© Ольга Трушкова, 2016
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
«Если я потеряю совесть, я потеряю себя».
Уильям Шекспир
– Дед, ну, поедем к нам! Я тебя со своей девушкой познакомлю. С Алёнкой. Она хорошая. Если понравится тебе у нас, так у нас и останешься. А что? Вода прямо в доме. И горячая, и холодная. Туалет опять же не на морозе. Не хочешь с нами – у родителей живи. Там тоже все благие устройства в наличии имеются.
– А чым я там займаться буду у тым городе? – дед был обрусевшим белорусом, но родную мову почитал и не желал избавляться от акцента, даже если разговор вёл по-русски.
– У нас останешься – будешь с Алёнкой в «Салон красоты» захаживать, на красавиц любоваться. Вы же с дедом Николаем это дело любите.
Вот зараза, всё намекает на ту старую историю с интернетом, когда они с кумом на поганый порносайт случайно зашли, а Марья их застукала. Силантий, опасаясь острого языка своего внука, решил, на всякий случай, проигнорировать намёк на невольное его прегрешение.
Внук отхлебнул ароматного чая, настоянного на мяте с кипреем, и продолжил агитацию:
– В сауну с тобой по выходным ездить станем, пиво пить. Массажи разные делать.
– Фи, – презрительно фыркнул дед. – У меня баня есть. И ехать никуды не надо. А массаж мы с кумом берёзовым веником таки робим, яки вам и у сне не приснится! Пиво? Так опосля бани ничего нет лучше соку берёзового или морсу брусничного.
Старик пододвинул к Сергею банку с мёдом.
– Ешь. Гречишный. Очень пользительный.
Пожевал губами и попытался пойти в контратаку:
– Ну, с проживанием у тебя мне усё ясно. А у батьки твоего я что буду робить?
– Будешь рецензии на их статьи писать. Молодых студенточек консультировать.
– Консульт… что? Кого? – дед чуть не поперхнулся чаем.
– Ну, ладно. Не хочешь скучной наукой заниматься, придумаем что-нибудь интереснее. Соглашайся! Слышь, дед?
Внук налил ему вторую чашку чай, придвинул поближе тарелку с привезёнными из города пирожными и опять пошёл в наступление:
– Ты ешь, ешь. Это Алёнка сама пекла, специально для тебя старалась.
– Для приманки, что ль? – усмехнулся дед.
– Ну, и для неё тоже, – не стал лукавить внук, – может, хоть этим тебя в город выманим.
– А хату я на кого кину? Огород? – упрямился старик.
Сергей оставил шутливый тон и перешёл на серьёзный разговор:
– Дед, у нас дача есть. Захочешь в земле покопаться – Бога ради! Ну, сам посуди, как ты теперь один-то будешь жить, без бабули? А если и тебя так же внезапно прихватит, как её, кто тут хватится-то сразу? Хорошо, коль через неделю заметят, что, вроде, давно дед Силантий за ворота не выходил.
– Рано меня списывать узялися, – сурово нахмурил седые брови Силантий, – я ещё поскриплю.
– А кто ж против твоего скрипу? Только пусть это будет на пятом этаже и в трёхкомнатной квартире. Там по соседству с предками бабка Анна живёт, вот вместе скрипеть и будете, – внук озорно подмигнул деду и весело расхохотался – не давался ему этот серьёзный тон.
Улыбнулся и Силантий. Ну, не мог он быть строгим, тем более, суровым со своим любимцем, единственным внуком.
Он махнул рукой и положил конец этому не раз уже возобновлявшемуся разговору:
– Выкопаю бульбу, а там побачым. Можа, мать твоя не захочет меня принять. Или девчине твоёй я не сподобаюся. Ещё надо с кумом переговорить. Как он скажа, так и зробим.
Силантий ополоснул под рукомойником чашку из-под чая и вышел из хаты.
Ну, что ты будешь делать с этим дедом!
Раздосадованный Сергей достал планшет и попытался успокоить себя работой, но никак не получалось сосредоточиться. Мысли, как стриптизёрша вокруг шеста, всё время крутились вокруг Силантия. Старый ведь. Восемьдесят два года. Хоть и хорохорится, а здоровья-то нет. Вот уедет завтра Сергей в город, и опять будут они все: мама, отец и он сам – как на иголках. Как там дед? Как узнать? Уже и мобильник ему простенький мама купила. Единственная в нём крутизна – фотокамера. Прежним, Сергеем подаренным, дед пользоваться не хотел, говорил, что сложно. В этом плане он, конечно, прав: не для его артритных пальцев сенсорный дисплей. Это только бабуле под силу было. С телефоном тем навороченным внук явно промашку дал. Так дед и с простой трубы звонить не хочет! Денег ему внуковых, видите ли, жалко.
А до него самого дозвониться, вообще, – глухой номер: отключает аппарат, чтоб батарейка зря не работала. Вот и звонят они: то отец с матерью, то Сергей – деду Николаю, человека от дел отрывают.
Нет, всё равно должен он уговорить деда на переезд.
Силантий, вроде, и согласен был, да чуток побаивался. А ну, как не заладится там чего? А ну, как не ко двору придётся он в том городе?
И не то, чтобы Лилия их со старухой не жаловала, но Марья так и померла, не примирившись с сыновней избранницей. Хотя самому себе Силантий не мог не признаться в том, что неприязнь-то шла только от свекрухи. С невестки-то чего взять? Девка городская: ни грядки тебе посадить-прополоть, ни корову обладить. Всё с книгами да бумажками, которые сын какой-то диссертацией называл.
Силантий был твёрдо убеждён, что в мире каждому своё предназначение Богом дано: одному – землю обихаживать да скотинку доглядать, другому – наукой заниматься да книги умные писать с разными там диссертациями. Невестку не осуждал, относился к ней с приязнью и даже любил по-своему. Он был очень близок к истине, полагая, что Лилия, возможно, и не подозревает о не совсем нормальном отношении к ней матери мужа, потому как сама-то невестка к ним всегда с уважением, всё по имени да по отчеству. Вот это Марье больше всего не нравилось, хотела она, чтобы та её матерью называла.
Старики-то надеялись, что на агронома аль на зоотехника выучится сын. Супротив ветеринара тоже ничего не имели. Чаяли, что и молодицу себе возьмёт из своего села. Доярку аль фельдшерицу. Можно, и настауницу, учительницу, то есть. А вышло по-иному, потому что Федьку Григорий Павлович, учитель истории, ещё сызмальства сбил с панталыку. К чтению приучил… И живёт теперь Федька, как и его Лилия, в книгу уткнувшись.
Так-то он, учитель, человек был хороший, уважительный, но малость с придурью. Зачем-то курган за Зиновьихиным покосом с ребятнёй раскапывать взялся – клад искал, наверное. Это ещё при социализме было.
Только вместо богатств несметных отрыли они два каких-то рога, три кости да кувшин глиняный. Вот, наверное, тогда он умом-то и тронулся. Шутка сказать: не золото найти, а непотребность какую-то несусветную! Легко ли такую беду пережить?
Его тогда не только местные жители жалели, но и большие люди в областном центре. Прислали в утешение грамоту из музея в обмен на кости найденные и даже пообещали откомандировать цельную бригаду, чтобы дальше курган раскапывать.
Ох, и счастливый же, помнится, ходил по селу об ту пору Григорий Павлович, ну чисто дитё малое! Сказки какие-то всё рассказывал о древних людях, откапывать которых ту бригаду должны были подрядить. Силантий внимательно слушал его, поддакивал, а сам думал: «Вот зачем такого блаженного, такого светлого человека власти дурят? Грех это. Ведь никто ничего копать здесь не станет. Истлевшие кости – это не нефть, не золото, прибыли никакой».
По Силантьевому-то и вышло. Началась перестройка, не до кладов стало. Все бросились делить богатства, уже откопанные.
Бабы наши деревенские заботились об учителе. Кабы не они, он за книгами своими и поесть бы забывал. А так, глядишь, то Мишка Ульянин с чашкой творожников да банкой молока к учителю бежит, то Петька Кузьмы-тракториста пакет со снедью тащит. И с постирушкой ладно было. Замок-то на двери его квартиры просто так висел, можно сказать, без ключа. Григорий Павлович ключ рядом на гвоздь вешал, чтоб не потерять. Зайдут соседки, соберут грязное, а потом всё, только уже чистое, подлатанное да с пришитыми пуговицами, вернут тем же путём.
Шибко жалели учителя наши бабы и гневались на жену его непутёвую, которая бросила Григория Павловича и сбежала в город с клубным работником.
Ребятишки гуртом за ним ходили.
Да и то сказать, много чего знал Григорий Павлович и умел рассказывать так, что даже Силантий иной раз рот закрывать забывал заслушавшись. А когда учитель поведал нашим бабам про казнь Марии Стюарт, так те даже панихиду захотели по ней заказать у местного батюшки, но Григорий Павлович объяснил, что вера у той шотландской Марии была католическая и отпевать её по православному не положено. Грех.
Правда, люди не поверили, что Мария была не русской национальности. Имя-то наше. Однако Григорий Павлович и тут нашел, что сказать: мол, имя Мария корнем своим идёт из иврита, ежели по Библии брать. Да и Иван тоже. Покачали бабы головами и разошлись. А учителя с тех пор ещё больше жалеть стали. Болезный потому что. Ишь, чего удумал-то? Иван да Марья – евреи! Тьфу! Да отродясь они ими не были!
В начале 90-х стал сдавать Григорий Павлович. А уж после того, как два приехавшие из города мордоворота, представившиеся профессорами каких-то древних наук, его крепко побили и забрали коллекцию старых монет вместе с иконой Казанской Богоматери, которую написали ещё в среднем веке, учитель совсем занемог. Он призвал к себе Федьку, сына Силантия, и передал ему два ящика из-под сгущенки с бумагами и газетными вырезками. Федька тогда уже историческим доцентом в университете работал и при помощи этих бумаг мог возвыситься по службе. Конечно, Силантий не очень в это верил, но в это верил учитель.
Только Федька не стал на чужих ящиках возвышаться, а всё пропечатал под именем, как он говорил, настоящего автора трудов. Учителю какое-то звание должны были присудить, но не успели. Помёр учитель.
Родных у Григория Павловича не было, хоронили всем селом. Хорошо похоронили. Не будет обижаться. Микола, кум Силантия, тоже белорус, доски сосновые сухие на гроб дал, себе их берег. Кум – мужик крепкий, ещё успеет сосны насушить. Он уже, кажись, в третий раз со своего гроба материал-то отдаёт. В селе, как кто преставится, так родственники упокоенного и говорят:
– Надо до Николая идти, у него добрый товар.
Теперь кум начал сушить доски уже на несколько гробов сразу. Мало ли чего. Отдашь со своего, а сам потом в сырой ляжешь.
Силантий тоже на чердак шесть тесин забросил. К себе примерил – должно хватить. Не забыть бы, внуку сказать про заготовку-то.
Стол поминальный бабы наши тоже по-людски организовали. Кума Одарка, жёнка Миколы, блины целый день пекла, чтоб всем хватило. Соседка Силантия кисель в двухведёрной кастрюле варила. Силантий помогал ей эту кастрюлю с печки снимать. Его Марья булочки стряпала.
Местный буржуй, который себя предпринимателем кличет, целый ящик водки дал из своего магазина, вина и из закусок там чего-то. Друг его, тоже бурж… то есть, предприниматель, котлет и колбасы привёз. Сам привёз!
А иначе и быть не могло, потому что и они сами, и их детки тоже у Григория Павловича учились. А ещё учитель им какие-то юридические бумаги помог составить, чтобы они своё ЧП организовали и на учёт поставили по всем правилам. Учитель очень грамотный был. По всем вопросам до него шли, и никому он в помощи не отказывал.
Говорят, что предприниматели своих друзей компаньонами называют. О-хо-хо, и тут на иностранный манер. Вот Силантий с Миколой с детства в сябрах, то есть, в друзьях ходят. А теперь они что, компаньонами стали?
Внук как-то пытался объяснить разницу между дружбой Силантия с Николаем и дружбой новых русских, только дед всё равно не понял, почему дружба бывает разной. Выходит, у них с кумом – одна, а у предпринимателей – другая? Неправильно это. Дружба, она дружба и есть. Или нет её.
Внук ещё про конкурентов каких-то говорил. Ими становятся друзья, когда чего-то не поделят. Вроде, как и друзья они, только заклятыми становятся. Иногда даже смертными. В смысле, убить друг друга могут. Это не понятно не только Силантию, но и его сябру куму Миколе. Как, вообще, можно убить человека из-за чего бы то ни было?
Нет, наши новые русские, местные которые, – не такие. Ладно, пусть называют себя компаньонами, только – упаси Господь! – не заклятыми. Не конкурентами.
Выходит, как при жизни своей делал, так и смертью своей учитель всё село собрал воедино: старых русских и новых, сябров и компаньонов.
Правда, глава администрации хотела, чтобы не село, а соцзащита хоронила Григория Павловича, поскольку безродный он. Да куда там! Наши бабы такой гвалт в сельсовете устроили, так поднялись на главу, что она даже свои деньги на похороны в общую кучу вложила. Целую тысячу! Силантий думает, что это она с перепугу, а кумов сосед говорит, что глава потом вместо этой одной тысячи целых три отмоет похоронами и в свой карман упрячет.
На похороны вместе с Федькой приехали солидные люди. Многие из них учились у Григория Павловича и стали теперь большим учёными. Правда, были они почему-то такими же нищим, как его Федька и их учитель.
Могилку огородили штакетником, а памятник из города привезли. Большой. Дорогой. Из гранита. Это уже университет расстарался.
Теперь школа за могилкой ухаживает. Цветы садят, столик и лавочку сделали. На родительский день люди и к нему наведываются, добрым словом, рюмкой да блином с киселём поминают. Бабы, как по родному, слёзы вытирают и самодельные бумажные цветочки возле памятника кладут.
Нет, любили Григория Павловича, любили. Хороший был человек. Светлый. Он всегда говорил о каких-то вечных ценностях, о сопереживаниях, о духовном единстве людей, об их высоком предназначении. Не всё из сказанного учителем понимали односельчане, но одно было ясно, как Божий день: человек должен оставаться человеком. Всегда. При любых обстоятельствах. Главное – не потерять облика своего, не изгадить души.
Что ж, все там будем. Вот и Марья у Силантия померла, одного его оставила. А ведь молодая совсем была, восьмидесяти ещё не исполнилось.
И на здоровье особо не жалобилась, а скрутило вот её в одночасье, и сгорела она, как свечка. Два года уж минуло, а ему всё кажется, что она где-то рядом и живая. Конечно, почти шестьдесят годов бок о бок прожито, разве ж можно теперь представить себя без второй половины? Только теперь-то и понял Силантий, почему жену называют «вторая половина». Не стало Марьи – стал Силантий наполовину (на половину!) пустым.
Днём ещё туда-сюда, где разговором с кем-нибудь себя займёт, где – работой. А вечерами хоть волком вой от тоски и одиночества. Может, и прав внук? Может, и впрямь лучше к ним поехать? Хотя бы на зиму. А что? Не понравится, не приживётся – вернётся в деревню. Кум Микола тоже советует попробовать городских булок. И за хатой пообещал приглядеть.
Ладно. Приберёт Силантий огород, а там видно будет.
Была и ещё одна причина, которая держала Силантия в деревне – преданный и верный друг Полкан…
Полкан подошел к сидящему на крыльце хозяину и улёгся у его ног. В его глазах плескалась тревога. Силантий понимал, ЧТО лишило привычного покоя его друга: умное животное чувствует предстоящую разлуку и боится её. Да и сам старик боялся этого. Но разве мог он навязать сыну и внуку ещё и старого Полкана? Хватит с них и одной немочи – старого Силантия. Однако и бросить верного пса он тоже не мог.
Как-то, ещё при советской власти, попалась Силантию заметка в газете, где писали об одном умирающем иностранце-миллиардере, который всё своё состояние завещал своему догу. Покрутил тогда молодой Силантий головой в недоумении, посмеялся над причудами богача, из ума выжившего, да и забыл. А три года назад жизнь напомнила ему эту историю и заставила посмотреть на того иноземца иными глазами.
Четыре года назад померла их соседка Тамара, а спустя год следом за ней ушёл в мир иной и её муж Аркадий, царствие им небесное. Дети похоронили их, всё честь по чести. Хороших сыновей вырастили соседи, тут нечего Бога неправдой гневить. О родителях всегда заботились, и похороны провели достойно, и поминки – пристойно. Потом дети продали дом, нажитое добро разделили, а кошку бросили на произвол судьбы. Не потому бросили, что безжалостными оказались, а по своему недомыслию.
Бродила бедняжка бездомная, дичать начала. Что бы с ней дальше стало, неведомо, но попалась она Марье на глаза. Забрала её Марья к себе в дом. Кошка славная была, воспитанная, не пакостливая. Да только вот их родная кошка обижать начала приёмную. Тогда Марья позвонила одной из невесток умерших соседей, объяснила ситуацию, так, мол, и так. Приехал старший сын и забрал животное.
Эта история хорошо закончилась, а ведь могло бы быть и по-другому.
Так что не в маразме был тот богач, который своему догу миллиарды завещал, а в здравом уме и трезвой памяти. Состояние-то всё равно детям отошло, поскольку они опекунами были при доге том, зато собаке была гарантирована сытая жизнь в тепле да добре до самой глубокой её собачьей старости.
Вот и Силантий теперь в растрёпанных чувствах. Что с Полканом-то станет, если он в город уедет или помрёт?
Вышедший из хаты Сергей увидел сидящих на крыльце стариков и понял, что не упрямство держит деда в деревне, а вот этот пёс, которого дед никогда не предаст. А разве сам Сергей мог бы предать своего друга?
Видно, и впрямь Бог создал животных, чтобы отогревать наши сердца. Даже холодные. Сердце же Сергея холодным никогда не было.
– Аксакалу – наше почтение, – шутливо поприветствовал он Полкана и протянул ему руку. Тот вложил в неё свою лапу. – О чем философствуете? Обсуждаете предстоящий переезд?
Любовно потрепал собаку по загривку и озабоченно произнёс:
– Надо ошейник новый купить да прогулочную цепь. А будку тебе на даче смастерим. По проекту загородного дома нашего мэра.
Сергей говорил о переезде Полкана, как о деле, давно решённом, хотя само решение было принято им только сейчас.
Силантий тяжело поднялся со ступеньки крыльца, потёр ноющую спину и ответил внуку:
– Погоди трохи, не гони коней-то. Мы с Полканом ещё рэзалюцию на твое предложение не написали. Пошли спать. Табе ж заутра у город ехать спозаранку.
Едва рассвет отснятым молоком просочился в окно, Силантий встал с постели. Он включил электрический чайник, подаренный невесткой Лилией на день его рождения, ополоснулся под рукомойником и вышел во двор. Полкан, лениво потягиваясь, вылез из будки, подошел к принесённой хозяином чашке с едой, но есть пока не стал – рано, ещё не проголодался.
Силантий присел на широкое крыльцо, пёс, как всегда, пристроился рядом.
– Что присоветуешь, Полкаша, ехать нам до городу чи не? – спросил собаку старик и погладил его по значительно поредевшей шерсти.
Полкан посмотрел умными глазами на хозяина, положил ему на колени передние лапы и тихонечко заскулил.
– Да ты не журись, – попытался успокоить его Силантий, – Сярога ж говорит, что и тебя не спокине. На даче жить будешь. Во как! Чуешь? – Старик поднял вверх указательный палец и повторил с уважением. – На даче! Да и я, мабуть, там же притулюсь. Будем удвох дачу стеречь.
Полкан убрал лапы с колен Силантия и старческой походкой побрёл к будке.
– Не согласный, – Силантий огорчённо вздохнул. – Но другого выхода у нас няма, друже ты мой верный. Тебе без мяне не след заставаться тут, а мне таксама нельзя больше одному. Сердце ужо два разы прихватывало. Это ещё дети про мою хворобу не ведают, не то подавно у город увезли б. Старость, ничога не зробишь. Хведьке с Лильей спокойней буде, коли я у их на вочах находиться стану. Сяроге не надо буде кажинну неделю мотаться туды-сюды. Да и ты не останешься без догляду, коли я раней тебя помру. Усё. Точка».
И встрепенулся: «От старый дурень. Рассиживаюсь туточки. А уже время Сярогу будить, не то он на работу свою спознится.»
Сергей собирался быстро, по-солдатски. В морпехе служил, не абы где! Силантий гордился красавцем и умницей внуком. Вот всего тридцать пять годков, а уже и в армии отслужил, и университет закончил. Механизмы разные изучил, теперь ремонтом машин занимается. Только жениться никак не хочет. Вот это деду не по нраву.
И ещё ему не нравится, что Сергей навроде буржуя теперь числится, тоже предпринимателем стал. Свою мастерскую имеет, которая фирмой называется. А фирму кличут сервисом. Внук эту фирму с Артёмом, армейским другом, организовал на паях, и теперь они уже не друзья, а компаньоны.
Вот не нравится деду это компанейство, и всё тут. Легкомыслием отдаёт. Надёжности не чувствуется.
Кто в беде плечо тебе подставит? Правильно, друг. А сделает ли это компаньон? Вряд ли. Дружба бескорыстна. Компанейство лукаво. Может, Силантий и не прав, но он думает именно так.
Вспомнилось старику, как приезжал Сергей с Артёмом к нему в гости сразу после демобилизации. Да и потом, когда студентами были, тоже каждое лето наведывались. Хорошее было время. Марья была жива, и парни тогда были ещё просто друзьями. Загорелые. Красивые. Мускулами поигрывают. Весёлые. Каждому восходу солнца радовались. Всех девок деревенских начисто сна и покоя лишили.
Тогда они на электричке ездили и по тропинке лесной от станции до их деревни пять километров в четыре ноги отмеряли.
А когда уж хлопцы из друзей в компаньоны перешли да на больших чёрных машинах начали приезжать, то перестали не только радоваться восходу этому, но и вообще замечать его. Да и девок тоже. И разговор-то у них всё время крутится вокруг да около работы, которая по-ихнему бизнесом называется.
Вот и сейчас пьёт внук чай с мёдом, а ни аромата, ни вкуса, вроде, как и не замечает. Думает о чем-то, брови сдвигает и глаза щурит.
Зазвонил телефон. Сергей посмотрел на дисплей и отбил вызов. Телефон не унимался.
– Я же просил меня не беспокоить, – недовольно проговорил в трубку внук. С минуту слушал, потом произнёс:
– Скоро буду. Сам разберусь. Пусть подождёт.
– Что-то неладное зробилося? Поезжай уже с Богом! Ось банку варенья я тебе у пакет поставил, не расхлещи по дороге.
Силантий заволновался, засуетился – там хлопот полон рот, а внук тут с ним, старым пнём, нянькается! – и ещё раз спросил, не случилось ли чего на его работе, то есть, на бизнесе том.
– Дед, не грузись, ноу проблем, это мои обычные дела со всеми вытекающими, – отмахнулся Сергей и, с тревогой вглядываясь в худое, осунувшееся лицо Силантия, строго-настрого приказал:
– Ты сам-то с картошкой не возись, найми людей. Деньги на комоде. Я приеду ровно через неделю. Этого времени тебе на сборы хватит. Отговорки не принимаются.
Он обнял старика, похлопал по худым лопаткам и пошел к своему джипу. Садясь в машину, оглянулся и добавил:
– Если управишься раньше, позвони. Я приеду за тобой сам или пришлю кого-нибудь. Да на звонки отвечай! Сколько тебе объяснять, что разговоры теперь стоят копейки? На мобильник и на интернет я тебе нужную сумму сбросил.
Лукаво прищурился и таинственно прошептал:
– Можешь, даже на сайт знакомств зайти. Или на эротику. Не боись, я предкам тебя не сдам!
Расхохотался и махнул рукой:
– Ну, бывай! До скорого!
Заноза, а не внук! Нет-нет, а и напомнит про тот конфуз, что случился с Силантием шесть лет назад.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.