Деревья медленно и с достоинством роняли золотые листья на мраморные ступени, к подножию статуи Поэзии. Поэзия, прекрасная мраморная женщина в хитоне, увенчанная лавровым венком, держала в поднятых руках Лиру, на струнах которой сияло в золотых лучах осеннего солнца человеческое сердце.
Здание Академии возвышалось на холме подобно античному храму, белыми колоннами напоминая афинский Акрополь. Казалось, стоит обернуться назад, и увидишь бескрайнее голубое море, услышишь, как оно тихим шепотом читает гекзаметры прибрежному песку, и в восторге воскликнешь: «Таласса!» Конечно, никакого моря здесь не было, но удаленность этого места от города с его шумными магистралями погружала в другой океан – воздушный.
Свежий осенний ветерок приятно холодил щеки. Ирина поплотнее запахнула на шее легкий сиреневый шарфик. Она пришла, похоже, слишком рано: не слышно было голосов, никто не прогуливался, вдохновенно жестикулируя, по парку, под сенью быстро терявших листву лип. Девушка поднялась по широким мраморным ступеням, но перед дверями остановилась и поймала себя на том, что поворачивается полюбоваться открывающимся видом – это уже стало для нее своего рода ритуалом.
Вид был прекрасен. Вдали рассеивалась утренняя дымка, словно кто-то нетерпеливо протирал запотевшее стекло, и сквозь него проступали силуэты изящных зданий, виадуки скоростных шоссе, высокие шпили аэровокзалов и огромный сияющий серебром купол Всеобщего Храма. Город был по-античному гармоничен и совершенен, пропитан поэзией современности. Покинув его утром, Ирина каждый вечер возвращалась обратно, хотя путь в один конец занимал у нее около часа. Проще было бы жить неподалеку от Академии, в двух симметрично обрамлявших широкую липовую аллею зданиях, где предлагались квартиры профессорам, лекторам и поэтам, но девушка предпочитала шумную городскую жизнь тихой отрешенности Академического Холма.
Ирина повернулась и вошла в Атриум. На нее повеяло ароматным теплом: работали кондиционеры, спрятанные за тяжелыми ткаными занавесями, и от движения воздуха легко шуршали жесткие листья пальм. Девушка вздохнула – никаких шансов встретить Иллариона. Это тоже было ритуалом, «суеверием», как сказали бы предки: если первым человеком, которого она встретит утром в Академии, будет Илларион Серебров, то день сложится радостно. Тишайший внутренний голос робко пытался пояснить, что вся эта радость возникала уже просто оттого, что она слышала бархатный голос, которым он произносил свое приветствие, видела его милую, немного задумчивую улыбку. В темных глазах молодого человека всегда таилась некая отрешенность, а порой мелькала легкая грусть. Такими же были и его стихи – задумчивыми, немного печальными и неземными. Девушки, слушая их, чувствовали, как на глазах выступают слезы.
В аудиторию, где должна состояться лекция, идти было рано. Ирина поднялась на второй этаж и, минуя Главный Зал, прошла в Библиотеку. В высокие окна лился солнечный свет, и застывшие на полках фолианты неодобрительно взирали на того, кто решил извлечь одного из них из уютной темной ячейки. Ирина села за свой любимый столик, открыла электронный ящик-библиотекарь и, быстро постучав по клавишам, выбила: «Журнал по литературе, наукам и библиографии» за 1913 год, под редакцией М.О. Вольфа». Длинная лента транспортера тихо загудела, вдалеке щелкнула дверца ячейки, и к Ирине тихо поплыл старый журнал двухвековой давности. Осторожно взяв его в руки, Ирина нашла то, что хотела – анкету «Интересуется ли наша публика новейшей русской поэзией?» К сегодняшнему семинару девушка готовила доклад о русской поэзии начала двадцатого века.
«Интересно, из 3429 опрошенных поэзией не интересуется 81 человек, но современную им русскую поэзию не признает гораздо больше – собственно, почти все, кроме шестисот человек, – считая ее оторванной от реальной жизни, напыщенной и уродливой. И при этом наиболее выдающимися поэтами опрошенные признали Бальмонта, Якубовича и Фофанова! Бальмонт – еще куда и шло, но никакого Якубовича я вовсе не знаю, а про Фофанова, возможно, и слышала, но никогда не читала ни одного его стихотворения. А вот любимого мною Гумилева словно вообще не существует, его не упомянул ни один человек».
Ирина, быстро водя серебристым карандашиком по экрану записной книжки, написала вывод: «Читатели начала двадцатого века увлекались скорее модными, чем действительно талантливыми стихами. То обстоятельство, что среди анкетируемых было много простых людей, отразилось на отрицательном отношении к футуристам и модернистам. Многие поэты обнаруживают незнание теории поэзии и не могут в должной мере проявить свои дарования, коверкая русский язык, демонстрируя узость общекультурного кругозора и неразвитый вкус».
За спиной Ирины раздались легкие шаги, повеяло ароматом «Утренней звезды». Так появлялась только ее лучшая подруга Нина Этуаль. Положив узкие ладони Ирине на плечи, Нина, не здороваясь, зашептала ей в ухо:
– Сегодня вечером в Римском Зале будет читать свои стихи Илларион. Пойдем?
– Ты же знаешь – у нас вечером занятие по японским танцам, – так же шепотом и тоже не здороваясь отвечала Ирина.
– Мы успеем, чтения начнутся позднее.
– Тогда я не попаду на последний аэробус.
– Не беда, переночуешь у меня.
Ирина без колебаний согласилась – что могло сравниться с удовольствием слышать бархатный голос Иллариона, декламирующего свои стихи!
– Вот и чудесно! – обрадовалась Нина. – Пойдем в аудиторию, сейчас начнется семинар, Вольский уже приехал. Ты, кажется, сегодня выступаешь с докладом?
Профессора Илью Вольского в Академии уважали и побаивались. Этот представительный мужчина с белокурой бородой и русалочьими глазами обожествлял Поэзию и требовал от всех безусловного перед нею преклонения, превосходного знания всех ее тонкостей. Одна неверно сказанная студентом фраза могла на целый день ввергнуть профессора в состояние трагической задумчивости.
Подруги легко сбежали по лестнице, раскланиваясь с многочисленными коллегами, уже заполнившими залы и коридоры. На плечах всех девушек легкими сиреневыми облачками лежали прозрачные шарфики, а у молодых людей на шее топорщились сиреневые галстуки – так студенты Академии подчеркивали свою принадлежность к этому учебному заведению.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.