© Константин Гаёхо, 2018
ISBN 978-5-4490-9217-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Долгие годы, довольствуясь малым,
Не прикасаюсь к стихам.
Но по весне меня тянет к вокзалам,
К дальним чужим поездам.
К запахам гари, сырого металла,
К месиву судеб людских —
Тамбур, стакан и звезда вполнакала
Против огней городских.
Едем, однако! Душа как гармошка.
Сладко и томно в груди.
Годы былые прошли понарошку,
Лучшее всё впереди.
– Деточки, ветры растут на дорогах,
Карты подводят в пути.
– Знаем, старик. Не пеняем на бога.
Сами решим, где сойти.
Вот за окном пролетают синицы.
Ну-ка, постой, паровоз!
Только не слышат меня машинисты,
И – стук колес, стук колес,
стук колес…
2006
Я вернулся. Куда и откуда?
Где скитался я тысячу лет?
И бежал в ожидании чуда…
Но напрасно, ведь прошлого нет.
Всё по-новому, прежнему дому
Поклонюсь и уеду ни с чем.
Всё по-взрослому, всё по-другому.
Я вернулся… Не знаю зачем.
Там следы незнакомого люда,
Не поймешь, кто есть враг, а кто друг.
Я вернулся. Туда ли? Оттуда?
Тот же шар, то же небо вокруг.
Мы ж упрямо срываемся с места,
И всё ищем счастливый билет…
Там по-прежнему запахи детства,
Всё по-старому – нас только нет.
2006
Представьте вы, друзья мои, себе такую сцену.
Я вам ни капли не совру, все было точно так.
Однажды рано поутру пришел поэт к поэту,
И состоялся промеж них душевный разговор.
В журнале ждали, я как раз заканчивал поэму,
Прогрохотали вдруг шаги, и я разбужен был.
Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро —
Я похмелиться не успел, застигнут был врасплох.
Мой гость пришел и грузно сел, ломая табуретки,
Смахнул помет с плеча, потер позеленевший нос…
Представьте себе, представьте себе
Такое, братцы, утро.
Представьте себе, представьте себе,
Зелененький он был.
Я мельком выглянул в окно – в июль катилось лето,
Пуста Тверская – никого, лишь постамент пустой.
И молвил гость, наморщив бровь, глаголом зажигая,
И я ответствовал ему, как поздний лист дрожа.
– Ну что, старик, стихи строчишь? – Строчу вот помаленьку,
как там народная тропа, еще не заросла?
– Клянись, что больше никогда, до дней последних донца
Не будешь складывать стихов! Иначе берегись:
Я вырву грешный твой язык, и уголь вставлю в глотку, —
Изрек поэт, сверкнул зрачком, и грозно замолчал.
Представьте себе, представьте себе,
С такого перепугу,
Представьте себе, представьте себе,
И вы бы обосра…
– Простите, сударь, но сейчас я должен похмелиться.
Я быстро сбегаю к ларьку и тотчас же вернусь.
Не уходите никуда, держите крепко лиру,
И мы продолжим разговор, и поклянусь я вам.
Плакат «даешь стране угля» давно не актуален,
Однако же цветной металл по-прежнему в цене.
И, не дошедши до ларька, свернул я в подворотню,
Пока доверчивый поэт на кухне восседал.
Он будет в колокол отлит, а может, в вагонетку.
И пачку денег вручат мне, а может быть вручат.
Представьте себе, представьте себе,
Никак не ожидал он.
Представьте себе, представьте себе,
Такого вот конца.
2006
Я лежу на дне консервной банки.
Здесь не то чтоб жизнь, но безопасно.
Сам себе рассказываю сказки,
Сам в себя таращусь влажным глазом.
В море диком хищные акулы,
В море бурном злые водолазы,
И никто не знает, что в той банке
Я лежу, рассолом истекая.
Но однажды нож консервный звякнет,
Скажут, нос поморщивши: «Протухло»,
Поплыву я снова в сине море…
Поплыву! Пускай и кверху брюхом.
2007
Милый друг! Я пишу тебе, лежа под раскладушкой.
Не от смеха лежу – здесь так принято в тихий час.
Вот еще один полетел из гнезда кукушкой…
Извини, заговариваюсь. Подробнее – в следующий раз.
Милый друг, по секрету – власть захвачена душевнобольными.
Санитары бежали, кое-кто в дамском платье, подпольно.
Лишь прижавшись к паркету, можно грезить иными
Мирами. Только это немного… немного… немного больно.
Нас не бьют – нет, не думай. Это я сгоряча.
Если что – мы, конечно, побьем себя сами.
На стене в ординаторской до сих пор висит портрет главврача.
Нет, не этого, а того – с усами.
Дорогой, так уж вышло. Не вышло бы как-нибудь гаже.
Досадно одно: в подштанниках или без
Наш главарь себя видит не Гитлером, и не Наполеоном даже,
А каким-то Славой. Славой Капээсэс.
Знаю, друг, это выглядит, будто пишу донос.
Я и сам в прошлой жизни мнил себя санитаром.
Не хочу, не хочу, не хочу принимать всерьез…
Извини, я опять… Здравствуй, дедушка. С легким паром.
Я спокоен… спокоен… спокоен – как Штирлиц, как Будда.
И еще, знаешь, все-таки дело в том…
Отойдите, противные! Хватит! Я больше не буду!
Я уже под столом!
Забери меня, милый, отсюда.
Увези! Остальное потом…
2013
Мы все дико красивы, умны, и обласканы небесами.
День далек, а в ночи неважно, в которую сторону плыть.
Телефонная книга полнится мертвецами,
На столе поллитруха, и не с кем поговорить.
Разговаривать с мертвыми – словно петь Орфеем,
А живые ведь могут ответить, что-то спросить, поставить в тупик.
Я всегда притворялся – то волшебником, то злодеем…
Рифма – так себе, да и ритм – то не ритм, а лишь нервный тик.
Или так: раствориться в чужом монологе
Между словом «привет» и «пока»,
И коньячная дурь… разговоры о боге…
Мы не любим гостей. То есть любим, но лучше издалека.
Мы куда-то плывем, и не кажется жизнь ни бесценной, ни тленной, пенной, бренной, богемной, надменной, настенной…
Стихли все голоса, всюду ночь, небо тычет мне в нос млечный путь.
Я ищу свой стакан и, схватившись за вымя вселенной,
Набираю твой номер, чтоб послушать гудки и уснуть.
2014
Жданов съел все ромовые бабы,
А фашисты выпили всю воду.
Если б я был президентом, я бы
Отпустил жирафов на свободу,
Я бы сотворил олимпиаду,
Накамлал хорошую погоду,
А потом сказал бы: Дайте яду! —
Буду тем любезен я народу.
Не ищу нигде себе награду —
От Курил и до Восточной Польши
Я лишь восклицаю: Больше аду!
Больше аду! Больше аду! Больше!
2014
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.