© Дмитрий Гладкий, 2013
Матери и отцу посвящаю
Плыл смуглый день, –
Блаженное крыло,
Ещё не резавшее трепетного неба.
Что твой зрачок, цвела его сирень,
Текло с булыжника запревшее тепло,
Как из нутра ржаной буханки хлеба.
Его запомню, пробуя на зуб
Чеканный лик стареющей эпохи, –
Всё это было и пришло довоплотиться,
Как слово – лишь очерчено у губ,
Ещё не молвится, – но в судорожном вдохе
Уже к неотвратимости стремится.
Плыл смуглый день. Он был как негатив.
Хрупка и призрачна была его реальность, –
Как будто время, бег остановив,
Свою осознавало театральность.
На берегу расслабленных небес
Резвился Будда, на татарина похожий,
Под млечных высей вязкий полонез
Верша земной закон один и тот же:
Беспечно звёздами играть – удел мужчин,
А женщинам дано стреножить вечность,
Чтоб янтарём густеющих причин
Скрепить добротно следствий бесконечность.
Плыл смуглый день. Корицы аромат,
Как пьяница, по улицам шатался.
Навылет ласточкой простреленный закат
Аортой обескровленной казался.
О, эта странная способность пустоты
К себе манить и от себя отталкивать,
И размечать грядущего черты,
И забытьё минувшего оплакивать.
А это странное дыхание любви, –
Кому вино, кому венец терновый…
Жизнь узнаваньем смерти назови
И постигай закон её суровый:
Кого ты любишь, тот всего верней
Тебя убьёт из лучших побуждений,
Хоть жизнь и смерть прекрасней всех идей,
Куда как краше всех о них суждений.
Плыл смуглый день. На стареньком шнурке
Слепая лампочка, как висельник, качалась,
В печной трубе, как муха в кулаке,
Метался ветер, и тогда казалось,
Что истины уходят второпях.
Так – налегке, в цветном, – не по погоде,
Помедлив чуть в распахнутых дверях,
Лишь только женщины любимые уходят.
Я в себе заплутал, заблудился, остался,
теперь бы прижиться.
Беспричинности счастья начал бояться
с рассветом,
но зато смастерил из своих удивлений
воздушного змея, –
пусть послужит балбес на посылках
у звёзд придорожных.
Смаковать пасторальность закатов – вот всё, что я
делать умею,
отмечая ушедшие дни запятыми,
да спасибо уже и на этом…
Мне б ещё молчаливо взрослеть
у своих пиджаков научиться
и не помнить о прежних ошибках,
о триумфах не помнить о прошлых.
Всего-то и нажил – боль в висках от душистого
терпкого слова,
от бесплодной работы – примирять,
сочленять имена и явления.
Вот что такое любовь! А вовсе не поиск
сакрального смысла божественной сути,
пути к абсолютной гармонии с миром,
не сострадание…
Простые мечты гедониста,
эти юркие шарики ртути
в пёстрой вышивке бесполезных метафор,
цитат и сравнений,
тёплый храм неуклюжих наитий
и добрых иллюзий основа,
где совсем не нужны, не важны
отношения бытия и сознания!
Забавно: сложней самого человека
оказался процесс его описания.
Если Господь мне когда-то внимание окажет,
за себя я не стану молить,
я спрошу у него разве только:
сильно ли он раздосадован
и сделал бы всё это заново, зная,
что «образ» его и «подобие»
автопародией выйдет настолько?
Впрочем, важней этих знаний,
чтобы был кто-то рядом, кто скажет:
«Ты метался во сне и стонал, и звал маму».
И простые любви заклинания
запятую настойчиво просят.
Allegri. Опять запятая.
Наталье Гладкой
Охапку опавших листьев –
Жёлтых, красных и палевых
Ты приносишь в горсти.
И не нужно грустить,
Если кончится жизнь,
Но что будем с тобою носить,
Когда кончится осень?
Мы тогда её вместе попросим…
Скажем так: – Госпожа,
Твоего удалого пошива
Нам нужны кружевные одежды.
Они в жанре ушедшей эпохи!
Мы совсем не хотим рубежа,
И хоть жизнь по сути паршива,
Мы так любим те жалкие крохи,
Что клюём из карманов надежды!
Скажем так: – Нам идут твои павшие листья,
И неважно совсем, что из них мы сошьём, –
Мы в мольберте твоем как засохшие кисти –
Даже памятью красок умерших живём.
Не обидь меня, стрекозушка, Психея.
Не забрось… Кто как не я
твоим песенкам гнезда совьёт из шалфея
да мяты, да чёрной полыни?!
Не забудь меня, вдовушка, синица.
Разлюби, да не забывай –
сбросят эльфы на зиму крылышки –
соберу тебе урожай.
Одурачь меня, слово медовое,
схорони под кленовым листом, но оставь
всем, кого я любил неусердно,
мои крылья, вкус ветра, запах полыни…
Нынче осень так вальяжна,
Будто нету ей конца!
Клёнов ржавые плюмажи
Всё мелькают у лица.
И смущённую улыбку
Прячет юный век в глазах,
Новой правды воздух зыбкий
Поглощая второпях.
Звёзд колючих бормотанье,
И под ними – как в бреду –
На заветное свиданье
Я опять во сне иду…
Я встречаюсь сам с собою –
Разминуться тороплюсь.
То ли время нынче злое,
То ли сам себя боюсь.
То ли жизнь поторопилась
Написать такой сюжет,
Где играет божья милость,
А меня в той пьесе нет.
Я прикормил с ладони эту осень.
В её зрачке не страшно утонуть,
Но плещется пока на мачтах сосен,
Мой парус обветшалый, Млечный путь.
Хоть и живу пугливыми словами,
Не верю женщинам, газетам и врачам,
На ощупь мыслю, пью вино с врагами,
Но тайну смысла придаю вещам!
Зубрю «не быть» лукавую науку, –
Дилемма Гамлета мне кажется смешной:
Из рабства лени прорастут от скуки
И счастье ремесла, и мудрости покой.
Век прохожу у жизни в недомерках, –
За радость скромную туманно говорить
Овеществленья липкая поверка
Меня заставит по счетам платить.
И пусть я пасынок общественного блуда,
Щенячьей радостью душа моя горда:
Что не способна сноровисто, как Иуда,
Чужой судьбой обогатиться без труда.
Сегодня воздух был прозрачнее алмаза:
Густеть не торопился он, покуда
Художница, подросток большеглазый
В осеннем парке сокрушалась над этюдом.
Там дворник брёл с лицом Хемингуэя,
Метлой неспешно разгребая листья.
Он был чужим на этой акварели,
И потому не поддавался кисти.
А тут – американцы из посольства –
Галдящей стайкой двигались с обеда.
Их вздорный щебет и самодовольство
Так вовсе отвлекали от сюжета.
А поравнявшись с дворником усталым,
Они оглядывались после удивлённо,
И к мнению пришли, что этот малый
Кого-то им напомнил отдалённо.
О, как ты беден в тщетности своей
словами передать витийство цвета:
глазастый изумруд шального лета
и золота расплав перед рассветом,
и охру скромную веснушчатых полей.
Останься верным бедности своей!
Повадки сводницы люби в своей судьбе:
она сведёт тебя с вечернею звездою,
с надеждой, ключевой водою,
с листом кленовым, счастьем и бедою,
чтоб обернулось всё пережитое
глазами детскими пытливыми к тебе…
Характер сводницы ты чти в своей судьбе.
Да будет как земля душа твоя проста,
что неповинна в зле и в благодати,
но всякий раз становится крылатой
любою лептой, равно как утратой.
Так птица пред землёй не виновата,
что ей протягивают руки небеса.
Мельтешеньем занавесок, суматохой звуков
день уходит как довесок утренних окурков.
Будет завтра. Подмигнувши глазиком мускатным,
день со мною бить баклуши станет виновато.
Маленький, но гордый, глупенький, но смелый,
я поля его кроссвордов разгадать сумел бы.
Мельтешеньем занавесок, суматохой звуков
День уходит в арабесках трепетных рисунков.
Кем я только не был за любви краюшку,
Да за каплю неба… Впрочем, всё – баклушки.
День уходит в суматохе, в славной кутерьме.
И куда мне, крохе? Что ему ко мне?..
Я начал книгу жизнь тому назад,
И вот уже пора поставить точку,
И скорым поездом к концу подходит строчка,
И вот уж отправление гудят.
Я эту станцию покину навсегда,
Чтобы вовек сюда не возвращаться, –
С самим собой чтоб вдруг не повстречаться,
Да повидать иные города.
А кто сюда приедет в первый раз,
Где, что, да как – не спрашивайте совета.
Вопросы ваши, – ваши и ответы.
А я уехал. Вот и весь рассказ.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.