Редактор Наталия Гастева
Редактор Юлия Стоун
Иллюстратор Елена Гурович
Дизайнер обложки Наталия Коган
Фотограф Игорь Шрайбман
Фотограф Наташа Майко
© Елена Улановская, 2020
© Елена Гурович, иллюстрации, 2020
© Наталия Коган, дизайн обложки, 2020
© Игорь Шрайбман, фотографии, 2020
© Наташа Майко, фотографии, 2020
ISBN 978-5-4498-9922-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Маленькая площадь перед портом Хайфы была плотно заполнена людьми. Постороннему наблюдателю картина на первый взгляд могла показаться вполне мирной: женщины и дети с чемоданами, баулами, сумками, ожидающие посадки на судно, чтобы отправиться в круиз по маршруту Израиль – Греция – Израиль. Все так и выглядело бы, если б не гнетущая тишина (все, даже дети, разговаривали только шёпотом), полное отсутствие в толпе мужчин и оцепление в виде моджахедов с автоматами Калашникова.
Эти бойцы специальных сборных мусульманских отрядов своим экзотическим видом вызывали в памяти старые советские фильмы о революционной борьбе в среднеазиатских республиках или более близкие к нашим дням события времен войны в Афганистане. А люди, собравшиеся на площади, даже человеку с менее богатым, чем у Алины, воображением, напоминали толпу евреев, ожидающих отправки в концлагерь.
На самом деле все было не так плохо, если на войне вообще может быть «не так плохо». По договоренности с ООН мирных жителей надлежало эвакуировать из районов, находящихся под контролем моджахедов, и только после этого можно было начинать «разборки». Весь север Израиля, включая Хайфу, был сдан без боя сборным мусульманским отрядам, тоже по договоренности с ООН и по личному указанию президента США (правительство Израиля уже давно не имело права голоса в таких вопросах). Регулярная армия Израиля, куда были мобилизованы все мужчины от семнадцати до шестидесяти лет, стояла около Тель-Авива, в ста километрах от Хайфы. Вследствие этого вопросами эвакуации населения в Хайфе и на севере занимались моджахеды.
Алина ни за что не снялась бы с места по собственной воле, ведь у нее в армии два сына, муж, брат и даже отец, записавшийся в отряд гражданской обороны. Но младшим детям оставаться в зоне боевых действий нельзя – пришлось собирать чемоданы…
На первом корабле отправлялись только женщины с детьми. Пропуска Алине и ее подруге Оксане помогла оформить Луиза – арабка-христианка, которая работала в угловом доме неподалеку от бывшего офиса Алины. Луиза организовала центр по борьбе с абортами в помещении бывшего бара с «девочками» для иностранных моряков, которым когда-то заправлял Гоша, старинный приятель Алины. Муж Луизы Анжело был крупным портовым начальником и пользовался некоторым доверием новоявленной власти как человек, говоривший на их языке, хотя и был «иноверцем».
Сейчас Луиза с двумя младшими детьми (старший был мобилизован в подразделение гражданской обороны) находилась метров на пятьдесят ближе к кораблю и энергично сигналила им, пытаясь что-то показать на пальцах. Алина шепнула стоявшей рядом Оксане, которая сжимала плечо своего Давидика побелевшими от напряжения пальцами, чтобы та никуда без нее не двигалась и смотрела за чемоданами, сама же стала продираться сквозь чащу тел и багажа к Луизе, боясь хоть на секунду выпустить в этой толкучке руки детей.
Через несколько минут она слушала взволнованный шепот Луизы, мешавшей от волнения иврит с арабским: Анжело передал записку, что христианская миссия в Израиле, Русская православная церковь и российский консул получили разрешение вывезти своих людей самолетами: кого в Грецию, кого в Россию; здесь останутся только евреи, и – тут Луиза судорожно всхлипнула и прикрыла рот углом платка – он своими ушами слышал, как два высоких чина из моджахедов говорили между собой, что будто бы корабль будет взорван, как только выйдет в нейтральные воды.
Развернувшись на одеревеневших ногах, Алина посмотрела на Оксану. Та издали показывала ей какой-то розовый бланк, только что полученный от охранника. Точно такой же бланк был в руках у Луизы. Алина несколько секунд пыталась прочесть написанное, строчки расплывались перед глазами – наконец, она поняла, что это арабская вязь. Луиза перевела:
– Вот, видишь: это моя фамилия, это религиозная принадлежность, это количество детей до 16 лет…
Пропуска, видимо, делались в спешке: фамилии и имена детей вписывать было некогда, количество детей проставили цифрами и – какая удача! – римскими: две палочки.
– Подержи сумку… – Алина начала расстегивать блузку.
Луиза округлившимися глазами смотрела на эти манипуляции в полной уверенности, что Алина тронулась умом. Не тратя времени на объяснение, Алина отстегнула булавку в подкладке лифчика (бабушкина школа) и достала сшитый из капронового чулка мешочек с золотыми украшениями: не королевские подвески, конечно, и не наследственные бриллианты – так, колечки да сережки, подаренные бывшим возлюбленным, а теперь мужем на дни рождения и прочие торжественные даты. Она быстро отсыпала половину золотых безделушек и спрятала в карман, а полегчавший мешочек пристегнула той же булавкой к цепочке на шее сына, предварительно сняв с нее жетон с именем и фамилией. Проделав примерно такую же неприличную процедуру с джинсами и достав оттуда пачку купюр, Алина отсчитала две тысячи долларов – ровно половину того, что было припрятано, и сунула в руку онемевшей Луизе, забрав свою сумку.
– И последнее, – прошептала Алина, достав ручку и аккуратно вставляя в Луизин розовый «пропуск в жизнь» еще одну палочку, – Рон будет твой третий ребёнок. Ничего не прошу – любой приют, любые руки, – только чтобы остался жив.
Алина вложила ладошку сына в руку Луизы.
– Тетя Луиза теперь твоя мама, пока я не вернусь. Не показывай им, что ты не знаешь арабский, иначе они тебя убьют, – она кивнула Рону в сторону охранников. – Мы скоро встретимся.
Смышленый мальчик, поняв, что плакать сейчас не время, серьезно кивнул и прикусил губу. Алина поцеловала их: Луизу – в обе щеки крест-накрест, сынишку – в лоб, и, подняв дочурку на руки, стала пробираться назад, к Оксане. Только один раз она обернулась, чтобы проверить, как ребенок смотрится на фоне арабской семьи.
Какое счастье, что она решила перед школой побрить его налысо! Макушка успела подзагореть, да и сам он был почти шоколадный, недаром проводил с бабушкой на море целые дни. Яркую синеву глаз (в отца) прикрывали модные среди шестилетнего населения темные очки «как у летчиков», которые он успел выпросить у родителей по поводу поступления в школу. На голове красовался тоже очень модный козырек из «Макдональдса», который выдавали вместе с гигантским гамбургером (аппетит у Рона был отменный – тоже в отца). Сын Луизы и еще десятки стоящих на площади детей были экипированы точно так же.
«Да здравствует универсальная культура и всеобщая глобализация!» – продекламировала про себя Алина, слегка приободрившись от сознания того, что даже в такую минуту ее не покинуло чувство юмора, – и споткнулась о свой чемодан. Машенька, до сих пор молча прижимавшаяся к материнской щеке, кашлянула тонким жалобным смешком.
Оксана держала розовый листок на расстоянии вытянутой руки, как гремучую змею, и, хмуря рыжие брови, пыталась разобрать, что там написано.
– Они выкрикнули мой номер паспорта и фамилию на английском, а когда я отозвалась, один пробрался сюда, сунул мне это в руку и потащил нас к выходу. Я стала сопротивляться, – Оксану передернуло от страха и отвращения, – так он быстро оставил меня в покое.
– Еще бы, – с горечью хмыкнула Алина, – ему-то что: пара лишних трупов.
– Каких трупов, о чем ты? Да что ты делаешь?!
Опустив дочь на землю, Алина достала из карманов остатки своих «сокровищ» и бесцеремонно засовывала их Оксане в лифчик. Жетон с именем дочери она взяла себе, и, добавив к третьей графе в розовом бланке Оксаны еще одну палочку, потрепала Давидика по голове.
– Теперь Мари-Машенька будет твоей сестричкой. Береги её.
– Вот, – сказала она лишившейся дара речи подруге, – кто-то у нас очень не любит «гоев». А зря! Теперь справедливость восторжествует. Вы полетите в Россию на самолете президентской авиакомпании, а нас будут «немножечко взрывать».
Оксана была русской; в свое время она вышла замуж за еврея – то ли в силу широты своего характера, лишенного национальных предрассудков, то ли даже жалея его, горемычного и гонимого в родной Украине. Дочки ее стали «жидовочками», и сразу после перестройки семья засобиралась в Израиль. Оксане очень не хотелось оставлять мать с умирающим отцом и сестру с мужем-инвалидом – да чего ради детей не сделаешь. Здесь, в Израиле, ее девочки волшебным образом из «жидовочек» превратились в «русских», и в паспортах у них стоит прочерк. Совсем по классику: «Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка».
В армию их, правда, взяли охотно. И сидели теперь ее девчонки в раскаленных палатках в пустыне Негев, прослушивая радиосообщения соседней Иордании, – благо, арабский они добросовестно выучили. А у матери даже не было возможности попрощаться перед разлукой…
– А как же ты? – Оксана, опустившись на асфальт, шарила в чемодане. – Ну где же она?.. А, вот, нашла! Ты же знаешь, я неверующая, и мама тоже – а вот бабушка верила. Она у меня из глубинки, из Костромы. Эта иконка, по ее заверению, оберегает от смерти. Возьми…
– Лучше бы взрывонепробиваемый жилет… – угрюмо пошутила Алина.
Стараясь не расплакаться, Алина смотрела, как ее девочка семенит пухленькими ножками за Оксаной, вцепившись в руку Давидика, к которому всегда была неравнодушна, и даже не оглядываясь в своей уверенности, что мама, как всегда, рядом. Только сейчас Алина осознала, как сильна вероятность того, что она не увидит эти ножки больше никогда.
Теперь, когда дети были спасены, она поверила, что обязательно отсюда вырвется – прорвется через оцепление, проползет на пузе, если придется, – но ничто и никто не заставит ее ступить на этот корабль-смертник.
Алина начала потихоньку пробираться к краю площадки, огороженной временной оградой из натянутой проволоки. Проволока не была, слава богу, колючей или подключенной к электрическому току, но через каждые двадцать метров за оградой стоял охранник с иссушенным лицом египетской мумии и автоматом наперевес. Медленно продвигаясь вдоль одинаковых, как верстовые столбы, моджахедов, Алина постепенно теряла надежду найти хоть одну лазейку в этой непроницаемой человекоограде.
В напряжении происходящего она отгоняла от себя вопрос – правомерно ли ее бегство, когда несколько сотен женщин с детьми ведут на заклание, как стадо коров на бойню. Если она сейчас попытается сообщить о том, что за участь им уготована – какую реакцию это вызовет? Моджахеды не знают языка – с этой стороны нет опасности. А люди – поверят ли ей люди? Алине всегда трудно было понять, как в многочисленных советских фильмах о Второй мировой войне сотня гестаповцев, пусть даже с оружием, могла направлять тысячную толпу в камеры смерти. Часто люди, даже зная о том, что их ждет, покорно шли, хотя могли бы задавить мучителей просто количеством, даже если бы пошли на автоматы – все равно же умирать!
Видно, каждый человек верит, что именно с ним случится чудо и он выберется из передряги, именно он. Вот и Алина не собиралась сдаваться, хотя уже почти закончила обход площадки. Теперь нужно пробиться вплотную к трапу и попытаться соскользнуть в воду – что-что, а плавать Алина умела…
Ей, правда, сразу представилась кровавая сцена из типичного боевика – расстрел главной героини прямо в воде: бурлящее от автоматных очередей море вперемешку с кровью, всплывающий труп красивой женщины (конечно же, лицом вверх), облипающая тело одежда, в нужных местах разорванная: очень романтичная сцена смерти. Алина критически осмотрела себя и вздохнула. Нет, после такого тяжелого дня никакого Голливуда не получится. Да и главные герои никогда не погибают: этому научил ее муж, большой специалист по боевикам…
В эту минуту Алина заметила, что один из «оловянных солдатиков», как она про себя назвала моджахедов, ведет себя нестандартно. Он, в отличие от остальных, очень внимательно рассматривал женщин и детей, толпящихся перед ним, прислушивался к приглушенным разговорам, сливающимся в монотонный шорох, похожий на шум прибоя, и, вылавливая из него какие-то знакомые звуки, улыбался одними глазами и насвистывал щемяще знакомую мелодию – не может быть! – «Подмосковные вечера».
Алина, работая локтями, пробилась к охраннику.
– Ты говоришь по-русски?! Учился в Союзе? В Москве?
– Нет, в Киеве…
– В Киеве! – потомственная киевлянка, Алина, как и все истинные ее земляки, забывала обо всем, услышав на чужбине название родного города.
– А где ты жил?
– На Андреевском спуске…
– Ой, а у меня там тетка жила! Там еще осенью каштаны все время катятся по асфальту вниз, невозможно поймать. Да… Но там же не было студенческих общежитий…
– Я жил у подруги. Мы собирались пожениться… – Охранник вынул что-то из кармана. Алина увидела гладкий, нисколько не сморщившийся от времени каштановый орех, почти сливающийся по цвету с ладонью, на которой он покоился. На полированной скорлупе была жирно выцарапана буква «А» и едва различимо – сердце, пронзенное стрелой.
– Ее зовут Анна? – наугад спросила Алина.
– Нет, Алена. И волосы у нее были, как это по-русски, да вот такие, как этот каштан… нет, еще краснее.
– Рыжие?
– Точно, рыжие.
Тут их полную светлой ностальгии беседу прервал грубый оклик на арабском, от которого лицо Алининого собеседника мигом стало непроницаемым, а тело вытянулось в струнку. Алина оглянулась. Вокруг ограды за линией охранников начала растягиваться вторая цепочка оцепления.
Алина посмотрела на часы: через десять минут посадка. Оставался только один вариант – нырять. Она повернулась к трапу, на ходу соображая, как избавиться от джинсов и кроссовок, которые в воде станут пудовыми, когда кто-то тронул ее за плечо. Алина обернулась: это был тот самый русскоязычный моджахед. Настороженно оглядываясь по сторонам, он протягивал Алине заветный розовый листок.
– Возьми: не нашли эту фамилию… Все время смотрел, кому отдать, – всех жалко…
– Ты знаешь, что корабль взорвут?
Охранник молча кивнул. В темных глазах его была безысходность. Только сейчас Алина заметила, как он молод – совсем мальчик. Такого же, наверное, возраста, как ее старший.
– Что ты вообще здесь делаешь? Ты же учился, на врача, наверное…
– Да, ну и что? В Палестине работы нет, в Израиле работать не дают – война. И Алена из-за этого со мной не поехала. А жить на что-то нужно… И родственники насели: месть за брата, за племянника, за соседа… Одна мать была против, плакала… Засунули в подразделение смертников – еле смог вырваться сюда, в сборный мусульманский отряд, – все-таки больше шансов остаться в живых: на войне как на войне… Теперь вот этот корабль… Ладно, давай скорее: я проведу тебя, чтобы не проверили документы… Если быстро выберешься – может быть, успеешь кого-то предупредить, осталось двадцать часов.
Он перелез через проволоку и начал прокладывать Алине дорогу к выходу. Она пробиралась за ним, почти уткнувшись носом в щуплую спину. Освобождение было буквально в двух шагах, когда воздух разорвал мощный гудок и почти одновременно – гортанные арабские выкрики и вопли женщин на иврите: «Уходит! Уходит!»
Алина обернулась. Странное дело – корабль отчаливал от пирса без единого пассажира. Вопли и причитания женщин и плач детей слились в отчаянную какофонию.
– Успокойтесь! – закричала Алина, рискуя сорвать голос. – Успокойтесь! Они все узнали, они все поняли! Готовился террористический акт, корабль собирались взорвать! Это счастье, что он ушел, – это спасение!
Ее голос утонул, конечно, в общем гуле, но те, кто стоял рядом, услышали. И Алина узнала, что значит сила толпы, что значит вера людей в то, во что они хотят верить, не прислушиваясь к голосу разума, и что значит пытаться отнять у них эту веру.
Они развернулись к ней – женщины, измученные ожиданием и только что потерявшие надежду вывезти своих детей из ада войны. Они тянули к ней руки и шипели, как дикие кошки; кричали, что она продалась русской мафии (судно было российским) и что она из тех, кто наживается на чужом горе; и что корабль, конечно же, возьмет людей – но тех, кто больше заплатит; и такие, как она, получат за это свою мзду и, уж конечно, лучшие каюты на корабле!
За весь этот долгий фантасмагорический день Алине ни разу не было так страшно, как в ту минуту. Если бы этот молодой араб, даже не понимая, что именно кричат на иврите, но верно оценив ситуацию, не дал из автомата короткую предупредительную очередь в воздух, обезумевшие женщины, вполне возможно, разорвали бы ее на части.
Моджахед вернул Алину к реальности, вынимая розовый пропуск из ее рук:
– Все, это уже не поможет: сейчас объявили, что все без исключения задерживаются в качестве заложников и через несколько минут начнется отправка во временный лагерь. Но в любом случае это лучше, чем взлететь на воздух с этой посудиной.
И развернувшись, он стал протискиваться на свое место в линии оцепления.
Алина осмотрелась. Притихшие женщины, измученные ураганом эмоций и долгим бесполезным ожиданием, расположились кто на земле, кто на чемоданах. Дети большей частью пристроились у них на коленях. Картина выглядела почти пасторальной.
Алине взгрустнулось. Сейчас, когда самая страшная опасность отступила, она почти жалела, что рассталась с детьми. Что она скажет мужу, где она их найдёт?.. Но вспомнив истории о заложниках у мусульман, она поняла, что «хэппи энд» еще очень далеко и что решение отправить детей с Луизой и Оксаной было правильным, к каким бы последствиям оно ни привело.
Заложников привезли в школу, опустевшую, как многие общественные здания и частные дома Хайфы.
Почти все еврейское население просто «встало и вышло», узнав, что город будет сдан во власть сборных мусульманских отрядов. Кто смог, уехал за границу, кто-то – к родственникам, а большая часть переселилась в палаточные городки, разбитые вокруг Большого Тель-Авива.
Улицы города были пусты, как после взрыва нейтронной бомбы. Только в арабской части города теплилась жизнь, да и то большая часть израильских арабов решили переждать тяжелые времена у родственников по деревням – от греха подальше: иногда свои бывают страшнее чужих.
Алина стояла у окна в пустом классе, где взгроможденные одна на другую парты теснились вдоль стен, а в центре были свалены матрасы. Их доставили два пожилых араба – первые за этот день, кого Алина видела без оружия: наверное, из интендантской части…
По иронии судьбы Алина оказалась в школе, где учились ее старшие дети, когда они только приехали в Израиль. И дом, в котором они тогда жили, стоял рядом, на противоположной стороне улицы. Она вспомнила, как больше десяти лет назад, в таких же густых и пустых сумерках (на следующий день должна была официально начаться война) их такси, прокружив около часа по узким улочкам Хайфы, наконец-то остановилось, и смуглый водитель облегченно вздохнул, закончив долгий диалог с диспетчером на невозможно непонятном языке, который ей еще предстояло выучить.
В квартире, снятой у какого-то, как потом выяснилось, наркомана, было две достопримечательности: металлическая входная дверь с маленьким окошечком (видимо, для выдачи наркотиков) и пятиугольная комната-балкон, окна которой выходили на море. На следующий день ей пришлось под вой сирены надевать на детей противогазы… Алине вспомнилось, как первое, что она узнала по прилете, – это что во время бомбежки детей желательно укладывать возле внутренних стен, так как внешние при попадании бомбы разрушаются быстрее. Вот тебе и вид на море…
Этот дом, где она ни разу не побывала с тех времен, был связан в ее памяти еще с одной войной. Друг Йорама, старого знакомого Алины, воевавший в 1948 году в составе «Хаганы», рассказывал, что именно по этой улице и по стене этого самого дома проходила линия фронта – граница между арабской и еврейской частью города. Здесь погиб его младший брат, когда с рюкзаком, полным взрывчатки, попал в перекрестный свет прожекторов и с крыши этого дома в него выстрелил снайпер, тоже мальчишка лет восемнадцати… Где-то сейчас ее сыновья-солдаты?
На этом Алина приказала себе немедленно заканчивать с ностальгией: не до сантиментов. Пора возвращаться к реальной жизни. Как бы в ответ на ее мысли за спиной раздались совершенно реальные зычные женские выкрики на чистом русском языке:
– Давай-давай, двигайся! Детям спать пора. Ты что же, думаешь, бабы это на себе таскать будут?
Голос показался Алине знакомым. Она обернулась… Конечно же – это была ее старая знакомая, Марина. Крупная, с широкими бедрами, она, несмотря на габариты, достаточно ловко лавировала между группками людей на матрасах и при этом безапелляционно командовала двумя пожилыми арабами. Не понимая ни слова и будучи на самом деле хозяевами положения, они беспрекословно слушались эту белокурую фурию и освобождали от парт угол рядом с окном, то ли имея на этот счет специальные указания от начальства, то ли от большого уважения к такой красоте.
Марина заметила Алину и, шумно обрадовавшись, потащила ее устраиваться рядом с собой. Следом за Мариной, буквально вцепившись ей в подол юбки, следовали двое детей: светленькая девочка лет одиннадцати и цыганского вида малыш, на вид лет шести, как Алинин Рон. Не желая мешать Марине в отвоевании жизненного пространства (класс до предела наполнялся уставшими и раздраженными женщинами с детьми, полными готовности сражаться за места получше), Алина подозвала к себе ребятишек и осторожно погладила девочку по щеке. Глаза у той были от матери, а улыбка и овал лица – от отца.
Виктор был обаятельным мужчиной и, как ни запутывался в связях с женщинами, всегда выходил сухим из воды. Вот и сейчас устроился за Мариной как за каменной стеной. Впрочем, Алина даже порадовалась за нее – наконец-то не одна. Мальчик, по всей вероятности, уже их общий сын. Их старшие конечно тоже в армии, как и у Алины…
Алина попыталась приласкать, разговорить малыша, но тот дичился и молча выворачивался.
– Не старайтесь, – сказала вдруг девочка, – Йонатан не знает русского. И иврит очень плохо. Он только недавно приехал из Румынии и всех боится.
– Понятно, – Алина не стала задавать вопросов, как будто это само собой разумелось, что маленькие мальчики приезжают из Румынии, и именно в военное время.
Марина, отстояв угол, занялась созданием уюта, отгораживая его чемоданами.
– Ты как будто на века устраиваешься, – улыбнулась Алина.
– На века не на века, а жить будем как люди, сколько бы ни пришлось тут сидеть, – ответила Марина, привычным движением перехватывая розовой резинкой свои роскошные белокурые волосы. – И за детей я отвечаю: у них должны быть оптимальные условия.
– Да уж, оптимальные, – не удержалась от сарказма Алина, оглядывая класс.
Те, кто смог захватить приличные места, уже засыпали, а неудачницы, среди которых, конечно же, была бы Алина, не повстречай она бывшую приятельницу, еще тихонько огрызались на требования выключить свет, но и они уже укладывались где могли, почти смирившись с неудобствами.
Алина скользнула глазами по стенам. Схемы, рисунки… обычная школа. А вот огромный плакат, весь исписанный и изрисованный поздравлениями учительнице, с ее фотопортретом в центре и датой юбилея – ровно месяц назад. Алина машинально сделала в уме подсчет: знак зодиака – Скорпион.
– Ну теперь рассказывай, где все твои, ты почему одна? – Марина, уложив детей и устроившись на матрасе, наливала Алине в бумажный стаканчик ароматный кофе из огромного термоса…
Маринина запасливость и хозяйственность всегда служили предметом шуток общих знакомых. В далеком мирном прошлом, собираясь на совместный пикник и имея самое малочисленное семейство – она сама да десятилетний сын, Марина ухитрялась загрузить все машины одеялами, подушками и провизией. Сейчас эта ее способность оказалась как нельзя кстати: они с Алиной проводили остаток вечера в относительном комфорте.
Идиллию прервали гортанные голоса в коридоре. Дверь распахнулась. Главный моджахед, в окружении свиты переводчиков и охранников, делал первый обход. Переводчик, перекрикивая плач разбуженного младенца, сообщил, что, во-первых, сейчас обыщут все чемоданы и конфискуют мобильные телефоны и радио – никакой связи с внешним миром; во-вторых, в туалет выходить из класса только по одному (или одна мать с ребенком) в сопровождении охранника; в-третьих, окна можно держать приоткрытыми, но выглядывать из них запрещается – стреляют без предупреждения. Все вопросы передавать в письменном виде охраннику.
«Просто чувствуешь себя в демократической стране, – язвительно подумала Алина, – глядишь, и адвоката можно будет пригласить…»
Унизительные запреты вызвали в ней тихое бешенство и желание немедленно вырваться из плена любой ценой. От злости она не могла уснуть, несмотря на усталость, да и Марина не спала. Так они и проболтали до утра, прикончив запас кофе… Рассказывала, в основном, Марина:
– Мы с Виктором живем вместе уже пять лет. Даночка, как ты наверняка догадалась, – его дочка от покойной Ирины: она ко мне привязалась, хотя сначала с ней было очень непросто. Расписываться с Виктором я отказалась, чтобы не расслаблялся. Так он каждую пятницу предлагает мне руку и сердце, подкрепляя предложение цветами и подарками. А я держу его в напряжении и не соглашаюсь – то-то ему задачка: когда тут по другим бабам бегать? А то ведь раньше – вон сколько у него было… Например, твоя сестра…
Алина опустила ресницы, защищаясь от проницательного взгляда Марины. В памяти всплыли картины прошлого: первая встреча с Виктором у Алины в конторе, куда тот пришел в надежде узнать о своей судьбе, запутавшись в отношениях с двумя женщинами; знак «странной смерти», который выдала астрологическая карта, – знак этот, как позже выяснилось, предрекал смерть его несчастной жены, потом – Дины, Алининой сестры. Хорошо, хоть сама Алина не так долго с ним встречалась. Теперь вот Марина…
Впрочем, Марина и Виктор уже пять лет вместе – и ничего еще не случилось… Вот и сегодня утром Марина чудом избежала смерти. Может, звезды немного подустали?
– А Йонатан, – Марина показала на юного румынского подданного, – мог бы стать твоим сыном.
Алина испугалась, что той все-таки стало известно про ее давний роман с Виктором.
– Да, – задиристо продолжала Марина, – а ты помнишь, как тебе предлагали полное обеспечение и содержание, если ты выйдешь замуж за семидесятилетнего старика и еще усыновишь его ребенка и подпишешь договор, что никогда не разведешься?
– Ах, – облегченно выдохнула Алина, – Йорам… Так что с ним?
– А то, что этот деятель жил и процветал в Румынии, женившись, в конце концов, на матери своего же ребенка. Месяц назад он решил приехать сюда в гости: проведать внуков и показать дочерям своего сына, то есть их сводного брата, – ну и попал в переделку! Вернуться в Румынию не смог – все гражданские рейсы отменили. Узнал, что будут вывозить женщин с детьми морем, прибежал ко мне, сунул мальчика в одну руку, пачку долларов – в другую (тут Марина еще больше понизила голос, а рукой машинально ощупала свою пышную грудь, проверяя, на месте ли заветная пачка), а сам побежал записываться в отряд гражданской обороны. Ну кому он там нужен, скажи мне?
– А как же ты с мальчиком общаешься, на каком языке?
– А так и общаюсь, – Марина ласково погладила спящего малыша по волосам, лицо ее посветлело, – находим язык.
Алина отвела глаза; в горле у нее встал комок.
– Да что мы все обо мне? – встрепенулась Марина. – А ты?
Алина вкратце описала все, что произошло с ней за этот день.
– Так вот почему они объявляли мою фамилию и номер паспорта! Я же по паспорту русская. Хотя ты знаешь…
– Да-да, – с готовностью закивала Алина, – дедушка по папиной линии…
– Ну вот, – расстроилась Марина, посмотрев на спящих детей. – Спали бы сейчас в гостинице «Россия», сходили бы на Красную площадь, если бы я утром не перетрусила. Ни за что, думаю, не выйду – знаю я эти штучки…
– Скажи спасибо, что не попали на этот корабль.
Алина уже поняла, чей розовый пропуск сунул ей моджахед, – вот ведь неисповедимы пути Господни…
– Ладно, давай спать, уже четыре утра. Завтра, вернее, сегодня будет насыщенный день, слушай… – Алина начала зачитывать распорядок, который всем раздали во время визита начальства. – Подъём: 07—00. Еда: три раза в день. Стирка: с 14—00 до 17—00 (по одному из класса). С 17—00 по камерам – ой, извини – по классам будут ходить студенты медресе с переводчиками и читать лекции на тему «Роль ислама в мировой истории». Ну просто дом культуры и отдыха!
Про лекции Алина, конечно, приврала, чтобы немного развеселить Марину. Но Марина, раздосадованная потерей возможности оказаться с детьми в безопасности, да еще в Москве, уже развернулась лицом к стене и делала вид, что спит.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.