© Софи Ренар, 2017
ISBN 978-5-4485-3284-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
…Ты мне дал больше чем страсть, больше чем влюбленность, больше чем боль – ты мне дал Жизнь. Я смотрела раньше до тебя на мир, и не видела его. Вместо мира вокруг – глубокий колодец, засасывающий пустотой. Ты подошел, сказал: оглянись. И я оглянулась. Деревья, небо, трава, цветы- помнишь, ландыши? Дороже них – простых, лесных, уже увядающих – у меня цветов никогда не было. Я их долго потом хранила…
Ты мне дал лучшую меня, бОльшую меня – меня-женщину. Я до тебя такого не чувствовала, так не хотела, не желала – занималась измышлизмами, сапио-секшуал – могла только думать, а не сходить с ума, могла только томиться, а не разрешать себе быть собой. Я
убеждена твердо, что человек, скрывающий от себя свою темную сторону обречен на глобальнейший жизненный катаклизм. Во мне эта темная сторона, как ни крути, блядство. Ты мне не то что открыл это – ты РАЗРЕШИЛ мне быть такой. Разрешил быть – собой, разрешил мою суть, то, чем я являюсь. И говоря: да, я твоя, да я ВАША шлюха – лгала я? Нет. Потому что это было правдой и останется правдой. Я могу быть только с тобой, другой – не позволит, другой – не поймет. Ты поймешь…
Мандарины закончились.
Я обошла 3, нет, 4 супермаркета – их нигде не было. Раньше лежали – ну так себе, не роскошными грудами, конечно, но лежали, и тут вдруг исчезли буквально за один день. Я подозревала семьи эмигрантов бывшего Союза.
Предновогоднее (всегда – новогоднее, не рождественское) время, мандарины – символ, раскупили, небось, еще грузовиками на подходе.
Приближался праздник. Он опрокидывал елку и подставку для зонтов в прихожей. Кот, бессловесно позволивший обернуть себя гирляндой, засовывал морду в пакеты, встречал его радостно потому как индейка; а я, ногой отодвигающая кота, другой ногой стряхивающая сапог, рукой набирающая номер, второй рукой поднимающая подставку, безуспешно пыталась дозвониться.
Разница 8 часов, пересадка в Лондоне на три часа, связи еще нет, значит, не успел пройти контроль, мандаринов уже нет.
Иногда мне казалось: все, что я умею, – это ждать. Немного готовить, немного говорить на трех языках, пишу лучше, немного – самую чуточку и иногда – обниматься.
Ждать приходилось по несколько дней вначале, по десять часов потом, но каждый день, по несколько месяцев спустя годы.
Я писала – все лучше – свет мой!
Свет мой, сегодня я освобожусь после 9.
Свет мой, пожалуйста, мне хочется в следующий раз – больно.
Свет мой, любовь моя, я готова.
И мы уезжали, улетали, прилетали обратно. Мы взрослели и старели вместе, пока однажды, где-то в глубине комнаты, где за кроватью за нашими спинами, точнее за моей, я была тогда сверху, не оказалась зеркальная стена и я не разглядела смешную маленькую толстую женщину с (клянусь – увидела!) седеющими волосами.
И все прекратилось.
То есть, улетали-то прежнему. И прилетали тоже. И он работал, и я работала, и кот наш жирел и опрокидывал каждый год елку, просто я собой перестала быть, вот что.
Вся розово-кружевная (детская) и черная кожаная (взрослая) хрень была выброшена или похоронена на дне комода, я выключала свет, задергивала шторы, закрывала глаза – потому что боялась зареветь и сломаться, и все ему рассказать, я всегда и все ему рассказывала, а он только хорошел со временем как вино, не всякое, а такое – благородное, у него этого благородства было через край, и консервативности тоже, и он благородно и консервативно бы приложился к ручке и сказал что-то лукавое, немного старомодное и очень насмешливое, потемневшей запыленной ничем не выдающейся винной бутылке – то есть мне…
Поэтому я молчала, а он задерживался все дольше, и как-то раз я отправила сообщение утром, начинающееся со слов: привет.
И свет мой пропал тоже.
– —
У меня оставалось примерно два часа до его приезда, таможня, сутолока, вызов такси, пробки, я должна была успеть найти мандарины.
Мороз дал пощечину, забрался под пальто, пошевелил там краем джемпера и утихомирился вроде – я даже не успела сделать несколько обязательных вдох-выдохов чтобы словить свой мазохисткий кайф от холода. Надо было ехать на машине и это было подобно вызову Судьбе и неслабому такому потенциальному удару с ее стороны в случае провала – потому что права только ученические, но делать-то что-то было надо.
Скрипеть паркетом в ожидании было невыносимо, а романтично возлежать в ванне или подбирать наряды для флирта было ну совсем никак. Работа сдана в срок, книги кишели фразочками о любви, весь мир по плану сошел с ума по случаю двадцать пятого декабря, и все что мне оставалось – это уезжать самой.
– Все странствующие и путешествующие, – возвестила я меланхолично жующему гирлянду коту, пока отыскивала благополучно забытый брелок, – которым глубоко за 40, – спрятал он его что ли, – знают, что возвращаться – плохая примета. Вот ты, котик, знаешь?
– —
Мандарины нашлись в польской лавочке на краю Торонто. Похоже, их сгружали самосвалом, так, чтобы на всякий случай, точно хватило.
Меня останавливала и отпускала полиция.
Ночь сменялась днем, и земля крутилась вокруг оси, поддерживаемая тремя здоровенными хоботами,
и текли реки, и взрослели мы, и наши дети, становясь точной копией нас, двадцатилетних,
и машину заносило, и метель застилала глаза, и проходил дождь в четверг после свиста нагорного рака,
пока я не обнаружила себя подходящей к дому, осознающая, что коммуникатор – за дверью, а по наручным часам прошло не менее чем в два раза больший срок, чем был отведен.
– И где ты была вместе с машиной?
Я протянула ему мандарин – навстречу свету, вырвавшемуся из-за тяжелой двери. Рукой в мокрой варежке я утыкалась куда-то вперед в теплое.
Мне хотелось только внутрь, туда, за дверь, где я отойду от мороза и пронизывающего холода, где, может быть, смогу его обнять, может быть, я перестану быть маленькой девочкой в варежках и раскрасневшимся лицом, которой совсем не идут ее за-сорок лет, может, я просто забуду, как думала, что боюсь опоздать – к мужу, который совсем-совсем-совсем меня забыл.
И тогда он перенес меня за порог и начал раздевать застежку за молнией, и пуговицу за пряжкой. Своей.
– Пошли.
В гостиной уже горел камин, и задернуты были гардины, и я настолько привычно для себя оказалась перегнутой через подлокотник кресла его рукой, что даже не успела ни сказать, ни попросить прощения (это разные вещи), ни даже пообещать, что больше никогда-никогда! потому что черта с два, мне этого всегда на самом деле хотелось – до черноты синяков, и темноты полуобморока, и того застывающего воздухом в легких, мурашками на коже момента, когда он утыкается лбом в шею, притискивает к себе, входя, даже не проверив – мокрая ли, потому что мокрая – насквозь.
И все возвращается снова – с такой же ласковостью, от которой у меня встают дыбом даже незаметные волоски на теле, все такое же розовое, развратное, чистое, прекрасное, что-то про папочку, который любит свою малышку, и про то, что он не находил себе места, (и обоже-боже-боже, как же это больно, когда исхлестанную кожу выщипывают и выкручивают), и про то, что я совсем отбилась от рук, и он совсем забыл что ему делать, – со мной, потому что меня он помнит постоянно.
– Ты же чувствуешь, как я тебя люблю?
– Ну да. Сложно не чувствовать. Крепость и сила… эээ… папочкиной любви в твоем возрасте внушает уважение.
И реки возвращались в свои русла, а слоны махали хоботами, кот катал по ковру мандарины, наступал новый год, а я наполнялась его вином, по мановению волшебной палочки феи – а может быть фея-хозяина польской лавочки на краю Торонто, – превращаясь из постаревшей темной и запыленной бутылки – в хрустальный тонкостенный звенящий бокал.
С каждым ударом. Часов.
Он называет меня малышкой, покупает розовые балетки, Бантики, леденцы, Презервативы со вкусом малины. Говорит: – хорошо, что носишь с собой паспорт. С твоим лицом малолетки
Ты даже ровесника можешь
Довести до тюрьмы и осины. Он замолкает и дышит в шею так, будто я его космос, Персональный спейс, индульгенция. «То что сделал податель сего – для государства благо». Создаются миры, и виной тому простой Логос: к
аждый вдох растекается в терцию, каждый выдох рождает вальгаллу
А потом ничего не надо, потому что сжигает похоть. Варвары в Рим приходят, грешники каются, Время течет еле-еле. И я, вжимаясь лицом в его пахнущий солнцем локоть, Думаю: только пожалуйста не догадайся, Кто я на самом деле.
Он молчал в понедельник, вторник, среду и воскресение.
Она мялась перед бутиком косметики. Бежевый лак менялся на безумный синий, волосы перекрашивались в винный, брови загибались мерелин-монровски. Она отворачивалась от зеркал, боясь увидеть свои глаза.
Он пил чай: полкружки крепкой заварки, четверть горячей воды, четверть холодной, две ложки сахара. «Сделай еще полчайника и вылей в термос, зайка.»
Она размазывалась по клавиатуре розового ноута горячей химической смесью. Расклад Таро на сегодня, расклад Таро на завтра. Перемешать со стихами, которые останутся без комментариев, добавить капельку сообщений «я тебя ненавижу». Скажи это еще раз, зайка.
Он был занят. Он дежурил, возвращался с дежурств, спал на дежурствах, он не отвечал ей.
Она писала – как ты без смайликов и знаков препинания. Она хотела написать: дай мне согреть твои ледяные пальцы во рту, дай мне приготовить тебе еду, дай мне тебя обнять в конце концов.
– Детка, – смеялся в голове змей-искуситель, – будь осторожна. Будь осторожна, вы уже совсем на грани.
– Что я ему сделаю – девочка в розовых гольфах?
Но предсказания закрывались на ключ до поры до времени, она знала имена всех до нее и во время, правда жгла ее губы изнутри. Ехидные комментарии сыпались тузами из рукавов на пол, и бездарным шулером она скреблась в его запертую спину во время встреч.
В следующий четверг наручники лежали по-другому. Около кровати валялся змеиный язык. Он был равнодушен. Сказал – унеси свой зонт домой, глаза мозолит это розовое пятно.
Она молчала, потом рыдала, потом говорила – ничего. Почему ты плачешь? Ничего. Он умывал ее как щенка, отфыркивающегося от каждой пригоршни.
Слова стекали с ее лица из-под пальцев на клавиатуру. Любимый, – думала; писала – как ты можешь быть таким мудаком, объясни; любимый – изводила себя бессонницей и голодом, Любимый!
Он ждал ее в четверг, пятницу и субботу.
Ей снились сны про него в глухом сюртуке, оглянувшегося в проеме окна, на палубе отплывающего корабля, лежащего в высокой траве – с раскинутыми руками.
В зеркалах он подходил к ней со спины.
И глаза у них были одинаковые. Смеющиеся змеиные такие глаза.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.