Нам предстоит знакомство с целой галереей типов и характеров.
Блистательный представитель прессы, обожающий сюрпризы. Добропорядочный отец и столь же безупречный муж. Рабочий-металлург, поражающий своей неприкрытой откровенностью. Выпускник Национальной школы администрации, принимающий упоительные ванны по четвергам. Отшельник, неожиданно разговорившийся в кафе, у барной стойки. Управляющий фабрики готового платься – у него все девушки делаются шелковыми…
Что общего у этих персонажей? Ответ очевиден: их половая принадлежность. Но не только – параллельно, сквозной линией проходит долгий разговор престарелого писателя, ставшего дзэн-мастером, с юношей, ищущим ответа на наболевшие вопросы. У одного позади целая жизнь, у другого все впереди. Они рассматривают сложные жизненные перипетии исключительно с мужской позиции. Правда нередко оказывается довольно неприглядной.
Поль Авиньон говорит прямо, без прикрас, выдавая глубочайшие тайны своих собратьев. Женщинам предоставлена возможность узнать, что думают о них мужчины на самом деле. Как гласит кредо какого-то французского деятеля культуры, рассуждения мужчины – это диалог его разума и его пениса, и какие бы идеи ни выдвигал разум, мужчина в конечном счете делает только то, чего хочет его пенис.
Итак, на читательский суд выносится книга непростая, перед нами – мужское покаяние. Настал двадцать первый век, и мужчинам, наконец, достает смелости описать самих себя и призадуматься всерьез, не являются ли женщины сильнее мужчин. Остается лишь уповать на то, что в душах читательниц, пропущенных сквозь горнило испытаний, презрение сменится жалостью. И, кто знает, вдруг свершится чудо: покаяние и сочувствие сольются, а мужчины и женщины – вознесенные к досель не виданным высотам взаимопонимания – соединятся вновь.
Элина Браиловская
«Должен сообщить вам кое-что
очень важное, месье.
Мы все отвратительны. Все мы великолепны,
и все мы отвратительны.»
Алессандро Барикко
Шелк
Альбен Мишель (1997)
.
Книга эта – результат невероятной дерзости троякого свойства.
Дерзость проявлена, прежде всего, со стороны моей скромной персоны. Пытаясь говорить со всей откровенностью о реальном опыте своих собратьев, раскрывая манеру, в которой мы, мужчины, относимся к своей (своим) спутнице (спутницам), говоря тем языком, который мы употребляем в разговорах о женщинах, а значит, выявляя наш стиль оценки прекрасных дам… тут я, признаться, несомненно повинен в предательстве мужской братии.
Далее потребовалась смелость со стороны издателя. Он рискнул опубликовать книгу, не поддающуюся классификации, без единой составляющей, гарантирующей верный успех: нет секса в буржуазном салоне, нет кровавого убийства в курилке Полковника Мутарда1, нет технологических изысков, нет непринужденного юмора, нет… Ничего – только грязная неприкрытая подлинность. С присущими ей комичностью и трагичностью.
И наконец, что всего важнее, дерзнуть придется и вам. Читательнице понадобится отвага: узнавать всю подноготную мужчин иногда крайне дискомфортно. Не говоря уже о храбрости читателя: смотреться в зеркало – порой одно расстройство.
Остается лишь обратиться к каждому моему читателю, независимо от возраста и половой принадлежности, с просьбой признать старую, как мир, максиму: кто утрачивает иллюзии, тот выигрывает в ясности ума.
Церковь полна народу. Полетта не без грусти подумала, что на похоронах ее мужа – а прожили они пятьдесят лет – куда больше людей, чем когда-то на их свадьбе. И тут же мысленно одернула себя: в этом нет ничего удивительного. Жан Фабрис был человеком отзывчивым и жил полной жизнью: собственное предприятие, ответственная по местным меркам должность, долгосрочные контракты с пятнадцатью фирмами. Здесь, в нефе, собрались его друзья детства и однополчане, их общие приятели, клиенты, ставшие хорошими знакомыми, и добрая половина именитых граждан городка. У Полетты потеплело на сердце от прилива благодарности: они были образцовой парой, вокруг них много друзей, у них четверо детей, все они хорошо устроены, у них внуки, пышущие здоровьем. Всем этим она обязана ему одному.
Ей понадобилось несколько месяцев, чтобы набраться смелости вернуться в их квартиру в Нанси. Теперь, без него, там совсем пусто. За последние недели, проведенные у детей, по очереди, в каждом из четырех уголков Франции, она уже подготовилась к новому для нее чувству одиночества. Она признательна детям, без их поддержки эта смерть стала бы для нее непереносимой, вряд ли она примирилась бы с непоправимостью такой утраты. Еще через несколько дней, она немного освоилась с уединением, приучилась ставить только одну тарелку, смотреть телевизионные новости без комментариев мужа. Не следовало все же до бесконечности оттягивать совершение печальной необходимости – приведения в порядок офиса Жана Фабриса, находящегося в нескольких кварталах от их квартиры. Мучительная титаническая работа. Муж был преуспевающим аудитором, правда, традиционного склада: до самой пенсии не пользовался компьютером. Она знала, что он хранил все материалы в письменном виде. Корреспонденция с ответами в двух экземплярах, контракты, кассовые книги клиентов, записные книжки, заметки, наброски… За бумажным массивом документов, наводнявших сто двадцать квадратных метров площади плюс подвал, ей виделась вся их жизнь, и воскрешать воспоминания о ней она никак не решалась. Служебное помещение после неожиданной кончины Жана Фабриса оставалось нетронутым, словно он вот-вот туда вернется. Смерть приходит всегда не ко времени.
В конце концов, Джоанна, одна из ее дочерей, сумела вырваться на недельку, чтобы помочь ей вычистить эти новоявленные авгиевы конюшни. Четыре дня они все разбирали, сортировали, а в основном, выбрасывали. Бывшая секретарша канцелярии любезно взяла на себя обязанность обзвонить старых клиентов и узнать, не желают ли они забрать касающиеся их документы. Джоанна наняла пикап и съездила на нем раз пятнадцать туда и обратно в место сбора утиля. Полетте казалось, будто она выбрасывает в мусорную корзину целую жизнь, о которой, по большому счету, знала совсем немного: муж очень четко отделял их частную жизнь от своих профессиональных занятий.
Джоанне пора было возвращаться к себе домой, в привычный, вертящийся вокруг нее мир. Помещение практически освобождено. Оставалось еще несколько предметов мебели, письменный стол, шкафы, стеллажи и важно возвышающийся, казавшийся незыблемым американский сейф – к нему мать и дочь не прикасались: Полетта намеревалась вызвать слесаря, поскольку не знала, где ключи. По крайней мере, так она сказала Джоанне. На самом же деле, два ключа, о которых идет речь, находились в ящичке ночного столика Жана Фабриса, служившего его единственным неприкосновенным уголком во всем доме. В присутствии дочери она не решалась открывать массивный металлический сейф. Полетта опасалась, что там обнаружатся какие-нибудь темные дела и налоговые нарушения, к которым был причастен Жан Фабрис, и ей не хотелось, чтобы Джоанна осуждала отца из-за каких-то бумажек. Муж не посвящал посторонних в свои махинации, скрывая имена их участников. Он вынужден был идти на них, чтобы удержать того или иного клиента или добиться чьей-либо поддержки.
Вчера уехала Джоанна, и сегодня, наконец, Полетта решается на последний шаг – она перевернет последнюю страницу, после чего оставит помещение агентству по найму. Она вытаскивает из ночного столика два ключа, садится за руль своей маленькой машины и отправляется в бюро.
Снова груды хлама! Одну за другой она хватает связанные вместе кипы бумаг, папки с застежками, распухшие от писанины, пробежав глазами, удостоверяется, что это не семейные документы, и поочередно сбрасывает их в картонную коробку, когда та заполняется, она ставит ее в багажник машины.
И вот, в глубине полки, сверху над сейфом, остается только плотный конверт из крафт-бумаги… и нечто вроде красной картонной коробки для обуви, с крышкой, перетянутой толстой резинкой. В конверте – крупные купюры, примерно две тысячи евро, которые она тотчас распределяет поровну между четырьмя детьми.
Садясь за массивный письменный стол из черешни, она кладет перед собой таинственную коробку, прикидывая на руке ее вес. При других обстоятельствах, Полетта позабавилась бы поисками разгадки, подобно маленькой девочке на чердаке: что за сокровище там внутри? Опять деньги? Свидетельство еще какой-нибудь не очень честной комбинации? Высохшая резинка крошится под ее пальцами. Какой-то миг она колеблется, у нее предчувствие, что не стоит двигаться дальше. Приподнимает крышку.
В коробке лежат бумаги, написанные от руки, письма с загнутыми углами, читанные-перечитанные, документ, устанавливающий право собственности, пожелтевшие фотографии. На одной из них – обнаженная женщина, чуть смущенно улыбающаяся в объектив. При виде этой фотографии Полетту обдает ледяным душем. Ее женский инстинкт все объясняет лучше, чем рассудок…
На чтение этой переписки у нее уходит несколько часов. Жан Фабрис и на этот раз сохранил копию своих ответов. Из конвертов выскальзывают и другие фотографии, от них щемящая боль в ее груди еще усиливается. На одной карточке изображена любовная парочка на пляже, а вот та же женщина стоит, прислонившись к капоту автомобиля, вот она сидит на террасе какого-то кафе, вот снова обнаженная, но на другом побережье: где же это? А вот еще, укутанная, на балконе, на фоне заснеженного горного массива. Ее даже не назовешь красивой. К концу пятого письма Полетта уже не в силах сдержать рыданий.
Тринадцать лет двойной жизни, тринадцать лет лжи, отговорок, «служебных» поездок, тайных отпусков, а она, тем временем, экономила каждый сантим, поднимая на ноги четверых детей, которых родила от этого человека. Всматриваясь в одну из дат, она вспомнила – и ее точно обожгло каленым железом. Тысяча девятьсот семьдесят третий, именно в том году Жан Фабрис был в Каннах, под предлогом сопровождения клиента на сложных переговорах, она тогда отказалась от покупки того голубого платья, довольно смелого покроя, о котором мечтала, ей так хотелось надеть его и в нем отпраздновать возвращение Жана Фабриса. Вместо этого она купила по паре недорогой обуви двум старшим детям. За все эти долгие тринадцать лет, он подарил этой женщине квартиру, машину, оплачивал ее путешествия, ее платья, их совместные ужины при свечах. Верный своему пристрастию все хранить, он сберег даже счета из ресторана, билеты в кино, контракт об аренде прогулочной яхты в Сете… За тринадцать лет у Полетты не возникало ни малейшего сомнения, ни тени подозрения – а ведь та женщина жила в их городе.
С завтрашнего дня офис будет сдан в аренду, вместе с проклятым сейфом, вмурованным в стену не менее основательно, чем злокачественная опухоль, унесшая жизнь Жана Фабриса. Полетта сохранит коробку и ее содержимое. И никогда не расскажет об этом детям.
Однажды она наберется смелости и отправится по адресу, который проставлен на свидетельстве о собственности, оформленном на имя этой женщины. Она обнаружит, что на почтовых отправлениях по-прежнему появляется та же фамилия. Она определит этаж, высмотрит ее в окно и узнает – это она спускается со своей сумкой. Со старой хозяйственной сумкой, на колесиках, из английской пластмассы, свидетельствующей о непритязательности своей владелицы.
Да, это та самая взволнованная женщина, которая присутствовала на похоронах. Полетта заметила ее тогда, пока все проходили перед ней чередой, выражая соболезнования. Маленькая черная фигурка держалась в стороне, вцепившись в сумочку морщинистой рукой. Полетта задумалась, кто она такая, но мысль об этом вскоре вылетела у нее из головы.
Больше часа, украдкой, она следует за ней по рыночным рядам, под мелким ноябрьским дождем. Эта немногословная, молчаливая, неулыбчивая женщина кажется ей бесконечно одинокой. Всматриваясь внимательно, до боли в глазах, она обнаруживает смутное сходство с тем лицом на фотографиях из коробки. Обе они теперь превратятся в маленьких сгорбленных старушек. Обе любили одного и того же мужчину, от которого у нее, Полетты, четверо детей.
После тринадцати лет подполья и тайной любви, после бесконечных просьб жениться на ней, после обещаний Жана Фабриса развестись – эта женщина сама стала инициатором разрыва. И даже проявила благородство: после того, как сделала аборт, предлагала ему вернуть и квартиру, и машину, и платья, и драгоценности.
Полетта ощущает необъяснимое сочувствие к покинутой сопернице, выброшенной на обочину дороги. Согнутой под тяжестью своей сумки, сломленной одиночеством бесчисленных ночей, когда она оплакивала не появившегося на свет ребенка. Ее письмо о разрыве было написано двадцать лет назад.
И все же Жан Фабрис был добрым отцом и хорошим мужем, отзывчивым другом, лицом известным и почитаемым. И церковь на похоронах этого образцового человека была полна народу…
С высокомерием своих двадцати лет он презрительно взирает с балкона на этот загнивающий мир – о нем у него сложилось свое, особое мнение. Послеполуденный июльский горизонт загорожен уродливыми постройками. Таков поселок в одном из парижских пригородов, где он живет со своей матерью. Каждые двадцать лет заходит разговор о том, что домишки эти подлежат капитальному ремонту. В последний раз это происходило не иначе, как после его появления на свет, поскольку сейчас замызганы они так, что дальше некуда. Он засекает внизу, у дома 6 Б одного из их банды, состоящей из бывших учеников «класса дебилов» – так называли в коллеже класс со специальным уклоном, с начальной «механической» подготовкой, считалось, что там одни придурки. Но даже оттуда его вышибли.
Они весело проводят время – слушают музыку на лестничных клетках, пьют пиво, украденное из супермаркета, где его мать работает кассиршей. Пять дней в неделю она на ночной смене. По утрам она спит, видится он с матерью после обеда, по вечерам он один. Так что до полуночи квартира в их распоряжении. А то и позднее, в те ночи, когда она прирабатывает, пополняя ассортимент и украшая полки магазина к завтрашнему открытию. Хотя ради этого ей приходится терпеть грязные приставания своего мудилы-шефа – чувак руководит ночной сменой и думает, что круче его только яйца!
Так что частенько они приволакивают в его квартиру телку. И трахают ее, как следует, а не то, что другие, в подвалах, точно крысы. Они с Марселем, Тариком, Абделем и Жильбером жарят ее по очереди. Всех до одной через это пропустили, честное слово! Жизнь была бы прекрасна, если бы не эта фигня со СПИДом и не стрем с резиной.
Начальная «механическая» подготовка, ну, ваще! Тарик прошел весь курс, до финиша. У него свидетельство о профессиональной пригодности, и все такое! А работы, так же, как у всех у них, ни хрена. Вот они и накачиваются пивом на лестничной клетке. Иногда им удается вскочить в вагон скоростного метро, съездить в город, прошвырнуться по Торговому Центру и чего-нибудь там потырить. Типа видеоприставки DVD, которую какой-нибудь лошок только что купил себе во ФНАКе, или пары ботинок, которую еще какой-то недоделок гордо выносит из магазина Спорт. Видеоприставку DVD можно хорошо толкнуть в поселке. Трахнуть телок, засосать пивка с корешами, потырить в Торговом Центре, посмотреть порно по видюшнику… Это же лучше, чем метро-работа-сон, что нет? А порой им обламывается сходить в дом 7 Б забить косячок. Их сигареты с гашиком наводят страх на старушенцию с третьего этажа. Напрасно они ей внушают, что травка ничем не хуже дешевого и отвратного красного вина, которое она глушит с утра до ночи, бабулька все равно визгует! А они укатываются со смеху.
После смерти Валерии, они уже почти не прикасались к этой отраве. Девчонку нашли в подвале дома 7 Б, при ней оставалась еще половина ее пакетика с наркотой. Она лежала вся обоссанная. Они вызвали службу скорой помощи. Эти суки-врачи обзвонились в полицию, зря протянули время – вот и приперлись слишком поздно. Валерия уже была мертва. Полицейские обшмонали весь квартал. Ни хрена не нашли! С дилерами расправилась их банда. Одного из этих двух скотов они огрели нунчаками прямо по морде и выбили глаз. Больше он здесь уже не светился.
Валерия была настоящая львица. Стремная – почище иного мужика! Даже ограбила ювелирный магазин с револьвером, во как! Точно, как на кассетах с Уэсли Снайпсом, или в том фильме… «Спи со мной», ну, да, именно так. Ворвалась в парике, вытащила пушку, «А ну, вываливай мне все», – и смылась. Вот так, с пистолетом, который ей дал ее дилер, чтобы она оплатила свои дозы с помощью вооруженного нападения. Не важно, зачем, но она это все-таки отчебучила, пусть теперь полицейские ищейки порыщут, им ее уже не вздрючить! И при таком геройстве взять и окочуриться в подвале… Но ничего, они отомстили за Валерию. С той поры их в поселке зауважали. И когда им хочется забить косячок, они отправляются конкретно в дом 7 Б. Как бы воздавая ей должное.
Каждый день в зеркале ванной он видит, как стареет его лицо. Мать говорит, что он теперь – мужчина. Как это понимать? Что отныне на нем ответственность приносить деньги? Был бы у него отец, он бы объяснил. Но отца у него нет. Мать говорит, что так лучше. Когда он задумывается об отце, он вспоминает Клода. Наклоняется с балкона, вглядывается. Ну да, он на месте. Поливает живую изгородь перед входом, ту самую, которая чудом уцелела под натиском выхлопного газа и мочи окрестных собак. Клод – сторож, он правильный мужик. У него всегда найдется приветливое слово и улыбка, даже для самой дрянной мелюзги, жертвой которой нередко становится он сам. Интересно, был бы он хорошим отцом? Сколько он себя помнит, перед ним неизменно возникает согбенный силуэт сторожа, выносящего мусор на тротуар. День за днем, год за годом он выталкивает мертвый груз отбросов и очищает от него весь поселок. Этот человек словно взвалил на себя обязанность воевать в одиночку со всем дерьмом, которое изливает наш мир. Весной он подстригает кустики, а летом – поливает. Их квартал – единственный, где еще сохранилась живая изгородь, и это заслуга Клода. Он отказался от борьбы с граффити, но не оттого, что струсил: трастовая компания выделила ему такие маленькие деньги на покраску, что их едва хватило бы на подновление макета поселка. Но свою битву с жирными бумажками и шприцами Клод ведет до победного конца. Молча, с любезной, но непоколебимой настойчивостью, он собирает все шприцы и все бумажки. В конце концов, люди научились уважать его труд. В понедельник Банда призвала к порядку одного пацаненка из дома 5 Б, нарочно разбрасывавшего свои упаковки от фаст-фуда перед Клодом. Наверное, Клод действительно мог бы стать хорошим отцом.
А может, стать мужчиной, это значит не испытывать желания ни долбать телок по четыре-пять часов, ни уводить мопед со стоянки у лицея, где папенькины сынки учатся управлять миром, в котором он всю жизнь будет вкалывать за мизерную плату, ни откупоривать бутылки с пивом на лестничной клетке в компании. Тарик и Марсель говорят, что с тех пор, как он встретил Марию, он стал какой-то чудной. Мария Сампаю. Она, правда, стала для него важнее, чем он мог предположить. Он встретил ее на станции скоростной линии, она только-только нанялась уборщицей в парфюмерный магазинчик. Потрясная малышка! Сначала они хотели трахнуть ее вдвоем с Тариком: такая задница, прикидываешь, какие ноги! Они ее маленько охмурили и дождались после работы. И тогда, не он ее, а она его скрутила, да так, что у него крыша поехала. Она оказалась целочкой! Вдруг ему захотелось трахать ее не так, как других. Не вопрос: СПИД через нее не подхватишь! Мария, она чистая…
Ему неловко признаться друзьям, но она познакомила его со своими предками, португальцами. Отец ее железнодорожник, мать убирает квартиры, у нее четверо братьев и сестер. Их отношения длятся три месяца, и она уже говорит про свадьбу, про семью, про все такое. Ее отец спросил со своим португальским акцентом, каковы его намерения, определился ли он, чего хочет от его дочери. Старикан не кипятился, просто хотел знать, только и всего. Он ему ответил:
– Вашу дочь я люблю. Вот и все. Чего там разводить церемонии!
Не мог же он объяснить ему, какая горячая у него дочь!
– Тогда нужно это доказать! – так и выговорил, ну и старик.
Эти Сампаю католики, причем строго соблюдающие. До интегризма, правда, дело не дошло, просто верующие, но стойкие, как железо. И поэтому, чтобы «доказать», он очутился у кюре. Офигеть! Они ходят туда вдвоем, по субботам. Там есть и другие пары, тоже молодые, в основном португальцы, но не только. Все садятся в кружок, как идиоты, а кюре ведет беседы и задает вопросы. Женитьба, помолвка, верность до гроба. Они называют это «прибежищем». Как-то он сказал кюре:
– Для начала помогите мне материально, отец мой. А в прибежище мне торопиться незачем!
Это даже не смешно. Он ни секунды не верит в бредятину кюре. Ни в венчание, ни во все остальное. Но раз он хочет Марию, надо через это пройти.
Правда жизни проста, не пятьдесят же их, этих истин: 1) Мария супер-клевая; 2) Мария супер чистая; 3) Покончим и со СПИДом, и с потаскушками. Остофачили презервативы!
Мария – классный вариант. Значит – точка. И если чтобы спать с ней, надо венчаться перед ее кюре, – нет проблем! Вакцину от СПИДа рано или поздно придумают, а развод при этом никуда не денется.
Стоит ли корячиться из-за такой ерунды!
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.