Он нес свой крест тяжелый на Голгофу; Он, всемогущий, вседержитель, был Как человек измучен; пот и кровь По бледному его лицу бежали; Под бременем своим он часто падал, Вставал с усилием, переводил Дыхание, потом, шагов немного Переступив, под ношей снова падал, И наконец, с померкшими от мук Очами, он хотел остановиться У Агасферовых дверей, дабы, К ним прислонившись, перевесть на миг Дыханье. Агасфер стоял тогда В дверях. Его он оттолкнул от них Безжалостно. С глубоким состраданьем К несчастному, столь чуждому любви, И сетуя о том, что должен был Над ним изречь как бог свой приговор, Он поднял скорбный взгляд на Агасфера И тихо произнес: "Ты будешь жить, Пока я не приду",- и удалился. И наконец он пал под ношею совсем Без силы. Крест тогда был возложен На плечи Симона из Киринеи. И скоро он исчез вдали, и вся толпа Исчезла вслед за ним; все замолчало На улице ужасно опустелой. Народ вокруг Голгофы за стенами Ерусалимскими столпился. Город Стал тих, как гроб. Один, оцепенелый, В дверях своих недвижим Агасфер Стоял. И долго он стоял, не зная, Что с ним случилося, чьи были те Слова, которых каждый звук свинцовой Буквой в мозг его был вдавлен, и там Сидел неисторжим, не слышен уху, Но страшно слышен в глубине души.
Вот наконец, вокруг себя обведши, Как полусонный, очи, он со страхом Заметил, что на Мории над храмом Чернели тучи с запада, с востока, И с севера, и с юга, в одну густую Слиявшиеся тьму. Туда упер он Испуганное око; вдруг крест-накрест Там молнией разрезалася тьма, Гром грянул, чудный отзыв в глубине Святилища ответствовал ему, Как будто там разорвалась завеса. Ерусалим затрепетал, и весь Незапно потемнел, лишенный солнца; И в этой тьме земля дрожала под ногами; Из глубины ее был голос, было Теченье в воздухе бесплотных слышно; Во мраке образы восставших Из гроба, вдруг ясясь, смотрели Живым в глаза. Толпами от Голгофы Бежал народ, был слышен шум Бегущих; но ужасно каждый про себя Молчал. Тут Агасфер, в смертельном страхе, Очнувшись, неоглядкой побежал Вслед за толпою от своих дверей, Не зная сам куда, и в ней исчез. Тем временем утих Ерусалим. Во мгле громадой безобразной зданья Чернели. Жители все затворились В своих домах, и все тяжелым сном Заснуло. И вот над этой темной бездной От туч, их затмевавших, небеса, Уж полные звездами ночи, стали чисты: В их глубине была невыразима Неизглаголанная тишина, И слуху сердца слышалося там, Как от звезды к звезде перелетали Их стражи — ангелы, с невыразимой Гармонией блаженной, чудной вести. Прямо Над Элеонскою горой звезда Денницы подымалась. Агасфер, Всю ночь по улицам Ерусалима Бродив, терзаемый тоской и страхом, Вдруг очутился за стенами града Перед Голгофой. На горе пустой, На чистом небе, ярко три креста Чернели. У подошвы темной Горы был вход в пещеру, и великим камнем Он был задвинут; невдали, как две Недвижимые тени, в сокрушенье Две женщины сидели, устремив Глаза — одна на камень гроба, а другая На небеса. Увидя их, и камень, И на горе кресты, затрепетал Всем телом Агасфер; почудилось ему, Что грозный камень на него идет, Чтоб задавить, и, как безумный, Он побежал ко граду от Голгофы.
Есть остров; он скалою одинокой Подъемлется из бездны океана; Вокруг него все пусто: беспредельность Вод и беспредельность неба.
Когда вода тиха, а небеса Безоблачны, он кажется тогда В сиянье дня уединенно-мрачным Пустынником в лазури беспредельной; В ночи ж, спокойным морем отраженный Между звездами, в двух кругом него Пучинах блещущими, он чернеет, Как сумрачный отверженец созданья. Когда ж на небе тучи, в море буря И на него со всех сторон из бездны Бросаются, как змеи, вихри волн, А с неба молнии в его бока Вонзаются, их ребр не сокрушая, Он кажется, в сем бое недвижимый, Всемирного хаоса господином.
На западном полнебе знойно солнце Горело; воздух густо был наполнен Парами; в них как бы растаяв, солнце Сливалось с ними, и весь запад неба И все под ним недвижимое море Пурпурным янтарем сияли; было Великое спокойствие в пространстве. В глубокой думе, руки на груди Крест-накрест сжав, он, вождь побед недавно И страх царей, теперь царей колодник, Сидел один над бездной на скале, И на море — которое пред ним Так было тихо и, весь пламень неба В себя впивая всей широкой грудью, Им полное, дыханьем несказанным Вздымалося — смотрел. Пред ним широко Пустыня пламенная расстилалась. С ожесточеньем безнадежной скорби, Глубоко врезавшейся в сердце, С негодованьем силы, вдруг лишенной Свободы, он смотрел на этот хаос Сияния, на это с небесами Слиявшееся море. Там лежал И самому ему уже незримый мир, Им быстро созданный и столь же быстро Погибший; а широкий океан, Пред ним сиявший, где ничто следов Величия его не сохранило, Терзал его обиженную душу Бесчувственным величием своим, С каким его в своей темнице влажной Он запирал. И он с презреньем взоры От бездны отвратил, и оком мысли Перелетел в страну минувшей славы. Там образы великие пред ним, Сражений тени, призраки триумфов, Как из-за облак огненные Альпов Вершины, подымались, а в дали далекой Звучал потомства неумолчный голос; И мнилося ему, что на пороге Иного мира встретить ждут его Величества всех стран и всех времен. Но в этот миг, когда воспоминаньем В минувшем гордой мыслью он летал, орел Ширококрылый, от бездны моря быстро Взлетев на высоту, промчался мимо Его скалы и в высоте пропал. Его полетом увлеченный, он Вскочил, как будто броситься за ним Желая в беспредельность; воли, воли Его душа мучительную прелесть Отчаянно почувствовала всю. Орел исчез в глубоком небе. Тяжким Свинцом его полет непритеснимый На сердце пал ему; весь ужас Его судьбы, как голова смертельная Горгоны, Ему предстал; все привиденья славы Минувшей вдруг исчезли; и один Постыдный, может быть и долгий, путь От тьмы тюремной до могильной, где Ничтожество; и он затрепетал; И всю ему проникло душу отвращенье К себе и к жизни; быстрым шагом к краю Скалы он подошел и жадном оком Смотрел на море, и оно его К себе как будто звало, и к нему В своих ползущих на скалу волнах Бесчисленные руки простирало. И уж его нога почти черту Между скалой и пустотой воздушной Переступила... В этот миг его Глазам, как будто из земли рожденный, На западе скалы, огромной тенью Отрезавшись от пламенного неба, Явился некто, и необычайный. Глубоко движущий всю душу голос Сказал: "Куда, Наполеон!" При этом зове, Как околдованный, он на краю скалы Оцепенел: поднятая нога Сама собой на землю опустилась. И с робостью, неведомой дотоле, На подходящего он устремил Глаза и чувствовал с каким-то странным Оттолкновеньем всей души, что этот Пришелец для него и для всего Создания чужой; но он невольно Пред ним благоговел, его черты С непостижимым сердца изумленьем Рассматривал... К нему шел человек, В котором все нечеловечье было: Он был живой, но жизни чужд казался; Ни старости, ни молодости в чудных Его чертах не выражалось; все в них было Давнишнее, когда-то вдруг — подобно Созданьям допотопным — в камень Неумираюший и неживущий Преобращенное; в его глазах День внешний не сиял, но в них глубоко Горел какой-то темный свет, Как зарево далекого сиянья; Вкруг головы седые волоса И борода, широкими струями Грудь покрывавшая, из серебра Казались вылитыми; лоб И щеки бледные, как белый мрамор, Морщинами крест-накрест были Изрезаны; одежда в складках тяжких, Как будто выбитых из меди, с плеч До пят недвижно падала; и ноги Его шли по земле, как бы в нее Не упираяся. — Пришелец, приближась, На узника скалы вперил свои Пронзительные очи я сказал: "Куда ты шел и где б ты был, когда б Мой голос вовремя тебя не назвал? Не говорить с тобой сюда пришел я: Не может быть беседы между нами, И мыслями меняться нам нельзя; Я здесь не гость, нe друг, не собеседник; Я здесь один минутный призрак, голос Без отзыва... Врачом твоей души Хочу я быть, и перед нею всю Мою судьбу явлю без покрывала. В молчанье слушай. Участи моей Страшнее не было, и нет, и быть Не может на земле. Богообидчик, Проклятью npеданный, лишенный смерти И в смерти жизни, вечно по земле Бродить приговоренный, и всему Земному чуждый, памятью о прошлом Терзаемый, и в области живых живой Мертвец, им страшный и противный, Не именующий здесь никого Своим, и что когда любил на свете — Все переживший, все похоронивший, Все пережить и все похоронить Определенный; нет мне на земле Ни радости, ни траты, ни надежды; День настает, ночь настает — они Без смены для меня; жизнь не проходит, Смерть не проходит; измененья нет Ни в чем; передо мной немая вечность, Окаменившая живая время; И посреди собратий бытия, Живущих радостно иль скорбно, жизнь Любящих иль из жизни уводимых Упокоительной рукою смерти, На этой братской трапезе созданий Мне места нет; хожу кругом трапезы Голодный, жаждущий — меня они Не замечают; стражду, как никто И сонный не страдал — мое ж страданье Для них не быль, а вымысел давнишний, Давно рассказанная детям сказка. Таков мой жребий. Ты, быть может, С презреньем спросишь у меня: зачем же