое-что другое. Кое-что жгучее и расслабляющее. То, что никто не оставляет на перекрестках "for free". То что по утрам он почти не скрываясь колет себе в предплечье. Крошечным шприцом. Крошечное жгучее счастье.
Когда стало совсем темно, страшно и холодно. Когда края коробки, совсем промокшие под моросящим дождем, стали расползаться по бетону тротуара, маленький выброшенный и уже совсем не пушистый зверек обратился к свечке. Свечка была совсем новая, в высоком стеклянном стакане. Годная, в общем-то в любом хозяйстве, она случайно оказалась в размокшей коробке на улице. Случайно.
– Свечка, ты можешь немного погореть? Немного согреть нас всех? – ненужный игрушечный зверек знал, что жизнь свечки коротка. Несколько часов. Знал, что глупо их тратить на такую бестолковую компанию. Зверек был не таким юным и наивным, как казался.
И свечка была не вчера куплена в Волмарте. Я не знаю, почему она согласилась. Может мерзкие прикосновения бродяги? Дело в них? Не важно.
– У нас нет огня – просто сказала свеча – Я не смогу сама. И она замолчала. Задумалась об огне, наверное. Прикосновение которого обжигает. Но что стоит жизнь свечи без прикосновения огня? – “Без любви?” – спросишь ты меня. Но я ничего не понимаю в любви. Не об этом сейчас.
Зверек помолчал и сказал: – "Я много часов провел под подушкой. Там было очень тепло и нежно. Мне кажется, во мне есть немного огня. Искорка, должно быть"
Свечка кивнула и зверек подошел к ней, сел рядом и потянулся к ней всем своим теплом, которое он собрал, которое, как ему казалось, было внутри его ненужной груди. Огонек затрепетал. Свечка вздрогнула. Огонь. Огонь – это то, что нужно с сырой бесцветной темноте Большого города.
Любимая в прошлом чашка, весы без батареек и белые почти новые Найки потянулись к огню и свету.
Ненадолго. Но кто из них знает, что такое надолго? И ты не знаешь.
“Нравлюсь? Ну и присядь, не стой”. – Ты не оглядываешься. Ты ведь одна пришла сегодня. Да и не то чтобы только сегодня. Ты вообще одна. И сегодня – это не исключение. Правило. Правильно? Значит, кто-то за спиной. Непривычно, но хорошо. Знакомиться будем?
Это все МоМА (Museum of Modern Art). Запомни или запиши: такой музей художников, рисующих километры водяных лилий, перевернутых женщин с ведрами, нескладные голубые тени у бассейна и красные студий без перспектив.
Говорю все это не для тебя, конечно, ты и так знаешь. 53-th street, пара кварталов до F-train и так далее.
Далее четвертый этаж. Поднимайся, не задерживайся. Этаж, который начинается с экспрессионистов, с двух бешеных псов Тамайо, что тебя всегда немного пугают.
Все, теперь молчи. Не отвечай, не оглядывайся и не пугай этих мальчиков, они так трогательно держатся за руки. Мне они тоже нравятся. Черненький чуть больше.
Я здесь. Не смотри в глаза, пожалуйста. Да, тигр, полосы на шкуре скручиваются вместе с травой, деревьями и небом в бесконечную спираль. Очень, очень много деталей, и очень мало смысла. Один только тигр. Но не отойти.
Ты знаешь, возле тигра постоянно целуются. Не знаешь только отчего. И я не скажу тебе об этом.
Ты все-таки присела на кожаную твердую кушетку. Я чувствую, ты здесь и сейчас. И совершенно не понимаешь, о чем я. А я о своей присказке. О здесь и о сейчас тоже. Я как ты. Думаешь, ты настоящая? Думаешь, я настоящий? И, пожалуйста, забудь про Борхеса. Мы не будем меняться местами. Ты не станешь нарисованным тигром, а я не стану медленно стареющей украинской эмигранткой. Тебе не нравится слово "медленно"? Эмигрантка? И мне не нравится. Вот мальчики ничего. Тот, черненький, как считаешь?
Конечно, ты знаешь, что я шучу. Но все же, чувствуешь разницу между старой и стареющей? Годы имеют значение. Ты по-прежнему думаешь, что я у тебя в голове? Не знаю, кого из нас это касается, но тебя я касаться не буду. Не сегодня. Не здесь и не сейчас. Просто поговори со мной. Трудно быть восьмидесятилетним тигром. Такому игривому сюжету больше подходит тигренок. Хочешь встать? Хорошо. Иди. И возвращайся завтра. Завтра у нас снова будут здесь и сейчас. Они в соседнем зале. В компании музыкантов Пикассо. И может быть завтра я коснусь мягкой тяжелой лапой твоей шеи. Там, где заканчиваются твои короткие темные волосы. Там очень нежно.
Ты вздрогнешь. Я улыбнусь. Ты боишься улыбающихся тигров? И не напрасно. Я знаю. Старые тигры разбираются в таких вещах. Поверь мне. А теперь уходи. Завтра. Возвращайся завтра. Это очень скоро.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.