© Лилит Мазикина, 2019
ISBN 978-5-4496-1688-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
«Я никогда не родилась поэтом.»
Лилит Мазикина
Эта книга – одновременно радостная и тревожная. Стихи расположены слоями. То сыплются в лучах и ветре лепестками цветов, обязательно красного оттенка, над зелеными полями. То вырастают стенами привычного городского пейзажа. То витальные, подъемные, а то резкие до ненависти. Книгу надо читать всю, тогда возникнет ощущение лестницы, а в конце – возвращение домой, к точке самого сильного влечения.
Лилит Мазикина не боится сетевого литературного пространства, но и не успокаивается, вполне его освоив. Наблюдая за ней, могу сказать, что главное в том, что она делает – ритм, и нельзя сказать, какой это ритм: поэзии или музыки. «Чардаш», «Рубен Топкарян», «46 гвардейский» больше похожи на тексты песен, чем на собственно стихи – хотя в «Чардаше» есть элементы визуальной поэзии. Но Лилит Мазикина использует их как нотную грамоту, что возвращает к музыке: «я никогда не родилась поэтом».
Тем не менее, книга – праздник поэтической стихии. Немного нестройный от наплыва эмоций долгий танец, диковинный карнавал, идущий по улицам города и уходящий за его пределы, оставляющий после себя свирельную грусть. «Табор уходит в небо» – примерно так и книга. Если представить табор (хотите – мифический, хотите – виртуальный), кочующий по временам и странам, в каждой стране приобретающий драгоценного коня поэзии, – получится такая книга. Здесь немцы, поляки и венгры – как видят их цыгане табора. Здесь дервиши, несущие с собою кружение песчаной бури, здесь Индия без макияжа, коварная и сладкая страна, здесь, конечно, Испания, которой автор объясняется в любви, здесь нынешний Киев, наполненный золотой тишиной, здесь Федерико Гарсиа Лорка беседует с Михаилом Шолоховым. Разнообразие может насторожить. Но переход от одной страны к другой, от средневековья с сороковым годам двадцатого века, – прочувствован и органичен. Автор не играет в театре имени себя самой, она остается той, кто есть. Но страны и времена сами, как подвижные декорации, ходят у нее под ногами. Это женственный взгляд, обволакивающий, выманивающий, а порой резкий, пронзительный, убийственный.
Особенное внимание хочется уделить балладам. Лилит Мазикина любит этот жанр. «Уродилась», «Рубен Топкарян», «Бабка Варвара» – далеко не полный перечень, с достатком на одну книгу. Баллада в современной поэзии – почти анахронизм. Однако этот жанр будет жить, сколько живет поэзия, ведь в основе своей баллада – дорожная песня. А что ближе цыганскому сердцу? Лилит Мазикина удивительно балансирует, не уходя в стилизацию жанра и не усложняя поэтическую речь, чтобы сохранить жанр. Эти стихи веские, но не тяжелые, мудрые, но не заумные. Именно в балладах наиболее чувствуется теплая сердечная тяга, трепетная бережность к человеку и его чувствам, понимание зыбкости человеческого бытия. Каждая баллада в книге – законченная история. Персонажей можно встретить на улице или прочитать о них в газете. Но при этом повествование всегда чуть приподнято над бытом, оно стремится, летит, как и положено в балладе, чтобы скоротать путь – может быть, целую жизнь.
Лилит Мазикина – прекрасная рассказчица. И потому даже дневниковые стихи выходят у нее замечательно интересными. Не всякий блогер может заинтересовать читателя вечерней дорогой с работы, а у Лилит – приключение, подчас шокирующее. Пропущенный урок игры на фортепиано и ночная прогулка в летнем саду открывают девочке Шопена. В каждом стихотворении скрыто зерно, которое потом прорастает в читателе. Не стоит доверять наивности этих стихов, их немного детскому виду. Лилит – настоящая волшебница, она ворожит словами. И вот, вы уже слышите во сне, как гудят трубы небольшого городка или стонет конь, почуявший волка.
Поэзия сегодня вспомнила свои древние инструменты: например, музыку, сопровождающую чтение. Таких опытов очень много, и не все они удачны, хотя безусловно есть, о чем говорить. Элементы театра, элементы видео, включенные в поэтическое выступление – все это уже не удивляет. Автор книги выражается о своих стихах тепло, но без упора на слове «поэт». И, однако, демонстрирует прекрасную осведомленность в том, что происходит в современной поэзии. Это заметно и в структуре фраз, и в темах стихов, и в цитатах. Но (переворот назад) – выбирает язык строгий, почти пуританский. Словно хочет сказать: вся эта новизна приятна и хороша, но я люблю больше старое вино. И пойдет танцевать Лорку. Прочитав эти стихи, понимаешь вдруг, что над фламенко смеяться еще ни у кого не получалось, и это – контекст.
Книга будет нести читателя по ярким, немного печальным от пестроты волнам. И автор познакомит вас с Лоркой, Цветаевой, Бродским – как будто бы они были живы. Вы сможете побеседовать с ними. А Лилит споет вам цыганскую песню, которую сама и сочинила.
Наталия Черных
– Расскажи нам книжку, Шарлотта!
– Какую?
– Которой нет:
про ночных танцоров,
пустошь,
чужое лицо в окне…
– Про такое Эми расскажет,
а я —
прижимайтесь теплей! —
прочитаю со стен
историю о
лесном короле.
У него и голос сердит,
и лицо,
и глаза черны.
У него есть тайна —
имя
его жены.
Он безмолвно любит
кого-то
такого, как я.
Только он не король,
не в лесу
и даже не злей воробья.
– Нет, не так, Шарлотта!
Он злой,
и вообще, он – цыган.
Он бродил дорогами
дальних,
неласковых стран.
Он кричал о любви,
рычал о любви,
как зверь!
– Не пинай её, Энн.
Пусть Эми читает теперь…
октябрь 2013
Я сплю,
и мне снится, что я —
ка-ри-а-ти-да,
держательница
чужих грехов
на плечах.
Взгляд моих белых глаз —
киносъёмка рапидом.
Ноги врастают в куб
из кирпича.
Всё бесконечно:
усталость,
тяжесть
и юность.
В камне
дождь вырезает
узор
морщин.
Я сплю, и мне снится,
что я
как будто
проснулась,
хожу и держу
чужие грехи
без причин.
сентябрь 2013
Забродило моё сердце алой брагой.
Застоялось без дороги, бедолага.
А дороги перекрыты городами,
с улиц неба не видать за проводами,
нет пути…
Я зажмурюсь и проснусь опять девчонкой,
невесомой, как былинка, тонкой,
зазвеню от ветра стрункой на гитаре,
города подвинутся, провода растают,
хоть лети!
декабрь 2013
Апельсины падали, недозрелы,
оливы плакали; а расстрела,
наверно, не было – так напишут.
Писать нетрудно о делах давнишних…
Апельсины падали, меднобоки.
А кого-то палками били бойко,
и кого-то метко прикладом клали.
Младенцы плакали: молоко украли.
И матери плакали, и старухи плакали,
когда на землю апельсины падали,
и заря топтала их, красная, злая,
и сок плескался, заливая
сады до неба.
Расстрела не было.
Куда девался я? Сам не знаю.
декабрь 2013
В доме темны углы, тянет сквозняк по ногам.
Мама ворчит: не лындай, сядь, повторяй гаммы.
Что мне до клавиш летом! Тихо сбегу в сад.
Мама зажжёт свет, за ноты сама сядет.
Вьётся лентой Шопен, в лампе огонь рыж.
Ноги в росе по колено. Месяц глядит с крыши.
октябрь 2013
Снег неярок. Свет нежарок. Подмосковная зима.
На последние копейки выживаю из ума.
Мокро в кедах. Зябко в куртке. И ещё наоборот.
От платформы к остановке я лечу то вскачь, то вброд.
А на небо вышло солнце чуть не под руку с луной.
А декабрь показался – самым краешком – весной…
декабрь 2013
В Киеве зима, жаркая, будто жар,
жаркая, как грипп, пламени пожар.
В Москве, как обычно, осень, чёрно-белая ржа,
медленная смерть по-прежнему лучше скорой.
Пишет подруга: в багажнике – кругленькая дыра,
завтра поеду снова, обещаю, буду шустра.
Не говорите маме. Не говорите мне.
Вообще, не болтайте вздора.
В Киеве ноги раскалывают черепа.
Каждый твердит о другом: ярость его слепа.
Каждый смотрит напротив, и видит, что там толпа,
и чует локтями горячее человеческое море.
Пишет другая подруга: вчера не вернулся брат,
ушёл защищать наш Киев как Сталинград,
и это, возможно, первая из утрат,
и это, наверное, только первое горе.
А я не пишу, я расхаживаю по Москве,
в Киеве у меня подруг – сто двадцать две,
каждая пишет, и каждая вроде бы человек,
а остальные, как в старину говорили, воры.
И, может быть, что-то не так в моей голове,
но я не хочу, чтоб любая «держала ответ».
Я хочу Киеву лета, и лета – нам.
И, пожалуйста, скоро.
февраль 2014
Когда из города вон уходило лето
куда-то к южным лугам, в норе отсыпаться —
кидало на след свой листья, как Ганс и Гретель,
а я глядела в окно и дула на пальцы,
и думала, как же странно, что целый город
не видит ли, делает вид ли: с теплом и цветом
уносит лето, с притворной лёгкостью вора
в рукав засунув, наши назад билеты.
сентябрь 2014
Мама, душно… Хочу во двор: ты погляди,
кто-то ходил босой по небу и наследил.
В куртке карманы дырявы, порассыпал звёзд.
Мама, скажи, кому он их столько нёс?
Катятся звёзды, катятся, падают вниз,
бьются об окна, и зажигают огни.
Много, как думаешь, осталось у босого чуд?
Мама, душно… Я тоже на небо хочу…
сентябрь 2014
Одиннадцать лет без недели. С вечера собран ранец.
Ты проверяешь: кровь – красна, если пораниться.
Кости, наверное, белые. Белки и зубы – так точно.
И с этой отчаянной мыслью тебя усыпляет ночь.
Утром ты чистишь зубы, добела трёшь их щёткой.
Плещешь водой (мокрая) на слишком смуглые щёки.
Слишком смуглые руки. Слишком тёмные пальцы.
Но кровь-то, кровь же не врёт! Краснеет, если пораниться!
Новое знание жжётся, свербит безумолчным зуммером.
Они хотят, чтоб ты не был. Они хотят, чтоб ты умер.
Разве руки и пальцы человека делают зверем?
С этой отчаянной мыслью ты выходишь за дверь.
Тебе пятнадцать, девятый. Косички, веснушки, кеды.
Вчера ты плакала в голос над глупыми детскими бедами.
Любовь не делает старше – спину сгибает вина.
Оказывается, так важно, в кого ты вдруг влюблена!
Прощают девчонкам и гопника, и дурака, и убийцу,
но горе, если случилось в другую девчонку влюбиться.
Как непрочна на поверку родительская любовь,
как иллюзорна дружба, товарищество – тем более…
Словечки, жесты и шуточки (что смешного в насилии?!):
теперь до конца десятого тебе терпеть и сносить их.
Они только дразнятся, правда? Они ничего не сделают!
Но ты уже привыкаешь к желанию, чтоб тебя не было.
Тебе тридцать семь. Или сорок. Немного за шестьдесят.
Не тронешь мухи. А может, ничто для тебя не свято.
Тёмные руки. Белые. Котики. Дочь. Одна.
Карьера была успешна. Не поднялась со дна.
Утром – вафли и кофе. Не любишь смотреть сериалы.
Рыбачишь. Готовишь. Гуляешь. Устраиваешь скандалы.
Никто не помнит. Раз в год сотни людей тебя чествуют.
Ты любой. Ты любая. Просто кем-то вычеркнут из человечества.
Как бы много ни было «кого-то», как ни било бы это по жизни,
для тебя есть особая заповедь, эта заповедь: не расскажи.
Не страх свой, не мысль, а знание, безыскусно и немо:
Кровь красная.
Вода мокрая.
Чтоб ты умер.
Чтоб тебя не было.
февраль 2014
Девочка строила город,
мамин, любимый,
по памяти.
Брала остов от коробки,
выправляла вмятины,
ставила дом —
без крана, одна —
дверь, три окна,
ступеньки,
крыльцо,
крыша лопухом.
Песком
насыпала дорогу до школы:
мама по ней ходила,
девочка не успела,
от школы одни осколки.
Девочка берёт один,
чёрный с малиновым,
ставит: вот она, школа.
А после уроков бежать в магазин.
Девочка ставит ещё один
кусок кирпичей.
И до магазина дорогу тоже чертит.
А после магазина в кино.
Там девочка была,
но давно.
Помнит женщину в белой шляпе,
ветер унёс её.
А потом пошли на улицу,
и там была осень,
холодно, мороженое нельзя.
Город готов.
Пустой.
Сюда бы людей – негде взять.
сентябрь 2013
Какие печи и ямы, внучек —
мы думали просто, что станет лучше,
что как-то стабильнее, что ли, станет,
мы от безвестности все устали…
И всё начиналось нормально, вроде бы.
Нам возвращали гордость за Родину,
духовность, надежду на единение:
мы стали ближе, мы стали роднее,
когда приструнили баб, извращенцев,
страну почистили от вырожденцев,
от инородцев и всех потакающих —
всё ближе, крепче ряды смыкая.
Мы стали спасителями народов
и в завтра глядели ясно, гордо:
последний оплот цивилизации,
хранить готовые и подвизаться.
И были величественными – планы,
и юные были полны запала,
и были искренно-звонки речи…
Откуда нам знать про чёртовы печи?
ноябрь 2013
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.