Сколько себя Костик помнил, он всегда был большим и сильным. «Сила есть – ума не надо», – говорила мать Костику в детстве, когда сердилась на него. И было в ее словах и интонации что-то такое горькое и обидное, что Костик четко понимал: ума ему очень даже надо. Он явственно осознавал собственную интеллектуальную ущербность и злился от этого. Но злиться на себя – дело безнадежное. Злость необходимо изливать во внешнюю среду, и Костик каждый раз срывал раздражение на том, кто под руку подворачивался. И получалось, что только силу он и мог использовать. Это создавало новый виток агрессии, превращая ситуацию в замкнутый круг.
Конечно, иногда сила действительно была преимуществом, особенно в школьные годы. В школе все боялись Костика, а Костик не хотел, чтобы его боялись, он хотел, чтобы его любили. Но любая ситуация всегда заканчивалась одним – дракой. Иногда Костику казалось, что внутри него живет что-то иное, чуждое ему – дикий зверь, вырывающийся наружу и крушащий все вокруг. И удерживать этого зверя становилось все сложнее. Со временем приступы ярости стали настолько неконтролируемы, что мать пригрозила отправить его в лечебницу. И Костик по-своему решил эту проблему – замкнулся, перестал общаться со сверстниками, сторонился и чужих, и знакомых. Он чутко прислушивался к тому, что происходило в нем, стараясь убаюкать монстра, не дать ему шевельнуться и залить рассудок бешенством. Ему приходилось вести бесконечный внутренний монолог, и со временем Костику удалось сжиться со своей яростью и превратить пламя в тлеющий уголек. Но полностью затушить его он не смог. Все, что он считал несправедливостью, кислотой просачивалось внутрь, растворяло выстроенные преграды и будило в нем чудовище.
Работать в полицию Костик отправился с радостным предвкушением. Он был твердо убежден, что в этот раз дремлющий в нем зверь утихнет навсегда: теперь борьба с несправедливостью обрела законное право. Он с какой-то щенячьей радостью воспринимал любые задания, вызывая у коллег скептические ухмылки и язвительные комментарии. Но Костика это не беспокоило. Его держала на плаву вера в собственную «правильность», и убежденность эта была столь велика, что подавляла любые сомнения. Эта убежденность заставляла его закрывать глаза на странности, противоречия и нестыковки, возникающие в работе. Были ситуации, когда ему казалось, что правосудие дает сбой. В эти моменты мозг услужливо подсказывал ему, что такого не может быть, что это он, Костик, неправ, неумен, неопытен, поэтому неверно понимает происходящее. И ему удавалось убедить себя и умиротворить тлеющую в нем ярость. Но подсознательно все это копилось где-то глубоко внутри, слоилось, складывалось в пока еще смутное и неоформленное движение мысли. Тонкая девичья рука, свисающая вниз, сорвала все преграды, прячущие монстра. И он вырвался наружу…
Теперь Костик сидел, понурив голову, перед Петром Степановичем и молчал. А тот нервно притоптывал и смотрел на Костика. Во взгляде Петра Степановича читалось досада: ему не нравилось находиться в данном месте. Костик ему тоже не нравился, и Костик это чувствовал. Поэтому и сидел молча, не прося о помощи.
– Не ожидал от тебя такого, – Петр Степанович крякнул. – Мать, конечно, говорила, что у тебя иногда крышу рвет, но кто ж знал, что ты при этом людям руки отрываешь?
– Там же перелом, – пробормотал Костик.
– И кости торчат наружу! – перебил его Петр Степанович. – Да если бы я знал, что ты псих, я разве ж тебя взял на задание! Вот бы делов натворил!
Костик представил, что было бы, если бы он «натворил делов» в той квартире, где развлекались мажоры, и вздрогнул.
– Молчишь? Вот и молчи! А что я матери твоей скажу? – Петр Степанович вскочил и нервно забегал по комнате. Потом внезапно остановился.
– Короче, это… Поговорил я с людьми. Будешь отрабатывать. Прям тут. Охранником. Место режимное, закрытое, выходить нельзя. Тюрьма это, Костик. Вот так. Но ты не сидеть будешь в ней, а работать. Проявишь себя – когда-нибудь отпустят. Понял?
Костик только молча кивнул. Ему очень хотелось спросить, что означает «когда-нибудь отпустят», но он кожей ощущал раздражение Петра Степановича и спрашивать не решился.
– Матери скажите, чтоб не волновалась, – пробормотал он.
– Смотри мне! Я за тебя таких людей попросил! Поручился! Не вздумай опять с ума сходить!
Петр Степанович с видимым облегчением оставил Костика в маленькой комнате. Через несколько минут за Костиком пришел тощий неприветливый охранник, и по длинным слабоосвещенным коридорам они дошли до другого помещения, где Костику выдали новую форму и электронный ключ. Хриплым голосом охранник зачитал Костику его обязанности: следить за камерами на двух уровнях, разносить еду дважды в день, сопровождать арестантов на допросы. Смены по двенадцать часов, уровни не покидать, комната для отдыха слева по коридору, отдыхать по полчаса два раза за смену, двенадцать часов после смены проводить в выделенной комнате. Костик только кивал. Он был так ошарашен, что почти не соображал и только все время думал о том, как расстроится мать. Наверное, плакать будет. И снова скажет «сила есть-ума не надо». Отчаяние захлестнуло его. Думать, надо думать, надо заставить мозг работать и тогда, может быть, удастся быстро загладить вину и выйти отсюда.
– Понял? Повтори! – потребовал охранник.
– Ну… Это… Никуда не ходить, только тут. В камеры еду раздавать два раза в день. Сидельцев водить на допросы. После смены из комнаты не выходить. А сидельцы у вас опасные?
– Всякие. Ты, конечно, у нас парень крепкий и можешь человеку руку сломать, но ухо востро держи. И шокер всегда носи, – тощий охранник брезгливо ухмыльнулся и показал на шокер, торчащий у него за поясом. – Особо опасных на этих уровнях нет. Но крышу снести может у всякого.
Костик сник. Про снос крыши можно не объяснять – это ему хорошо известно. Его потрясение было столь велико, что даже внутренний зверь сжался и притих.
– Ключ электронный, работает только на твоих уровнях. Вот тут все инструкции. Сегодня сиди и изучай, потом проверю, – они зашли в комнату для отдыха. Костик осмотрелся. Комната выглядела нежилой и грязной. На полу валялись одежда, обувь, мусор. В углу стояла кровать, рядом развалюхой торчала тумба с кипой пластиковых инструкций. Охранник отобрал несколько и всучил их Костику.
Они вышли, спустились на уровень и пошли вдоль металлических плотно закрытых дверей. В каждой было крохотное окошко на уровне глаз и низкая прорезь для миски на уровне пола. Костик заглядывал в окошки. В полутемных камерах все вели себя по-разному: кто-то сидел в углу, сжавшись, словно пытаясь спрятаться, кто-то монотонно вышагивал по периметру камеры, некоторые откликались на еле слышимый лязг открываемого окна – бросались на дверь, стучали кулаками, молили и требовали выпустить. В одной из камер полностью обнаженная женщина с длинными распущенными волосами извивалась в танце под музыку, слышимую лишь ей. От увиденного Костика охватили тоска и сосущее чувство безнадежности. На мгновение мелькнула мысль, что здесь он и проведет остаток жизни.
– За что их? – спросил оглушенный Костик.
– За дело, – осклабился охранник. – Утиль. Отбросы общества. Хоть какой-то толк от них будет, – он резко замолчал.
– Какой толк?
– Не твоего ума дело! – внезапно разозлился охранник. – Рано еще тебе знать! Отработай как положено, а там посмотрим!
Костик не понял, отчего охранник разозлился, но спрашивать перестал. Он решил, что будет вести себя по-умному: молчать, наблюдать, запоминать и думать. Может быть, это сработает, и он поймет, как быстрее освободиться.
Он вспомнил, что они привезли сюда девушку после больницы. Это его озадачило: девушка выглядела совсем молодой и на отъявленную преступницу не походила. Но нарушать собственную тактику не стал и снова промолчал.
Они ходили еще некоторое время по этажам. Охранник показал ему отсек, в который заходить Костику не следовало.
– Тут рабочие помещения, тебе туда нельзя. Но за ними следи: двери должны быть всегда закрыты. Обычно так и есть, но проверяй каждый раз. Комната охраны рядом. В ней редко народ бывает, чаще все собираются на следующем уровне, – он снова отвел его в конец коридора и завел в маленькую комнатушку.
– Вот твоя конура. Жить тут будешь. Не хоромы, но и не камера. Ты тут пока посиди, почитай инструкцию. Мне надо новенькую на допрос отвести. Ты сегодня вроде как учишься. Смена завтра.
Костик не стал изучать инструкции. Он прилег на узкую неудобную кровать и задремал. Ему снилась мать, раскатывающая на кухне тесто. Кожа оголенных предплечий белая от муки. Сухожилия натягиваются, как тугие нити, и тут же спадают, растворяясь под кожей. Кусок теста плющится, плавится на глазах, истончаясь и превращаясь в тонкий лист. Сладкий запах ванили мешается с запахом материнских духов и раскаленной печки. Костик потянулся к матери рукой…
Его разбудил громкий мужской смех в коридоре. Грубые голоса удалялись, оставляя после себя легкое эхо. Костику удалось расслышать несколько слов.
– Я первый! Вжарить! По кругу… Девку…
Он окончательно вырвался из сна, и это внезапное пробуждение заставило его сердце колотиться часто и сильно. Костик и сам не понял, что вынудило его выйти из комнаты и последовать за удаляющимися голосами. Возможно, какое-то шестое чувство подтолкнуло его. А возможно, это монстр внутри него учуял запах вероятной жертвы и отправил на охоту. Костик успел увидеть, как четверо охранников зашли в комнату отдыха в другой части коридора. Чем ближе он подходил к двери, тем сильнее стучало его сердце, гоняя по сосудам адреналин. В последний момент Костик спохватился, что нарушает данное себе слово вести себя по-умному. Он даже развернулся и сделал шаг обратно, но тут услышал женский крик и грязную ругань. Костик бросился к двери.
– Куда? – кто-то схватил его за рукав. Рядом стоял тот самый тощий охранник.
– Там кричат, – Костик с трудом взял себя в руки.
– И что? Парни разбираются с заключенной. Она, между прочим, проникла в охраняемое государством место. Может она шпион вообще. Тебя что, шпионы волнуют? – зловещим голосом спросил охранник.
– Но их четверо, – растерялся Костик, – и чего они в комнате отдыха с ней разбираются? И они же охранники…
Но высказать свою мысль он не успел. Дверь распахнулась, и на пороге показалась совсем юная девушка. В голубых глазах метался страх, но худое скуластое лицо выражало упрямство и решительность. Короткие русые волосы торчали в разные стороны, делая ее похожей на мальчишку, но это не портило ее, а придавало очарование. Костик на мгновение остолбенел, засмотрелся и не сразу понял, что происходит. И лишь когда девушка кинулась прямо на него, но была остановлена рывком сзади, он увидел в глубине комнаты мужские, распаленные похотью лица. До вчерашнего дня он бы не поверил, что такое возможно. Что четверо здоровенных мужиков готовы растерзать почти ребенка. Но теперь сомнений у него не осталось: он уже видел такое несколько часов назад. Бум! В голове все помутилось. Бум! Бомба с адреналином взорвалась под ложечкой. Бум! Поток горячей крови ошпарил притихшего было монстра. Костик распахнул рот до предела и издал жуткий рык.
– Уууууу! Удавлю вас, ублюдки! – ринулся он на охранников в комнате.
Бить было приятно. Костик наносил удары с размахом, откидывая руку со сжатым кулаком далеко назад, с наслаждением ощущая каждый раз, как костяшки пальцев глубоко вминают человеческую плоть. Звук удара напоминал звук бросаемого на стол теста, и это тоже доставляло ему удовольствие. Девушка на секунду исчезла из его поля зрения, а потом он услышал крик боли, и огненный шар ярости вспыхнул еще сильнее. Он что-то кричал, сжимал кому-то ребра, пока не ощутил хруст, снова вминал кулаки в чужую плоть и снова кричал. Он даже не увидел, а почувствовал, что девушка оказалась позади него, и встал к ней спиной. Кто-то бросился на него с шокером, и он выбил шокер сильным ударом, повалив нападающего на пол. Костик мял, стискивал, крушил, бил, толкал и слышал треск костей, хрипы и крики охранников. Сознание отключилось, и Костик исчез – на поверхности бушевал монстр. Но в одно мгновение все стихло. Он очнулся от тишины, прерываемой только его тяжелым дыханием. Ужасно зудели костяшки пальцев. Он поднял их к глазам – кожа на них лопнула и оползла, оставив кровавые ссадины.
Костик обернулся. Девушка все также прижималась к стене и не сводила глаз с лежащих на полу тел. Рядом стояла невысокая средних лет женщина. В руке у нее был шокер, у ног лежали двое охранников. В женщине Костик узнал ту докторицу, к которой они ночью привезли девчонку. Докторице здесь явно было не место, и шокера в руке у нее не должно было быть, и вся эта невероятная очевидность так потрясла Костика, что он только и смог пробормотать:
– Опа, а вы тут чего делаете?
Павел отработал на фабрике почти две недели. Работа была не сложной и спокойной. Иногда ему даже казалось, что, наконец-то, он нашел баланс между необходимостью выживать и собственным умиротворением. Если считать фабрику огромным механическим зверем, производящим энергию, и не думать о тех, кто является деталями этого механизма, то можно сохранять душевное равновесие. Не думать было довольно просто: сферы были металлическими, а единственное окно на уровне глаз – темным, не пропускающим света. Первое время Павел пытался пробить эту тьму лучом фонаря, но луч растворялся в толще стекла. Иногда он прислушивался, прижимаясь ухом к плотной оболочке, но ни звука, ни движения не улавливал.
Поначалу ему было жутко от огромного пространства с невидимыми существами. Он бродил по длинным переходам между рукавами и сотами и иногда каждым волоском на затылке ощущал чужое присутствие. Дыхание сбивалось, сердце начинало тяжело и часто биться в груди. Тогда Павел быстрым шагом возвращался к шлюзу, прижимался спиной к стене и замирал. Но еженощная монотонность всех процессов не менялась, и он свыкся и влился в эту будничность.
Он выбрал себе один из домиков, и его радовало собственное закрытое от чужих глаз и визитов пространство. Ему даже удалось создать уют, устроив себе что-то вроде кабинета в одном из углов. Там стояло кресло, стол и книжная полка, где он выставил старые, доставшиеся от деда книги. На подоконнике он разместил крохотную орхидею, выращенную им из законсервированных клеток – единственное напоминание о его профессии биоинженера. Проснувшись, он усаживался в кресло с чашкой травяного чая и долго перелистывал истонченные страницы книг. Возникшее безлюдное пространство вокруг стало для него отрадой, и он тщательно оберегал собственную уединенность.
Иногда к нему заходил Андрей. Андрей Павлу нравился. Несмотря на юный возраст, было в нем что-то эдакое – какая-то собственная значимость, твердость и удивительная для его возраста уверенность в себе. И еще неожиданная аристократичность, не позволяющая ему нарушать невидимых границ между ними. Андрей никогда не спрашивал Павла о прошлом и не рассказывал о себе. Его интересовали устройство мира, история, космос, и Павел, как мог, удовлетворял его любопытство. Они обсуждали религию, источники возникновения философских течений, парадоксы Вселенной, и Павел поражался, что при частом отсутствии базовых знаний, Андрей высказывался метко и уверенно на разные темы. Они говорили о многом, но никогда о молчунах. Эта тема была негласным табу, и каждый из них неукоснительно придерживался этого.
Смена начиналась в восемь вечера, и в это время Павел сталкивался с напарником, но лишь здоровался с ним легким кивком головы. Он проходил в шлюз, надевал гермошлем, комбинезон и заходил на фабрику. Она встречала его привычным однообразным шелестом тысяч воображаемых крыльев. Павел высыпал биоконцентрат в цистерну, заливал его водой и смотрел, как серое месиво сворачивается, стягивается к тысячам мелких отверстий, по которым оно уплывало в соты. Примерно раз в час панель мигала красным. Тогда он нажимал кнопку и наблюдал, как очередной отработавший рукав уезжает в темное пространство, а вместо него загружается новый. За эти две недели ничего не выбилось из привычного ритма и Павел освоился и перестал волноваться.
Но в этот вечер напарник не прошел мимо. Он окликнул Павла и жестом подозвал к себе.
– Ты это, Паш… Сегодня готовься: начальство приедет. Заранее не бзди, у нас тут все в порядке. Ну, вопросы всякие спросят… Отвечай по уставу, как говорится, – он дернул себя за ухо и подмигнул.
– Какие вопросы? – нахмурился Павел.
– А кто ж их знает? По-разному. Меня вот спрашивали, не боюсь ли я темноты и зачем нам нужно электричество. Хрен их поймешь. Ты это… Начинай пока, я тебя дерну позже, – он сплюнул и вытер рот. Павел ощутил легкую тошноту, словно съел что-то несвежее. Ему тоже захотелось сплюнуть, но он сдержался.
Андрей позвал его примерно через час. Начальство принимало в доме, где раньше была столовая и хранились продукты. Навстречу Павлу вышел Петрович – лицо его было недовольным. Павел услышал, как тот пробурчал:
– Ездют и ездют. Мне спать надо, а им вопросы задавать охота. Иди, ждут тебя.
Павел вошел в комнату. Бывшая столовая была просторной. Десяток столов, расположенных в ряд, белели обшарпанными поверхностями, стоящие по периметру невысокие шкафы зияли темнотой распахнутых ящиков, гулко тарахтели морозильные установки. В воздухе витал слабый запах сгнивших яблок, и Павел подумал, что надо бы проверить плодохранилище. В самом дальнем углу за столом сидел человек в форме. Издалека Павлу показалось, что это тот самый человек-ящерка, который принимал его на работу. Но подойдя ближе, он понял, что ошибся – этот был крупнее, с редкими прилизанными волосиками на шишкастом черепе, нос, длинный и острый, несуразно торчал на лице, глаза казались подвижными – они словно слегка выкатывались и тут же втягивались внутрь. Этот – не ящерка, подумал Павел, это человек-краб.
Манера говорить у человека-краба тоже была странная – он завершал отдельные слова буквой «с».
– Так-с, Павел Александрович, вечерок добрый. Присаживайтесь. Как прошли первые недели работы?
– Хорошо прошли.
Павел уселся чуть сбоку: ему не нравился нацеленный прямо в глаза немигающий взгляд.
– Ну-с, и прекрасно. Я ваш куратор – Рысако Артур Яковлевич. Приехал проверить, как вы тут поживаете, чем заняты. О чем думаете…, – он выжидательно замолчал.
Но Павел не поддался на манипуляцию и не подхватил незаданный вопрос ответом. Куратор слегка поморщился.
– Ну-с, так что вы о работе думаете, Павел Александрович?
– Ничего не думаю. Я просто работаю, – Павел пожал плечами.
Приезжий снова поморщился и постучал пальцами по столу.
– Ну что-с вы так, Павел Александрович? Как же вы можете не думать? Я изучил ваше дело и знаю, что личность вы не простая. Вы же в университете на факультете биоинженерии преподавали?
Павел неохотно кивнул.
– Специальность сложная. Учиться долго, а вы все бросили. Почему-с? – теперь в голосе зазвучали металлические нотки.
Павел сжал кулаки и поднял глаза.
– К чему эти вопросы о моем прошлом? Что за допрос? Насколько я понимаю, вы куратор того, чем я занимаюсь сейчас.
Рысако замер, подобрался, словно приготовился к прыжку. Выкаченные глаза еще больше выдавились из глазниц. Он слегка склонился вперед.
– А вы-с, Петр Александрович, не ерничайте. У нас тут режимное предприятие-с. Государственной важности! И люди на нем должны работать ответственные и надежные. Проверенные люди! И вопросы я буду задавать любые-с. Если вам не нравится – скатертью дорожка. Найдутся люди на ваше место, будьте уверены, найдутся!
Павел низко опустил голову. Если бы он столкнулся с таким Рысако в момент устройства на работу, сейчас бы он тут не сидел – не стал бы терпеть. Но он успел попробовать и понял, что нынешняя работа его устраивает полностью.
–Так почему вы бросили работу в университете, а потом в школе? – Рысако откинулся назад и расслабился.
– Характер дурной. Плохо уживаюсь с коллегами, – буркнул Павел.
– Нехорошо-с это, Павел Александрович! – даже с какой-то радостью отозвался куратор. – Коллег нужно уважать и жить с ними в мире и согласии! Но теперь вам повезло-с – здесь коллег нет. Почти нет. Ведь повезло, правда?
Павел молча кивнул. Рысако ему не нравился. Его раздражал нарочито приветливый тон и внимательные выкаченные глаза. К тому же было непонятно, куда тот клонит.
– Но осмелюсь предположить, что совесть вас все-таки гложет. Вы же человек порядочный. Ведь гложет? Все-таки молчуны – люди-с. Человеки, так сказать, – он усмехнулся.
– Генетически модифицированные, – парировал Павел, – не осознающие себя, как личности. Не способные к общению, не приспособленные к реальной жизни. Насколько я знаю, для них даже обычная атмосфера ядовита.
Рысако слушал ответ Павла с вежливым интересом, даже несколько рассеянно, и лишь взгляд его цепко ощупывал лицо Павла, словно пытаясь уловить несоответствие между словами и эмоциями говорившего. Вероятно, увиденное его удовлетворило. Он слегка улыбнулся.
– Что-с… Хорошо, что работа вам нравится. У каждого, так сказать, свои резоны. Дело-с, понимаете ли, тонкое. Я хочу быть уверен, что вы не терзаете себя ненужными сомнениями и не питаете различных иллюзий.
– Я вас не совсем понимаю, – раздражение Павла усилилось, – о чем вы вообще говорите? Какие сомнения? Какие иллюзии?
– Иллюзии, что молчунам можно как-то помочь, – немигающие глаза смотрели на Павла.
Павел растерялся.
– Помочь? А разве их можно изменить? Но ведь…, – он замолк.
– Нет, нет! Конечно, ничего такого! – Рысако рассмеялся. – Генетические изменения, к сожалению, необратимы. Вы же биотехнолог. Сами-с все понимаете.
Павел кивнул и подумал, что на самом деле ничего не понимает. Не понимает, какие технологии были применены в том чудовищном эксперименте над людьми. Не понимает, почему они оказались утеряны. Не понимает, почему нет современных исследований. Все эти вопросы ему хотелось задать куратору, но спросил он совсем другое.
– Как они размножаются? И почему мы допускаем это?
– Ну-с, Павел Александрович, а вот это нехорошо, – погрозил пальцем куратор. – Как же мы можем не допускать этого-с? Все-таки люди, хоть и измененные. Вы же в курсе, что у них отпуск есть? Правительство о молчунах заботится. А как же-с? Им тоже отдыхать надо. Вот они и отдыхают. А половой инстинкт у них никуда не делся – этого никакая генетика не изменит, – он хохотнул рваным хрипловатым хохотком, и Павел вздрогнул от этого хохотка.
– И не забывайте-с, настоящие люди живут благодаря молчунам. И мы должны быть благодарны за этот бесценный дар! – наставительно закончил Рысако. Он встал, и Павел поднялся вслед за ним.
– Ну-с, будем считать, что все у нас с вами хорошо, Павел Александрович. А сейчас вам надо будет расписаться в накладной. Мы у вас трех молчунов забираем. Пройдемте-с, – он церемонно склонил голову и указал на дверь.
Павел молча проследовал к выходу. Раздражение комком стояло где-то под ложечкой, и Павел мысленно поглаживал этот комок, не давая ему расти. Он убеждал себя, что куратор – явление хоть и неприятное, но временное. Короткий кусочек времени, который надо переждать, а после можно будет вернуться к тишине, к неспешной работе, к книгам и чашке чая. Они прошли вдоль всей стены фабрики и очутились в дальнем углу у торцевых ворот. К ним бросился охранник с планшетом.
– Вот-с. Расписаться надо здесь и здесь, – Рысако ткнул пальцем в графы электронного документа. Павел успел прочитать в самом конце: «Изымаются особи из сфер четыреста пять, пятьсот шестнадцать и девятьсот два в виду несоответствия необходимым нагрузкам. Подлежат изоляции на неопределенный срок. Действия подтверждены протоколом номер…». Он не успел дочитать.
– Павел Александрович, вы мне не доверяете? – ласково спросил Рысако, прикрывая экран планшета рукой. – Вы подписывайте, подписывайте. Дело рутинное – не стоит искать тут подвох. Этих мы заберем на отдых, а чуть позже новых вам привезем.
Павел быстро черкнул подпись и отошел в сторону. Он внезапно понял, что сейчас, возможно, увидит молчунов. У ворот началась суета. Охранники подогнали фургон вплотную ко входу, выгрузили каталки со сферами, закатили их внутрь и вышли. Из фургона выскочили двое в белых комбинезонах и гермошлемах. Фургон закрывал большую часть происходящего, и Павел шагнул ближе. В полумраке помещения виднелись отсоединенные сферы – их отключили от системы и уложили горизонтально. Крышка первой сферы медленно поднялась вверх, раздался негромкий свист выходящего воздуха, заклубился дым. Павел неосознанно двинулся к воротам все ближе и ближе. На мгновение ему показалось, что в клубящемся тумане мелькнуло что-то желтое, но тут перед ним словно из-под земли возник Рысако.
– Вы можете идти! – рявкнул он, и Павел отшатнулся. От прежней, пусть и наигранной приветливости куратора не осталось и следа – он выглядел разъяренным. Павел медленно попятился, затем развернулся и стремительно пошел прочь. Произошедшее вызвало тягостное неприятное ощущение. Все это казалось чем-то неправильным. Не думать, не надо думать, твердил про себя Павел, но в мыслях постоянно всплывали свистящий звук открываемой сферы и яростный взгляд Рысако. Когда Павел дошел до основного входа на фабрику, в голове ясно и чётко оформилась мысль – что-то здесь не так.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.