© Вячеслав Кислицын, 2019
ISBN 978-5-4493-7244-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Караваны идут по пустыне,
Белый снег по Сахаре метет,
Скоро солнце на небе остынет,
И луна свой закончит полёт.
Страж небесный и вечный изгнанник
В белом мареве судного дня
Поменяет пустынный Титаник
На привычного к снегу коня.
Бедуин будет снег есть, как кашу,
Будет снег на ресницах твоих,
И лозой не наполнится чаша,
Та, которая лишь для двоих.
И созвездья качнутся на небе,
Как когда-то в начале веков,
И спаситель родится в вертепе —
На глазах у продрогших волхвов.
Плывёт Амери́го Веспучи,
Вплетаясь в канву и ремейки,
В сундук с мертвецами, «до кучи»,
Где карты, где Куки и Дрейки.
И не заржавеют пиастры,
Мигнут маяками Гавайи,
И, глаз запечатавши в пластырь,
Джон Сильвер придёт с попугаем.
Мулатки ударят в тамтамы,
На банджо сыграют креолки,
Апачи* раскинут вигвамы…
И шорохи смолкнут в посёлке,
Где я дочитаю все книжки,
Сойду с бригантины на берег,
Туземцы подарят коврижки
Загнивших Европ и Америк.
*Апачи – племена североамериканских индейцев.
Скрипнуло кресло,
и скрипнула дверца.
Скрипнуло сердце,
упала слеза.
Ты доедал два бифштекса без перца,
Линзы от солнца надев на глаза.
Мчался твой конь по сожжённой пустыне,
шпоры до крови врезались в бока,
Боеприпасы лежали в корзине,
в строфы просилась верлибром строка.
Плавился посох в руках у скитальца.
Ручка писала, но не было слов.
А на курке – дрожь холодного пальца…
Был ли он прав, Иоанн Богослов?
Конь вороной, рыжий, белый и бледный-
Падали в пыль, в раскалённый песок…
Посох, забытый и ветхозаветный,
Вместе с закатом смотрел на Восток.
Он выстрелил метко по цели,
Как будто в капусты кочан.
Кураре,* залитые стрелы,
Уже не вернулись в колчан.
По жилам текла Амазонка,
Великая в сельве река,
Бежала по волнам лодчонка,
Веслом управляла рука.
Он был тем амуром в отставке,
Пол-облака сдавшим в ломбард,
Бездарно растратившим ставки,
Спустившим в Блэкджек* миллиард.
И в гиблых тропических джунглях
Бессрочно мотать ему срок,
Под пальмой спать ночью на у́глях-
Такой был назначен урок.
Не мог не стрелять он из лука
(Он с детства любил пострелять)
Не хитрая в целом наука,
Но в жалах у стрел липкий яд.
*Кураре – южно-американский стрельный яд, использующийся индейцами Гвианы бассейна
реки Амазонка.
*Блэкджек – карточная игра в казино.
Ушли аргонавты, разрушена Троя.
Оставили боги Царьград и Сарай,
Истлели все доски от лодочки Ноя,
Остался за древней стеною Китай.
А реки текут в бесконечную Лету,
У Стикса дежурит безмолвный Харон,
Он знает дорогу, он крутит планету
Под скрежет железных земных шестерён.
Но снова выходят друг другу навстречу.
Зачем? Почему? Бесполезный вопрос.
Обнимутся, сядут, зажгут свои свечи…
– Ну, как ты, Иуда?
– Нормально, Христос!
Течёт разговор их размеренно, плавно,
Слова улетают в небесный эфир,
Орбитой вращается шарик исправно,
Где космос планету исшаркал до дыр.
В холодной Мойке промокло небо,
на древней фреске слезится Спас,
в стальном вагоне, в метро подземном,
зачем-то еду я на Парнас.
Зачем мелькают чужие лица,
послушных року, своей судьбе?
Зачем в метро мне с утра не спится,
зачем мне двигаться по трубе?
Зачем искать среди львов Пегаса?
На людных улицах толкотня,
настройки сбиты систем «Глонасса»,
полцарства отдал бы за коня!
Мне за него ничего нежалко,
но на Пегасах сидят цари
в зелёно-медных своих закалках,
свинцом наполненных изнутри.
И в этом мире ничто не ново,
и у державы крутой манер,
и смотрит царь, как всегда, сурово
на двери с вывеской «Англетер».
Слышишь, в зонтик стучится весна,
На проспектах случайные лужи.
Нам сегодня с тобой не до сна:
Ветер невский нам голову кру́жит.
И зажгутся вот-вот фонари,
На Одесской не дремлет фонарщик,
На своих постаментах цари,
Дождь нежданный на месте, обманщик.
Бьют дождинки свой степ по воде
На канале, где жил Грибоедов,
Эти капли сегодня везде,
С самых первых весенних рассветов.
Ах, ты, горе моё от ума,
Не настроен дождь на скоротечность,
Вдоль канала промокли дома,
Мокнуть им ещё целую вечность.
Над соборами ангелы бдят
В изумрудных, промокших одеждах,
Чтобы мы отсырели до пят,
Чтобы мы потерялись в надеждах.
Поспешим за железный забор,
Где дома и дворы, как колодцы,
Там, на Невском, несут свой дозор,
Невзирая на дождь, полководцы.
Отцу
Это было, пожалуй, непросто.
И задуман был винтик хитро,
Чтоб вставлялся в удобные гнёзда
У ракеты в стальное нутро,
Чтоб сгорел в атмосферных осадках,
Не упал в казахстанский ландшафт,
Чтоб ступень отработала гладко
И остался в живых космонавт.
А потом всё отметили пьяно —
Орден в водку, в граненый стакан.
И купил ты мне фортепиано-
Наилучшее из фортепьян.
Чтоб Чайковский, Рахманинов, Шнитке
Заходили в уютный наш дом,
Только слуха не дал бог улитке,
И улитка мечтал о другом.
И хотелось улитке не ползать,
А безумно мечталось летать
И, маршруты наметив по звёздам,
За мечтою своей убегать.
И бродил он к Востоку от дома,
Там, где Обь омывает Сибирь,
Там он строил свои космодромы
На военный, не штатский ранжир.
Годы шли. Пианино дождалось
Наконец-то обученных рук,
Ритму клавиш оно отзывалось,
Ноты выучил выросший внук.
Ты смотрел с недоступного неба,
Как звезда по земле мажет тень,
Как красиво и в чём-то нелепо
В атмосфере сгорает ступень.
Шаламовой Дарье Александровне,
сестре моего деда Шаламова Ивана,
которую мы называли баба Даша.
В старой церкви, на кладбище старом,
плачут свечи у древних икон…
Ты кормила меня виноградом
в те года, что уже испокон.
И другие, но чёрные галки
с колокольни взирают окрест…
Ты любила на окнах фиалки
и на Пасху твердила:– …воскрес!
Но сверкают анютины глазки,
где лежишь ты среди тишины,
рядом с мужем, поверившим в сказки,
с тем, который вернулся с войны
В ту деревню, где девки и вдовы
не стирали мужицких портков,
разорвать были парня готовы,
а ты старше на двадцать годков.
Может, ведьмой была, ворожеей
или знала какой приворот?
Но, впустивши во двор без затеи,
ты уже не открыла ворот.
И ушла ты однажды, под утро,
с ним прожив тридцать пять долгих лет,
а туман был такой же, как будто,
в тот далёкий военный рассвет…
Я на камень смотрю посеревший
и в твои молодые глаза,
виноградом давно перезревшим,
хмелем в сердце стучится лоза.
Я, похожий слегка на Дхармендру*,
Всю наличность поставив на кон,
Три гвоздики и галстук – в аренду,
Шёл на фильм с тобой «Месть и закон».
Улыбалась Басанти с экрана.
Это Индия! Как хороша!
Хороша, недоступно желанна
В жарком танце её живота!
Виру с Джаем стрелять было важно,
Так, чтоб смерть собрала урожай,
Но каким бы он ни был отважным,
Погибал весь израненный Джай.
Мне же были сегодня важнее
Три гвоздики и запах волос,
И ресницы, что длинных длиннее,
И курносый, задиристый нос.
Пахли волосы сеном и мятой,
Фонари освещали наш путь,
И последний трамвай «двадцать пятый»
С этих рельсов не мог повернуть…
А сегодня припомнилась юность,
Вёз меня «двадцать пятый трамвай»…
У подъезда ты не обернулась,
Так погиб тобой раненный Джай.
*Дхармендра – популярный в 70-е – 80е года прошлого века Индийский киноактёр.
в фильме «Месть и закон» играл роль Виру.
Посвящается бойцам третьей военно-строительной роты
в/ч 73443 МО СССР
Бремя белых – курить табак
В книге джунглей для англосакса,
А у нас через год – черпак*.
Скрип сапог, гуталин и вакса.
Мы пришли в этот чудный край,
Для страны своей мы скитальцы,
Там, за дальней горой, Китай,
Здесь в лопаты вмерзают пальцы.
Ротный наш – он медведь Балу-
С зампотехом сидит в берлоге,
Долбят ломом в мороз скалу
Неприкаянные бандерлоги.
В минус тридцать в палатке зной:
Две «буржуйки» клокочут ночью,
А портянки греем собой,
Так надёжнее, между прочим.
Бремя белых писать стихи,
По Биг-Бену сверяя время,
Мы вплетаемся в гул стихий
И ракеты вставляем в стремя.
Бес в ребро, седина в виски,
Рано нам уходить в ворота.
Что там вспомнилось? Пустяки!
Снег. Палатки. Спит третья рота.
* «Бремя белых» – стихотворение Р. Киплинга.
*черпак – военнослужащий второго года службы.
Я всё пишу о том, что хорошо,
Что вечер в доме закрывает шторы,
Что быть должно, то мимо не прошло,
Что за окном мигают светофоры.
И этот мир не может быть другим,
Числу потерь предшествуют находки,
А в снах туман и непонятный дым,
Туман и дым, и не хватает водки.
А поутру будильник прозвенит,
И гимн напомнит, что живу в России,
Где клуб футбольный питерский «Зенит» —
Шарф голубой, а может – блекло-синий.
Но в нашем поле юркие шмели*,
Где пышно зреют травы -медоносы.
И пролетают мимо журавли…
В руках синица, в голове – вопросы.
* шмели – допустима ассоциация с футбольным клубом «Урал».
Лыжня опять сегодня не далась:
Стрелялось мимо, не скользили лыжи,
И сервисмены не попали в мазь…
И решено всё было где-то свыше.
Что на лыжне случится мокрый снег,
Мишень не видно будет за туманом.
Норвежец снова лучший взял разбег,
Француз, как бог, стреляет без обмана.
Ведь можно было не бежать совсем,
Стрелять на даче в кабачки из лука
И не иметь свалившихся проблем —
Мотать лишь два, таких ненужных круга.
Но тренер гнул, что побеждать ему,
Ещё сезон, а в нём Олимпиада,
Что молодым не выиграть войну.
Стране нужна всего одна награда.
Что будет он готов как никогда
К тем самым важным, самым главным стартам,
Он чемпион, и в жилах не вода,
Победу слышит тренер миокардом.
И он бежал, разматывал круги,
Ему бы плюнуть, дальше можно шагом…
Там все надежды будут на других,
Не побеждают в битвах с белым флагом…
С неба вьётся по лучику солнышко,
Вьётся с неба на веретено.
Ты вращаешь его, словно пёрышко,
Словно пальцами сеешь зерно.
Веретёшко, послушное, вертится,
И в руке твоей солнцеворот,
Может, помнишь ту юную девицу…
Парень девицу ждал у ворот.
Как стояли вы с ним у околицы,
Как ходили на берег реки.
Слух несла деревенская «звонница»,
Записав паренька в женихи.
И к чему мне припомнилось это?
Будто всё это было со мной,
Он ушёл в то военное лето,
Чтоб с него не вернуться домой.
Я живу и хожу по дорогам,
И забыть мне уже недано,
Как ты смотришь тревожно и строго,
Солнце крутишь на веретено.
Помню я: как-то первого мая,
Отряхнув «вторчерметовский»* сплин,
С пиджачка мокрый снег соскребая,
Мы брели – ни такси, ни машин.
Запах стойкий – амбре с перегаром,
Сигареты с названием «БАМ»*,
Брюки клёш, за спиною гитара,
На двоих тридцать шесть было нам.
Ранним утром, лишь красные стяги
Вдоль «Белинки»* роскошно «цвели»,
Я и Витька, «с понтами стиляги»,
Первомайской походкою шли
В то прекрасное светлое завтра,
И дорога была нам видна…
Почему я не стал космонавтом?
Где ты, лучшая в мире страна?
*Вторчермет – район Екатеринбурга (в 81 ом – Свердловск).
* БАМ – Байкало-Амурская Магистраль.
* Белинка – ул. Белинского.
Был мастер сед.
Был мастер смел,
А дерево – подобно богу.
Здесь правил Род,* и князь хотел
Вести людей к его порогу.
И матерь Лада* и Яга*
Труд мастера благословили.
– Здесь встанет Бог назло врагам, —
На том они и порешили.
Был Бог один.
Был Бог един.
К нему хотелось прикоснуться,
И мастер не жалел седин,
А ствол никак не мог согнуться.
Но дело знали топоры.
Они свалили исполина,
И отступили тьмы миры
перед величьем славянина.
Из миража, из ничего,
Одним предчувствием, как будто,
взметнувшись к небу высоко,
Был идол сотворён под утро.
Бус Белояр*, Триглав*, Ярун*
смотрел на мир глазами бога,
и написать хватило рун,
что впереди всех ждёт дорога.
Туда, где спят ещё миры,
где бога нет и правят вии,
волхвы трояновы мудры,
ушли туда, где встанет Киев
*Род (др.– рус.) – верховный небесный бог, громовник.
*Лада – верховная богиня – мать, богиня весны, брака и любви.
*Яга – богиня смерти, войны, колдовства, хозяйка леса.
*Бус Белояр – Князь Русколани, по А. Асову « Велесова книга».
*Триглав (Троян) – славянский бог – надзирает за тремя царствами, небом, землёй и преисподней.
*Ярун (Ярило) – славянский бог солнца.
Вот нынче стали валенки не в моде,
Народ привык рядиться в сапоги.
И, вроде бы, пошиты по погоде,
Но холодны они к теплу ноги.
И зимы стали, не в пример, теплее,
Но память в детство открывает даль,
Где валенки мне в стужу ноги греют,
А душу греет бабушкина шаль,
В которую закутан вместе с шапкой-
Такой был в детстве модный приговор.
Морозный воздух пахнет дымом сладко,
Я чётко помню этот дом и двор.
Где бабушка растапливает печи,
Я не спешу на эти берега…
Когда-нибудь её, наверно, встречу,
А за окном снега, снега, снега…
Где-то там, на другом берегу,
На какой-то далёкой планете,
Раз в сто лет я к тебе прибегу
По известной небесной примете.
Мы с тобой растворимся в мирах
На высокой межзвёздной дороге,
Будет небо сиять в жемчугах,
Мы руками их сможем потрогать.
А потом в бесконечности грёз
Нам с тобой суждено затеряться,
Там, где мир первозданностью прост,
Нашим встречам дано повторяться.
Здравствуй, серая ворона,
Вот и выпал белый снег.
Ты сегодня вне закона,
Ты теперь заметней всех!
Где тебя кусочком сыра
Подхарчил всесильный Бог?
Посреди какого пира?
Ты сегодня, как пророк.
Белый снег, и беззащитны
Мы на выпавшем снегу.
Обнулёны, безлимитны,
И доступные врагу.
Ешь свой сыр, вещун голодный,
На погоду не взыщи.
Пусть голодный, но свободный,
Да не каркай, помолчи!
Не скажу.
Не скажу.
Не скажу.
Сохраню от тебя эту тайну.
Я себе и тебе докажу,
Что всё было и есть – неслучайно.
Не случайны ни утро, ни день.
Не случайны ни осень, ни лето.
И на стенке случайная тень
Неслучайно тобой отогрета.
Разожги в своем доме очаг,
Разомни задубевшие струны,
Странный друг, потерявшийся враг,
Мы сегодня по – прежнему юны.
А за дверью застыли шаги,
И теряются в шорохах звуки,
И любое движенье руки
Повторяют послушные руки.
Пусть будет след.
На то и след.
Следы без нас живут отдельно,
для них всё в жизни несмертельно,
для них и ран смертельных нет.
Уйдём однажды за черту,
на перекрёсток, к светофорам,
для встречи с главным прокурором,
где след наш виден за версту…
Когда не нужно биться лбом
и всё измерено аршином,
попом, раввином, муэдзином,
звездой, луною и крестом,
не нужно бить по клину клином,
а нужно петь на журавлином
в бездонном небе голубом…
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.