© Олег Филипенко, 2022
ISBN 978-5-4496-8711-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Нимфы окол нас кругами
Танцевали поючи
Всплескиваючи руками,
Нашей искренней любви
Веселяся, привечали
И цветами нас венчали.
Михаил Васильевич Ломоносов
И в перси тихим поцелуем
Он деву разбудил, грядущей близостью волнуем.
Велимир Хлебников
1
Что может быть приятней для мужчины,
чем разговор о женщинах? Хотя
не всякий согласится с этим. Я
не стану возражать таким. Причины
о женщинах не думать, о, Творец,
не вижу я. Как и не вижу смысла
во всем, где правит умысел и числа,
где нет любви иль секса, наконец.
Последнее, ну, то есть секс, конечно,
ничто с любовью. Но любовь – конечна.
2
А секс – он рядом. Он всегда. Он есть.
Но возвратимся памятью в те годы,
когда я был ребенком и природы
нарядный сарафан являл мне весть
благую и таинственную вкупе.
Мир новым был, я, помню, понимал,
что помещен куда-то, что попал
не знамо как сюда и что наступит,
возможно, день, постигнет голова
как звуки превращаются в слова.
3
Я, помню, сидя на очке в уборной,
в дверную щель смотря на Божий свет,
на то, как воздух зноем разогрет,
все силился понять, как может вздорный
набор каких-то звуков словом стать
и бормотал слова, пытаясь тайну
сложенья звуков уяснить… Бескрайным
был мир тогда, и отвечала мать
мне как могла на детские вопросы,
и мир был свеж, как утренние росы.
4
Что помню я вначале?.. Помню мать,
поднявшую меня над головою
своею, я гляжу вокруг, рукою
тянуся к ней, хочу к груди опять,
и ракурс необычный обстановки
врезается мне в память в этот миг:
я сверху вижу комнату и в крик
пускаюсь я, реву без остановки,
но навсегда запомнил желтый свет
от лампочки у потолка и след
5
известки синеватый над собою,
запомнил две стены, одна – с окном,
и угол между стенами, весь дом
я не запомнил, собственно, другое
для взгляда недоступно ведь, Олег,
в тот миг являлось просто. Было бедно
и пусто в этой комнате, бесследно
исчезнувшей в моем мозгу навек.
А после переехала в другое
жилище мать. Опять недорогое.
6
Времянку мать снимала… Без отца
я рос вначале. Появился отчим.
Он обнимался с мамой. Между прочим
я терся между ними, как овца
свой тыча нос меж ихними телами.
Порою мне казалось, будто мать
мужчина обижает, и мешать
пытался я тогда их играм. Маме
меня утешить приходилось и
она смеялась: «Видишь, посмотри,
7
все хорошо…» Я быстро утешался.
Еще я помню ясли. Года три
примерно мне. Гуляю я внутри
двора среди других детей. Смещался
диск солнца вниз, за каменный забор.
С деревьев облетали листья в лужу.
Костер горел, отогревая стужу
осеннюю двора, и был весь двор
наполнен дымом, пряным и чудесным,
и яблоки пекли в кружке мы тесном.
8
Прижавшись к воспитательнице, я
смотрел в огонь и власть очарованья
испытывал от жизни. До сознанья
так ясно доходило, что моя
сегодня жизнь коснулась новой тайны.
И, яблоко печеное жуя,
я наслаждался вкусом бытия
и тем, что жизнь дается неслучайно.
Все это, как догадка, сердце вдруг
мне озарило светом. Жизни звук
9
был так же нов: шуршанье под ногами
листвы осенней, веточек в огне
треск удивительный и редкий в тишине
вороний крик, все это было с нами.
Куда все делось? Все ведь здесь: вокруг.
Зачем же, словно данность, принимаем
мы этот мир и тупо разрушаем
все то, на что молиться нужно, друг?..
Ответа нет… Точней, он есть, но скучно
мне говорить о том, что неразлучно
10
с моим сознаньем было много лет,
что низость человеческого сердца —
угроза миру, но твердили перцы
отдельные мне: прекрати свой бред!
Теперь, когда бен Ладен и талибы,
короче, весь отстой, как сгусток зла,
как квинтэссенция его, в наш мир вползла,
я говорю: минуточку, могли бы
вы почитать о звездах и цветах,
о женщинах и о моих мечтах.
11
Ах, девочку я помню в детском саде…
Точней, их было две: близняшки, но
одну запомнил лучше, ей дано
родителями имя было Надя.
Ее сестра звалася Майей, мы
все Майкой называли ее, помню,
я очень удивлялся, что ведь стремно
так прозываться: майкой. И из тьмы
беспамятства вновь выплывает образ
красивой Нади, с коей я, знакомясь,
12
поссорился мгновенно, и потом
я часто обижал ее, бедняжку,
мне слезы ее нравились: и тяжко
и сладко становилось: к горлу ком
подкатывал: ах, бедная, рыдает!..
Как жаль ее мне было, и любовь
испытывал я к ней; и после вновь,
чтоб чувство повторить, что столько дарит
мгновений сладких сердцу, обижать
пытался Надю… Помню, раз в кровать
13
я к ней залез во время сна ночного,
ведь часто приходилось ночевать
мне в садике и, чтобы не скучать,
играли, как могли мы: то в больного
и доктора, то в что-нибудь еще…
И вот уже в кровати с нею лежа
и, опыт познавательный свой множа,
я был застигнут нянечкою… С щек
румянец перешел на уши: стыдно
мне стало вдруг… Ругает как… Обидно…
14
Но в доктора играть не прекратил
я после взбучки от сердитой няни,
стал только осторожнее и Тане,
другой знакомой девочке, твердил,
что в доме страшно, лучше бы в сарае
нам поиграть в запретное, – она
была моей соседкой – лишь стена
забора разделяла нас, – играя,
его мы перелазили и вот
в сарае запирались… Жирный кот
15
свидетелем утех являлся наших.
Я смутно помню Танечкин сарай:
кругом дрова, пол земляной и край
стола, что синей краской крашен,
в луче дневного света… Было там
немножко сыро, вкусно пахло краской,
дровами, керосином, там, потаскан,
лежал матрас в углу и прочий хлам
из ветоши, которым укрывались
мы с Танею, а после раздевались.
16
Не знаю, есть ли взрослые, что мне
в глаза признаются, что их-де миновали
в глубоком детстве игры то в подвале,
то в перелеске, то на чердаке,
в которых раздевались друг пред другом
и изучали, трогая места
запретные… И, видно, неспроста
так интересно мальчику подругу
рассматривать: когда-нибудь он с ней
вкусит запретный плод, и много дней
17
спустя мир распадется цельный,
и, изгнаны из рая, в дольний мир
они придут, и никакой факир
им не вернет прошедшего, бесцельный
начнется путь, и плохи их дела:
они поймут, что мимо главной цели
успели прокатиться, ведь хотели
они любви, а жизнь свое взяла,
и вот уже работа завладела
их временем, а сердце охладело…
18
Но это впереди, а позади
у нас у всех мир детства, что питает
нас теплотой и даже проливает
свет нравственный на то, что мы хотим
порой свершить, но не свершаем, видя
в поступке неприглядное. Но я
описываю, честно говоря,
вам все подряд, всем сердцем ненавидя
сусальных ангелочков. Дорожу
лишь правдой, что зеркально отражу.
19
Времянка, что снимала моя мама,
была мала, а в этом же дворе
стоял побольше дом, всегда горел
там вечерами свет, жила там дама,
по-моему, без мужа, и она
сдавала маме скромную времянку.
Мать, помню, подымалась спозаранку,
меня будила, ибо вся страна
вставала в этот час, чтоб на работу
успеть к восьми, унынье и зевоту
20
преодолев… Я ненавидел час
подъема в эту рань и часто плакал,
капризничал, но матери, однако,
все ж подчинялся, как любой из нас.
Мы выходили из дому, и воздух
холодный освежал лицо, весь двор
был в сумерках рассветных, и забор
блестел от влажной сыпи, в небе звезды
бледнели, и зеленым небеса
чуть отдавали. Рядом голоса
21
и кашель раздавались: к остановке
мы приближались, где стоял народ,
что ждал автобуса, жизнь зная наперед,
и потому в обыденной сноровке
не ждущий откровений и чудес.
Мы ехали в автобусе, где было
тепло, уютно, мама говорила
порою со знакомыми, я лез
глядеть в окно, расплющивая губы
в стекле окна, а тьма уж шла на убыль.
22
У женщины, что матери сдала
свою времянку, дочь была: девица
лет уж шестнадцати. Я, помню, ученицей
она была и в школьной форме шла
порою мимо нашего окошка.
Я в гости к ней наведывался в дом.
И то, что мы с ней делали вдвоем
порою, вас шокирует немножко.
Мне шел четвертый год, возможно. С ней
играли мы… как с Надею, моей
23
подружкою детсадовской… Понятно?
Мы раздевались с нею догола,
она меня в кровать свою брала,
и было мне так сладостно приятно
лежать на животе ее… Сейчас
я думаю, что опыт сексуальный
мой первый был получен в этой спальной,
уж слишком, выражаясь без прикрас,
все было откровенно… Впрочем, это,
конечно, извращенье не по летам.
24
Ах, долго помнил я девичий стан
и перси, и живот, и все такое…
Но все-таки оставим мы в покое
сии воспоминания, хоть сам
и рад бы зафиксировать и эту
часть жизни, но читатель не поймет,
боюсь, что мною движет, наперед
скажу лишь вам: угодно мне, поэту,
всю гамму чувств, от верха до низов,
отобразить, когда душа на зов
25
природы женской исподволь томиться
начнет… Так вот, что я хотел сказать,
но только напоследок: осязать
той девушки коленку, коль решиться
в глубины своей памяти нырнуть,
способен до сих пор и подытожу,
что помню в ощущеньях ее кожу
на чашечке коленки, – обмануть
вас не хочу: с наждачною бумагой
могу сравнить ее, покрытой влагой.
26
Мы вскоре переехали в другой,
ничем не лучше дом. Я, помню, даже
как мы переезжали, как подсажен
я был на кузов, как стучал ногой
по борту грузовой машины, вскоре
был снят с нее, и вот уже носить
все стали мебель, скарб, потом грузить
все это в кузов, я же на заборе
стоял, рукою в варежке держась
за крашеный штакетник и вертясь.
27
Стемнело. Помню, в сумраке осеннем
груженую машину, как борта
с трудом закрыли, рядом суета:
кто где садится: в кузове поедем
или в кабине?.. Я не помню, как
решилось дело, помню, что пешком я
шел темной ночью, земляные комья
и камешки, свой убыстряя шаг,
носком ноги нечаянно толкая;
со мною мальчик шел; мы шли болтая.
28
Вдоль улицы стояли фонари
нечастые, что свет кругообразно
распространяли, и как будто маслом
подсолнечным обрызган был внутри
окружности любой предмет: будь это
земля иль ствол черешни, иль трава
засохшая, машина иль дрова,
накрытые клеенкой; лаял где-то
порою пес в застывшей тишине,
и было чудно и тревожно мне.
29
Конечно, вспоминая те мгновенья,
все образы мерцают, лишены
динамики они, они видны
скорее как в одном стихотворенье
у Фета безглагольном, где суть все
лишь серебро и колыханье, я же
даю возможность парке свою пряжу
прясть в своем тексте для того еще,
чтоб развернуть всю статику мгновенья
во времени, придав ему движенье.
30
И все-таки хочу я передать
мгновенный образ… Вот такое вроде
противоречье… Но уже подходит
герой, ну то есть я, туда, где мать
волнуется и ждет, мол, где Олежка
запропастился… Я не помню как
мы добрались: провал, кромешный мрак
здесь в памяти моей… Давай, не мешкай,
описывай, что помнишь, вспоминай
классический, хоть и не книжный, рай.
31
Да, кстати, рай… Я помню его образ.
Возможно, это первая весна,
что помнится, – запомнилась она
навек деревьями, чьи ветви, кроясь
цветами белоснежными, в саду
стояли все в лучах дневного солнца.
Такая белизна мне из оконца
открылась вдруг, что захватило дух,
и удивленье перед этим, разом
в восторг и трепет привело мой разум.
32
Но, кажется, увлекся я и чуть
от темы отклонился. Впрочем, это
со мною часто будет, – для поэта
важны не тема, не сюжет, а суть
самих явлений, тема лишь предлогом,
как и сюжет, нам служат для того,
чтоб высказаться, ибо от всего,
что пишется, мы ждем, когда не с Богом
случайной встречи, то хотя б вестей
о нас самих, и не собрать костей
33
порою от внезапных откровений…
Я это пережил и не хочу,
пожалуй, повторенья, хоть в парчу
оденьте истину, ее без сожалений
оставлю в подсознанье, хоть сказать
обязан я сейчас: на белом свете
есть Истина и истина, и эти
две истины разнятся, словно мать
и мачеха… Но есть еще и правда…
С нее начать желает нынче автор…
34
………………………………….
………………………………….
35
Вернемся в детский садик. В туалете
сидели двое: я и Надя. Вот.
Сидели на очке, смотря вперед,
и какали, болтая о предмете
нам близком и понятном. Было нам
по пять уж лет. Ни капли не смущаясь,
сидели мы бок о бок, нагибаясь
порою между ног, чтоб видеть там
растущие две кучки, и болтали
о том, что в жизни нового узнали.
36
При этом Надю как-то выделял
я средь других девчонок… Просто
был общим туалет у нас и мостом
служил к общению, и всякий знал,
что вовсе и не стыдно в туалете
быть с девочкою, ибо мы уже
большие дети, а на этаже
другого нет, поэтому все дети
должны ходить в один, – примерно так
звучала установка взрослых врак.
37
А рядом с туалетом душ был. Мы там
преображались, ведь отдельно шли
девчонки мыться, мы же не могли
к ним заходить, и это, как магнитом,
притягивало нас, и помню я,
как девочки визжали, только кто-то
из мальчиков всего лишь дверь на йоту
приоткрывал. Там Надечка моя
была у всех мальчишек на примете,
но пол терялся нами в туалете.
38
Возможно, там мы обсуждали с ней
открытие, которое повергло
нас в изумленье, пред которым меркло
открытие уже минувших дней
о разнице полов, – у всех на свете
есть сердце, оно бьется, и его
услышать можно. Что страшней всего,
что без него не могут жить ни дети,
ни взрослые, и если вдруг замрет
оно на миг, то человек умрет.
39
Я потрясен был этим откровеньем,
я сердце слушал, ухо приложив
к груди своей подруги и, чуть жив,
ладонь к своей груди с немым волненьем
прикладывал и слышал: бьется, да.
Но если остановится – о ужас! —
умру я тут же… Как так? Почему же?
А я не захочу… Ужель всегда
на волоске от гибели я буду?..
Закроются глаза, и все забуду?..
40
И до сих пор, признаюсь, не могу,
когда пред сном в расслабленном покое
лежу в кровати, ощущать рукою
биенье сердца, лежа на боку
иль на спине, – я тут же убираю
свою ладонь с груди или совсем
меняю позу, чтобы без проблем
расслабиться, заснуть, – не понимаю,
что так гнетет сознанье, но оно
в такой момент всегда напряжено.
41
Хотелось бы мне рассказать, конечно,
еще о детском саде что-нибудь.
О том, как светит солнце, дышит грудь
легко и радостно, как время бесконечно
от завтрака до полдня, как вкусна
морковка, что украдена со склада
подвального, и как умело надо
ее очистить, – просто – оба-на! —
берешь осколок стеклышка и острым
елозишь краем по бокам. Все просто.
42
Еще хотелось также рассказать
о радуге, о тополином пухе,
который, как в саду ходили слухи,
тому, кто изловчится пух поймать,
но только на лету, приносит вести
счастливые в конверте. Как тут мне
не вспомнить о слепом дожде, о дне,
когда мы отравились с кем-то вместе,
наевшись в палисаднике корней
каких-то трав… Намучились, ей-ей…
43
Анютины ли глазки вспоминаю
на клумбах в детском саде, иль укол
болезненный мне в попу, иль футбол
внутри двора, где я один играю
против троих, иль мотороллер вдруг
я вспомню трехколесный, что продукты
возил нам в садик, иль в тарелке фрукты
на столике, иль вспомню как паук
полз по стене, иль запах свежей стружки,
иль перья развороченной подушки, —
44
все хочется мне в стих перетащить,
чтоб сохранить прошедшее на память.
Но расскажу свой детский ужас – нам ведь
и это ценно, – а потом уж – фьить! —
перенесемся в женский душ для взрослых.
Мне отравлял жизнь в детском том саду
один фантом: кирпичную трубу
боялся я, что устремлялась в воздух
недалеко от садика, и ей
обязан я печалью светлых дней.
45
Возможно, что какой-нибудь котельной
принадлежала та труба, но суть
не в этом вовсе, помню эту жуть
и страх мой ежедневный, неподдельный,
что упадет на детский сад труба.
Особенно, когда труба на фоне
бегущих облаков как бы в наклоне
стремилась пасть на головы, туда,
где я, задрав башку, среди народа
смотрел на верх трубы с громоотводом.
46
Но вот, пожалуй, все, что я сказать
хотел о детском саде, предлагаю
перенестись нам на завод, где, знаю,
после работы в раздевалке мать
в душ собирается, я рядом раздеваюсь,
мне года три, снимаю я штаны
и в душ иду, журчит вода, видны
мне чьи-то икры, выше поднимаю
свой любопытный взгляд: передо мной
нагая тетя, что стоит спиной.
47
И сладко обмирает сердце: это
запомнил я. Вот тетя уж стоит
лицом передо мной, мне говорит
шутливые слова, водя при этом
рукой с мочалкой мокрой по груди,
по животу, а я стою и пялюсь
на женщину, нимало не стесняясь;
вот входит мать, смеется и «уйди»
мне говорит, и долго они с тетей
смеются и грозят мне пальцем вроде.
48
Ну, вот на вскидку все, что помню я
о женщинах лет до пяти примерно.
В шесть лет я был отправлен жить в деревню
к бабуле с дедом, были там друзья
одни мальчишки, и девчонок вроде
не помню я. Скажу вам, почему
я жил в деревне: к счастью моему,
мать обещала мне купить по моде
братишку младшего… Короче, мать
была беременна и, чтобы не мешать,
49
я сослан был в деревню… Там на воле
я рос полгода и с детьми дружил,
что были меня старше, так как был
брат у меня двоюродный, что в школе
уже учился, и его друзья
моими стали. Там впервые кличку
я получил. А было так: напичкав
карман бычками «Беломора», я
отправился к друзьям, что уж у моря
шатались по песку, о чем-то споря.
50
Был пляж пустынен. Осень уж была.
Холодный ветер дул в бока и уши.
Бежали облака и крыли сушу
и море своей тенью, и плыла
по глади то зеленой, то свинцовой
вдали баржа, и танкер вдалеке
стыл у причала. А на маяке
мигал фонарь, хотя был образцовый
осенний день, и в небе целлофан
кружил зигзагом как аэроплан.
51
Любимым развлеченьем в это время
у нас являлось камешки бросать
в морскую даль, где плавало штук пять
мишеней кораблей, что я со всеми
пытался потопить. Те корабли
мы делали из водорослей, коих
на берегу так много было, – море
их выносило, их мы или жгли,
когда они сухие были, или
бросали в море, а потом топили,
52
кидая камни в них, крутя кино,
что это корабли врагов. Я в этом
преуспевал и восклицал с воздетой
рукой: «Пали!» и, попадав в одно
такое судно, восторгался: «Клочья!»
С таким азартом несколько я раз
так восклицал, так мой смешил экстаз
ребят постарше, что они нарочно
меня дразнили «пали клочья», так
я Паликлоччи стал для них, и всяк
53
меня дразнил в деревне Паликлоччи.
Забавно, этой кличкой до сих пор
какой-нибудь прожженный не старпер,
но далеко не юноша, что очень
меня рад видеть, назовет меня,
когда в деревню приезжаю в гости.
Я рад и не испытываю злости.
А в городе, где вырос, там, храня
честь имени, не позволял кому-то
мне прозвище давать хоть на минуту.
54
Однажды деревенские друзья
мне дали выпить пива из бутылки.
Мне было почти шесть, и я был в ссылке,
как я уже сказал, и жизнь моя
была полна опасных приключений:
я научился воровать, курить,
хоть, впрочем, не в затяжку, говорить
ругательства, в минуты огорчений
не плакать, а плевать сквозь зубы, как
ребята поступали, но впросак
55
я попадал в компании нередко:
ребят постарше часто веселил
прикид мой весь понтовый, и шутил
мой старший брат: «Ну, ты борзеешь, детка».
И вот однажды пива выпил я.
Я помню, где мы пили: на ступеньках
кинотеатра летнего, – частенько
мы собирались там. Лизнув края
у горлышка бутылки, чуть несмело,
я несколько глотков, не морщась, сделал.
56
Потом еще… Не помню как домой
вернулся я, но помню как дознанье
вела бабуля, и мое признанье
не сделало мне худа, так что мой
страх наказанья оказался лишним.
Напротив, так смеялась, на меня
поглядывая, бабушка, что я,
на кухне сидя и компот из вишни
из чашки попивая, наконец
совсем уж успокоился, подлец.
57
И напоследок расскажу, коль начал
воспоминанье о деревне, как
мы воровали, заходя в Продмаг,
сгущенку. Но для этого задача
моя – напомнить вам, как в те года
любой Продмаг обставлен был, и это,
признаюсь, в радость мне: от парапета
начнем движенье, по ступенькам – да? —
подымимся бетонным, кинем в урну
бычок от «Ватры», слушая фактурный
58
скрип двери на стальной пружине, – дверь
обита листовым железом, кстати;
затем пройдем предбанник – два в квадрате,
не больше, метра, – и уже теперь
войдем через вторую дверь в пространство
достаточно большое, чтобы в нем
расположился магазин, пройдем
по мытому бетону, – хулиганство
ступать неаккуратно, – напрямик
к прилавку мы и посвятим хоть миг
59
осмотру содержимого витрины:
направо взглянем: ящички конфет
на полках: и чего тут только нет:
вот «Ключик золотой», где Буратино
веселый на обертке, пастила,
арахис в шоколаде, карамельки,
вот «Птичье молоко», все это мельком
мы осмотрели, чтобы до угла
взгляд довести и банок трехлитровых
увидеть строй, на вид не очень новых,
60
посыпанных опилками чуть-чуть,
в которых сок хранился очень вкусный:
томатный сок, березовый, арбузный,
вишневый, абрикосовый, чья муть
на дне еще желтей была; но быстро
скользит наш взгляд, и видим пирамид
на полках ряд из банок, сей гибрид
консервных банок «Завтрака туриста»,
в томате кильки, в масле лосося`,
сгущенки и т.д., короче, вся
61
конструкция сия была витриной
советского достатка, но левей
бросаем взгляд и видим круг вещей
несовместимых рядом: там, где вина
и водка, там стиральный порошок,
хозяйственное мыло, сигареты,
сухая колбаса, хоть, впрочем, это
все аккуратно выставлено впрок
и глаз не режет местному народу;
еще левей мы видим соль и соду
62
в пакетиках, а дальше черный хлеб
и белый каравай, что штабелями
уложены на полках, вот, селяне,
что помню я, и если ты не слеп,
то видел то же самое. Неловко
мне было бы солгать. Итак, стоим
мы у прилавка, за стекло глядим
витрины с морозильной установкой
и видим молоко и колбасу
молочную; взгляд выше: на носу
63
у продавщицы муха примостилась.
Итак, в такой вот заходил Продмаг
с дружками я. Один из нас, кулак
разжав свой грязный, сколько накопилось
бросал монет на чашечку весов, —
как правило, там выходило ровно
на баночку сгущенки, мы же скромно
стояли рядом. Маятник часов
чуть слышно тикал. И пока в подсобке
скрывалась продавщица, чтоб в коробке
64
картонной взять сгущенку, я, нырнув
под деревянную перегородку,
минуя порошок стиральный, водку,
вино и сигареты, протянув
к верхушке пирамиды из сгущенок
ручонки, ловко верхние хватал
две банки и назад стремглав бежал
бесшумно, замирая, нахаленок,
от страха; и когда к весам опять
являлась продавщица, я стоять
65
уж умудрялся на обычном месте.
Итак, из магазина мы с тремя
шли банками вместо одной, меня
хвалили все ребята, этой лести
я рад был, хоть поджилки все еще
тряслись мои, а вечером, наевшись
домашним ужином, ложился я, раздевшись,
в кровать и сладко чувствовал: прощен
мой день сегодняшний, ведь бабушка любила
меня как прежде; все как прежде было…
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.