© Валерий Казаков, 2017
ISBN 978-5-4485-8925-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Я отражаюсь в твоих глазах,
ты – в моих, если очень близко.
Свечи светятся в образах,
словно в заводи серебристой.
Липы тонут среди болот,
реки тучи уносят к морю.
Только в сердце – наоборот —
болью скажется всё, что скрою.
Только мысли, которым нет
места малого на странице,
никому не дадут ответ,
что в душе у меня творится.
Отражения наготы
тайн, сроднившихся как семья.
Тайна главная – это ты.
Отражение – это я.
Этот мир нереален, он только тень,
что вплетает себя в орнамент
тихой жизни на час иль день,
или просто – на память.
Тени движутся, но, увы – не живут,
путь их призрачный незаметен.
Тени копятся, тени чего-то ждут,
ни следов от них, ни отметин.
Тени видно, пока темны,
но в неясном полночном свете
тени твердо убеждены,
что они властители на планете.
Что они и во тьме, как в глазу слеза —
средоточье смысла на чувственной грани.
Но пугает их среди ночи гроза
вспышкой света, которая ранит.
Среди теней и отражений
живем, размеренно дыша,
но к свету просится душа,
в просторы снежных отложений.
Где ель на паперти холма
у тучи просит подаянья,
и где пространство без названья
сведет художника с ума
своим простором серебристым
на фоне леса и реки,
сияньем призрачным и мглистым,
тропой звериной в две строки.
И холодом, который сед
от трубной музыки метелей.
Здесь солнце светит две недели,
а пасмурно – десятки лет.
Здесь снег не тает на ресницах,
лежит на ветках и домах,
и не понятно, что творится
в людских умах.
Мир, что лишен очертаний обычных,
где всё размыто, туманно и смутно,
где неизменно зелёное утро
прячется в джунглях, для нас непривычных.
Где облака, как гигантские щуки,
тихо плывут, шевеля плавниками,
и невозможно простыми словами
всё объяснить от любви до разлуки.
Где нет цветов ярче белых кувшинок,
что протянули зелёные нити,
и никаких не бывает событий,
кроме разлуки из двух половинок.
Где стрелолист распускается ночью
между водой и белесым туманом,
и среди трав можно видеть воочию
то, чем украшено дно океанов.
Где у русалок рождаются дети
Розовощекие, словно амуры,
где песнопения без партитуры
с тихим журчаньем проходят сквозь сети
времени, что ускользает бесследно,
и лишь тоска проживает оседло.
Там невозможно прожить без сомнений,
что дополняют подводные планы,
заросли тины, забытые страны,
всполохи тихих подводных прозрений.
Здесь ничего не случается просто так.
Здесь вода цвета желтой мути.
Случайно пришедший сюда рыбак
не понимает озерной сути.
Здесь тихо, только слегка шелестит камыш,
жирно отсвечивая на тонких сгибах,
да чешуя поблескивает на рыбах,
которых холодностью не удивишь.
На всём пространстве этих древних болот,
в темных водорослях, процветающих ныне,
здесь безголосый живет народ,
а рыба главная укрывается в темной тине.
Лишь ей дозволено в этих водах шалить:
ударять хвостом и пугать лягушек.
Наш подводный народ от природы послушен,
он не может обидеться или возразить.
Толща водная придавила его,
словно беды, скопленные веками.
Вот и стоит он, едва шевеля плавниками,
и кажется, будто не нужно ему ничего.
Есть один на свете омут,
тот, в котором мысли тонут,
где холодная вода
от поверхности до дна.
Там от берега в осоке,
в темном зеркале воды
смутно видятся истоки
человеческой беды,
пни, сучки и корневища,
что смущают жизни гладь.
То, что в юности мы ищем,
чтобы к старости понять.
Преломленные сознаньем,
отраженные в веках,
здесь томятся мирозданья
в чешуе и плавниках.
Здесь протягивают нити
ряска, донник и куга,
и не мерцает цепь событий
от песка до ивняка.
Здесь не холодно, не сухо,
только дышится с трудом,
и неясное для слуха
отражается вверх дном.
Все мы тут как отраженья
чьих-то мыслей или дел.
И бесшумное скольженье —
наш единственный удел.
Не отражай меня вода,
не путай небо с облаками.
Они – с округлыми боками,
я – угловатый, как всегда.
Не раздражай меня, вода,
своим пространством бесконечным,
порывам чувств, свеченьем млечным,
смятеньем ветреным с утра.
Пусть тени ходят по песку,
восторгом душу не тревожа.
Привыкла отражать тоску
моя морщинистая рожа.
Всё в мире медленно течет,
всё изменяется и тает,
и детская душа не знает,
куда судьба её влечет.
Где мелководье тихой лжи,
где омут будущих страданий.
Вода остывшая бежит
по дну несбывшихся желаний.
Над холмами, возникающими из пустоты,
здесь всегда возвышаются елей кресты.
И повсюду кристальная снежная пыль.
Здесь сугробы годов утрамбованы в быль.
Здесь мольбы затихают под толщею льда,
и словесная льётся с экранов вода.
Уплывают кораблики под мосты,
и на мачтах покачиваются кресты.
Птицы вороны здесь на закате парят,
от деревьев прочерчивая диагональ.
Речку тайный подпитывает мистраль —
и не мерзнет она много лет подряд.
Заплутав в холмах, как мужик хмельной,
ищет речка к заводи путь прямой.
Но не встретишь в России прямых путей,
снег в России навечно, как мавзолей,
где хранится тот, чей священный прах
нам оставил родину всю в крестах…
Ты не умер ещё, но уже воскрес,
и в подарок тебе – на пригорке крест.
Вечер,
пюпитры столбов вдоль дороги,
ветер играет навязчивый блюз,
а на бугре – березняк длинноногий —
листьев и снега нежданный союз.
Как это всё повторяется странно,
словно один нескончаемый сон,
где всё расплывчато, где всё туманно.
Скрипка звучит, ей труба в унисон.
Кто там не спит, утонувший в тумане?
Чей там горит одинокий фонарь?
Темным пятном в голубом океане
птица летит в необъятную даль.
Крикнула что-то – мурашки по коже.
Снег растворяется в сумерках дня.
Как это всё на Россию похоже,
как это всё угнетает меня.
Холоден белый снег.
Холоден белый свет.
Лед – на изгибах рек,
жизнь – на излете лет.
Сердце не даст ответ,
где она – грань утрат.
Вьюга поет с утра,
в окна стучит рассвет.
Все мы из этих мест.
Сердце болит от ран.
Ель на бугре, как крест,
а над рекой – туман.
Здесь не смогла струна
прерванный звук продлить.
В белых снегах страна,
в серых разводах жизнь.
В мире колдобин, камней и ям,
где не случается легкой дороги,
я выбираю хорей и ямб,
чтобы привычно шагали слоги.
Слышу я музыку в крике ворон,
где поутру чуть колышутся дали.
Тени от сосен покрыли склон
и в синеве перелеска пропали.
Здешняя живопись – в ликах святых.
Только у Бога просить услуги.
Ладаном веет в просторах пустых
под литургию нагрянувшей вьюги.
Среди кувшинок, там, где тонут,
шурша от ветра, камыши,
где ива серебром души
заполнила зеркальный омут.
Где сети выкинул восход
на воду цвета киновари,
где песня есть у каждой твари,
а у властителя – народ.
Где ночью омут сердце ранит
своей глубинной чернотой,
и берег округляет грани
вселенной темной и пустой.
Туда притягивает ряска
меня, познавшего успех.
Она, как позабытый грех,
как стыд скрывающая маска.
Мне ряска год от года ближе.
Она затянет боль и страх
и в лилиях, и в камышах,
в Нолинске древнем и в Малмыже.
По всей российской широте,
где тот же цвет и те же краски.
Где дань, увы, не красоте,
а временной болотной ряске.
Проволочную скуку гну.
Скука тянет меня к окну,
а в окне облака грядой,
город старенький и седой.
Тонет он в синеве теней,
словно маленький мавзолей.
В нем ни грома, ни тишины,
только музыка – со стороны.
Только ветер, несущий пыль,
что родилась на дне веков,
то ли выдумка, то ли быль —
песнопение каблуков.
Дробь минут и шаги часов,
дверь в запретное и засов.
Цепь для прочности и крючок.
Что за дверью – о том молчок.
Ты не стой на пути чужом,
дверь откроется – в никуда.
Это будет ещё хорошо,
Если там за дверью – звезда.
Лучше выслушай изнутри
скрип петель и сумей понять,
сколько двери не отворяй —
от себя уже не уйти,
город каменный не обнять,
и полями не обойти…
Он всегда на твоем пути.
Жизнь начинается там, где исток
речки, которая в зарослях вьётся,
кружится, тянется, тенью прервётся,
ветвью, купающей в ней лепесток,
камнем, запущенным в воды залива,
птицей, летящей наискосок,
рыбой, пугливо блеснувшей со дна,
мыслью, которая обнажена.
Словно сквозь годы текущий поток,
речка всё вымоет в мыслях до срока,
высветит то, что почувствовать мог,
если б душа не была одинока.
Картина мира выглядит непросто.
Она порою скроена убого,
но на картине девочка – подросток,
чей взгляд непритязателен и робок.
Серов иль Репин – нам какое дело,
кто подарил ей пагубную славу.
Она глядит светло и неумело
на древнюю печальную державу,
где паруса надежд всегда надуты
очередным нелепым искушеньем,
где, лязгая, смыкаются редуты
перед большим бессмысленным сраженьем.
Она не остановит этой смуты,
она привыкла видеть мир иначе.
Но знаю я, что каждую минуту
она осознает, что это значит.
Не потому, что сердце неумело
колотится под платьицем убогим,
а потому что в юности несмелой
ничем не провинилась перед Богом.
Её не знали Павел и Иаков,
ей не читал никто святых писаний,
но отчего-то ей хотелось плакать
у царских врат в годину испытаний.
Осень, словно мир подводный,
льдом закованная даль.
Поцелуй её холодный,
непривычен, как миндаль.
Выхожу гулять под вечер,
ветер дует мне в лицо.
Мир беспечен, но не вечен.
Жизнь – незримое кольцо.
У кольца – привычный образ:
нет начала, нет конца.
Вот и встретились мы оба
у знакомого крыльца.
Ты сказала: «Всё напрасно.
Я другая, ты другой.
Мир подводный, мир неясный
окружает нас с тобой».
Осень выставили сети,
сердце замерло в груди.
Я один на белом свете,
и разлука впереди?
Оттепель, капли дождя на березе,
в небе туманная серая и муть.
Липы застыли в скучающей позе,
вяз у плетня попытался зевнуть.
Темное всё, всё – осенняя слякоть.
Мысленно выйду во двор погулять.
Там куст калины, готовый заплакать,
красный гостинец сквозь ветви видать.
Холодно. Это должно быть от ветра.
Ветер и влага не дружат со мной.
Мысленно пройдено два километра,
значит, пора возвращаться домой.
Я одинок, словно скрипка Россини,
Я не люблю этих сумрачных дней,
но на просторах холодной России
ясные мысли приходят ко мне.
Уплывающие, словно белые корабли,
облака, что когда-то были на суше,
в небе свои очертания обрели,
а на земле оставили души.
Ляжешь навзничь и лежишь на снегу,
о холоде вовсе не беспокоясь.
Думаешь, я ведь тоже летать смогу,
если позволит совесть.
Над вершинами сосен как над сплетением рук,
так высоко, как позволено только птице,
там, где небесный замыкается круг
у времени и судьбы на границе.
Между там, что уходит, или ещё не сбылось
в темных зарослях послевоенных буден,
что-то выросло и к теплу прорвалось
на окне в жестяной посуде.
Первым словом в сознание – как стрела,
та, что пронзает светом сквозную рань,
мама ко мне наклонилась и произнесла
это странное слово: «Герань».
Это облако красное, подумал я,
оно постоит немного, а потом уплывет.
Вся украшена облаками земля,
а если на землю ляжешь —
то наоборот.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.