В прошлом мы жили в ментальном дуализме, застряв где-то между монокультурным и мультикультурным принципами, которые объединяло представление, что, во-первых, нет потребности в широкой интеграционной политике, а во-вторых, что местным людям нет никакой необходимости самим меняться только потому, что растет число работающих «гостей» и «беженцев».
Осознание того, что твоя страна – страна миграции, и, как следствие, развернувшиеся бурные дискуссии по поводу активизации интеграционной политики не привели к тому, что позиции, отвечающие моно- или мультикультурным полюсам, совсем исчезли из дискурса, но они больше не доминируют. Точки зрения и позиции столь же разнообразны, как и общество в целом. Сегодня не только общая культура населения значительно изменилась, но в целом и общество, и повседневная жизнь. Институты все активнее стремятся приспосабливаться к изменившимся общественным условиям, и это им все лучше удается. Но масштабные социокультурные изменения – в сильной степени вызов для определенной части коренного населения. Впрочем, никак не меньшей части многообразие нравится – об этом можно судить по тому, что самые интернациональные города сегодня наиболее привлекательны. Однако даже защитники многообразия признают, что противоречия, напряженность существуют, хотя часто не могут объяснить, в чем их причина. А она в том, что принцип бесконфликтности общества до сих пор остается не до конца понятым.
Тезис, на который все опирались и еще продолжают опираться, следующий: развитие общества следует оценивать позитивно лишь тогда, когда этот процесс в целом гармоничен. При таком подходе именно бесконфликтность общества есть критерий, с помощью которого следует оценивать успехи интеграции и развития открытого общества. Вышеприведенный тезис гуляет по всему англоязычному пространству, встречается даже в научных изданиях. И все же попробуем задаться важнейшим вопросом: что можно считать результатом успешной интеграции? К чему приводит интеграция? И вообще, насколько реалистичны наши оценки?
По сути, мы подошли к существу проблемы. Люди склонны проецировать свои желания и надежды на определенные понятия. Понятия «интеграция» и «открытое общество» сами по себе воспринимаются как нечто позитивное. И такой оценки можно и нужно придерживаться. Проблема возникает, если из нее делается вывод: раз идет интеграция, реализуется идея открытого общества – значит, все протекает хорошо и в полной гармонии. Но такие представления совершенно нереалистичны. Если следовать им, наше недовольство станет расти пропорционально тем целям, которые будут нами достигнуты.
Все последние десятилетия велись многочисленные дискуссии о миграции и интеграции. При этом сфокусировано все было главным образом на терминологии, описаниях и дефинициях, вокруг которых и кипели споры, причем в равной степени в публичных, политических и научных кругах. Каждый, кто заботился о своей научной репутации, вводил в обиход новое понятие или переосмысливал старое. Отсюда сегодняшние разговоры об интеграции, об инклюзии, о диверсивности, об участии, о равных шансах, об уравнивании и т.д.
Деление на подкатегории продолжается, что, возможно, способствует систематизации, но рост их числа мешает обычному человеку увидеть за всем этим самое существенное. К примеру, в рамках одной только теории интеграции различают системную интеграцию, социальную интеграцию, структурную интеграцию, культурную интеграцию, эмоциональную интеграцию, множественную интеграцию, ассимиляцию, сепарацию, маргинализацию и т.д. Не хочу, чтобы меня поняли неправильно: у каждого понятия свое содержание и все они важны. Возьмем по аналогии дом, возведенный инженером-строителем и архитектором. Построен он хорошо, но это еще не значит, что лично вы, въехав туда сегодня или через двадцать лет, будете чувствовать себя в нем хорошо, что будете ладить с соседями, что со временем дом не будет перестроен или вовсе снесен. Случается и такое: архитекторы, инженеры-строители гарантируют высокое качество и изысканный интерьер, а заказчика результат решительно не устраивает.
Кроме множества понятий варьируется и исходная точка. Многие считают, и вполне справедливо, что интеграция – это общий вызов и ее нельзя свести исключительно к миграции. Иными словами, проблему интеграции можно связать много с кем: со слабыми и зависимыми социальными группами, с женщинами (необходимо способствовать их интеграции), с людьми с ограниченными возможностями, с безработными, с восточными немцами – по сути, со всеми группами населения. Однако не надо попадать в ловушку, призывая к интеграции ради преодоления конфликтов.
То, что многие понятия значат конкретно, может быть очень различным. Но у всех у них одни и те же последствия. И как раз эти ожидаемые последствия еще не поняты. Даже если интеграция, или инклюзия, или равенство возможностей будут успешно достигнуты, общество не станет более гомогенным, гармоничным и свободным от конфликтов. Гораздо вероятнее как раз обратное: удачная интеграция обязательно ведет к росту конфликтного потенциала.
Я довольно часто выступал с докладом на эту тему и обычно несколькими днями раньше получал электронное письмо, в котором организаторы извинялись за досадную ошибку: они поместили объявление «Удачная интеграция увеличивает конфликтный потенциал», случайно заменив в нем слово «уменьшает» на «увеличивает». И если после доклада ко мне за объяснением обращались люди, представления которых об обществе и о самих себе совершенно не совпадало с моими, я бывал этим весьма доволен.
Независимо от того, какой смысл люди вкладывают в понятие «интеграция», тех, кто может и хочет принимать активное участие в интеграции и что-то от этого получать, становится все больше. И все хотят поместиться за одним столом, получить свой кусок пирога. Откуда тогда эта уверенность, что именно теперь все будет протекать гармонично? Такие представления либо наивны, либо гегемониальны, и это либо мультикультурная романтика, либо монокультурная ностальгия. Очевидно, что реальность выглядит совершенно иначе.
Для описания динамического процесса интеграции лучше всего воспользоваться метафорой «общий стол». Мигранты первого поколения обычно скромны, прилежны и не претендуют на равное с коренным населением место и участие. В повседневной жизни могут быть трения, но отношения с мигрантами в основном «спокойные». Сидят они обычно не за общим столом, а на полу или за отдельным столиком. Они радуются, что вообще могут тут находиться, и в общем никаких претензий не предъявляют. Интеграция на этом этапе – лишь далекая перспектива и происходит, как правило, только на низовом уровне. Их дети начинают усаживаться за стол, они во многом уже интегрированны: говорят по-немецки, другой родины, кроме Германии, у них нет, и они уже считают себя частью целого. Неважно, как мы трактуем понятие «интеграция», в данном случае она происходит. И именно из-за этого повышается конфликтный потенциал. Потому что народу за столом стало больше и каждому хочется занять место получше, получить от общего пирога кусок пожирнее. Таким образом, речь уже идет об участии в распределении мест и ресурсов.
Внуки идут еще дальше. Просто сидеть за общим столом и получать кусок от пирога им уже недостаточно. Они хотят участвовать в решении, какой пирог подавать на стол. И они хотят менять правила поведения за столом, которые были приняты задолго до их рождения. Конфликтный потенциал растет, потому что теперь речь идет о выборе для собравшегося за столом открытого общества рецептов и правил.
Эта очень условная картина позволяет понять, что происходит при смене поколений, а происходит именно интеграция в самом глубоком смысле. Вначале она проявляется в том, что число тех, кто может и хочет участвовать, растет. Растут также возможности и желания. Это количественные и качественные изменения. Все больше и больше самых разных людей уверенно заявляют о своих потребностях и интересах. Этот процесс можно наблюдать у всех прежде выключенных из общества групп – женщин, людей с ограниченными возможностями, негетеросексуалов, тех, кто не привязан ни к одной конкретной стране.
Возможно, у четвертого поколения все будет протекать уже более спокойно. Но поскольку в миграционной стране каждый год возникают новое первое, новое второе и новое третье поколения и это незатухающий процесс, то он еще долго будет непростым, изобилующим конфликтами. По крайней мере конфликтный потенциал останется высоким и будет больше причин для разногласий и противоречий.
Таким образом, успешная интеграция приводит к росту конфликтного потенциала, поскольку инклюзия, равноправие или повышение шансов на участие ведут не к гомогенизации жизни, а, наоборот, к гетерогенизации, не к большей гармонии и консенсусу в обществе, а к большему диссонансу и новому изменению правил. Вначале это конфликты, связанные с социальными позициями и ресурсами, со временем же пересмотру подвергаются социальные привилегии и культурные доминанты. Дезинтеграция идет рука об руку с социальными проблемами. Так, длительный запрет на участие в общем застолье приводит к росту антиобщественного поведения, криминала и насилия. Напротив, конфликты, порождаемые интеграцией, имеют принципиально другую природу – они не ухудшают, а меняют общество. Для сравнения: долгосрочная безработица – это социальная проблема, и она ведет к дезинтеграции, а спор между работниками и работодателями – социальный конфликт между двумя интегрированными частями, которые складываются в единое целое.
Речь пойдет прежде всего о конфликтах, вытекающих из интересов и ресурсов. Начнем с ресурсных конфликтов, которые в принципе не слишком сложны, потому что ресурсы распределять легче, чем интересы или социальные ценности, но и не так просто, поскольку ресурсы и позиции – ограниченный товар. Тот, кто хорошо интегрирован, – сильный конкурент на рынке труда, жилья, в системе образования и в доступе к топ-позициям. В состязательности в принципе нет ничего плохого, но она не ведет к гармонии – наоборот. То, что цены на жилье в городах, привлекающих людей, растут, связано, в частности, с тем, что туда едут мигранты, уже достаточно квалифицированные и платежеспособные, с высокими шансами на участие, а уже укоренившиеся становятся все более интегрированными. Поэтому имеет смысл лучше организовать и расширить строительный процесс. Также увеличение мест в образовательных учреждениях может снизить конкуренцию. Но когда встает вопрос о возможности занять топ-позиции, конкуренция становится острой. Каждая высокая позиция, которую занимает постмигрант, снижает шансы коренных жителей на карьерный рост, поскольку топ-позиции не могут сильно множиться. И то, что растущая потребность участия у людей с миграционным происхождением вообще может восприниматься как конкуренция, связано с тем, что некоторые из людей, уже сидящих за столом, не воспринимаются как свои. И тут мы поставлены перед проблемами конфликта интересов, которые принципиальнее и сложнее.
Хорошо интегрированные люди стремятся быть признанными и открыто заявляют о своих потребностях и интересах. Они хорошо самоорганизованны, они уверенно защищают собственные интересы и преследуют собственные цели, помогая обществу меняться. Но всегда есть те, кто сопротивляется таким изменениям. Глядя на это как бы со стороны, легко говорить, что и силы, двигающие общество вперед, и те, кто тормозит развитие, играют важную роль и, значит, их сосуществование оправданно. Но сам процесс для всех участников очень труден, с ним тяжело справиться, за ним следует разочарование. В итоге все зависит от того, как обращаются друг с другом обе стороны. Главное, чтобы само существование и потребности другой стороны не ставились под сомнение. Конфликты интересов просто не решаются, а возникают они, в частности, потому, что обе стороны находятся в тесной взаимосвязи, какой прежде не было. То есть конфликт не есть отражение раскола, потому что расколоть можно лишь то, что было чем-то единым, – он является признаком сращивания. Сращивание – болезненный процесс. Сближение рождает напряженность. Когда идет сращивание разных элементов, прежнее кажущееся или мнимое единство начинает распадаться. Правила поведения за столом и распределения мест подвергаются пересмотру.
Обычно все крутится вокруг признания и принадлежности. Люди с самыми разными корнями работают над идеей «Новые МЫ». Это заключенное в кавычки словосочетание отражает действительный смысл идеи – речь идет о движении в стране, где общество является миграционным, к новой отвечающей духу времени идентичности.
Стремление добиваться признания собственной ценности – значит добиваться и признания ценности языкового и религиозного многообразия, и также привлекать общественное внимание к дискриминационным практикам. Например, возникает простой вопрос, почему знание иностранных языков, международный опыт, долгое пребывание за границей столь значимы в обществе, но при этом исторические корни, межкультурный опыт выходцев из турецких или арабских семей так мало ценятся? Почему турецкий и арабский языки изучаются в университетах, но в школах оба этих языка не поддерживаются, а ведь у многих детей и подростков они родные? Поддержка многоязычия – улучшение знания как языка страны проживания, так и страны происхождения, если бы к этому приступили несколько десятилетий назад, принесла бы много пользы. Сегодня многоязычие поощряется потому, что в нем есть необходимость, и все больше прекрасно интегрированных людей выступают за языковое многообразие и всячески этому способствуют. То же самое можно сказать и о мусульманском религиозном образовании – подготовкой соответствующих учителей общество озаботилось совсем недавно. Разные языки и религии быстро продвигаются с периферии общества в центр. Таким образом все оказываются за одним столом. Это и есть интеграция.
Здесь следует остановиться на проблеме конфликта ожиданий, решение которой со временем, возможно, станет наиболее трудной задачей. Эта проблема носит структурный характер. В то время как часть коренного населения надеется, что интегрированные приспособятся и незаметно растворятся в общей массе, очень многие из таких постэмигрантов ждут от интеграции другого, а именно они хотят быть признанными, оставаясь носителями языкового и религиозного многообразия, хотят признания ценности их многослойной идентичности. Но ни одна из сторон не желает идти навстречу ожиданиям другой, учитывать такой важный фактор, как время. В результате возникают четыре серьезные проблемы.
Прежде всего, интеграция не означает, что люди освобождаются от своего вероисповедания, родного языка и происхождения, как от старого костюма, надев поверх него новый. Нет, тут следует говорить скорее не о новой, а о второй коже. К тому же нередко первая – форма глаз, структура волос, имя, а также жизненный опыт, вызовы, на которые приходилось отвечать, – мешают человеку незаметно раствориться в общей массе, «выдают» его. Ваш покорный слуга, автор этой книги, Аладин Мафаалани хорошо знает, о чем говорит.
Второе: «интеграция – не улица с односторонним движением» – эту верную мысль высказал немецкий историк Клаус Баде еще четверть века назад. Интеграция частей в целое меняет и целое. Потому что целое – не просто сумма частей (это было известно уже Аристотелю), а динамическое их взаимодействие, в результате чего они меняются сами и меняют других. Этот процесс непрерывен уже потому, что каждое новое поколение должно интегрироваться в общество, которое тоже благодаря этому меняется. В результате миграции, то есть появления новых людей, рождающих новые поколения, решительно изменяются формы, скорость и масштабы этого процесса.
Третье: думать, что открытые общества по сути (per se) признают и ценят все изменения, – заблуждение. Они открыты, но не для всех и не полностью, они никому не мешают вести дискуссию, но она при этом должна вестись. Неполное признание некоторых групп – это, возможно, следствие закрытости общества в прошлом, но фатализму и разочарованию здесь не место, наоборот, неполное признание должно подстегивать людей к большей активности. Открытое общество – это не рай, в котором уже есть все и для всех. Оно предлагает открытое пространство, где можно проявлять себя в самых разных плоскостях, при этом никто не обязан вообще как-то проявлять себя. Можно просто усесться за общий стол, есть вместе со всеми, участвовать в дискуссиях. И надо постоянно иметь в виду, что сегодня признание языкового и религиозного многообразия – реальность, особенно в сравнении с прошлым. Доступ к столу никогда не был таким открытым, как сегодня.
Четвертое: существуют, тем не менее, границы возможного. Они всегда исторически обоснованны, при этом речь здесь не идет о высеченном на камне законе. Представления, правовые нормы – за всем этим долгая история, и их трудно изменить сразу. То же и с культурой, идентичностью, принадлежностью к какой-либо группе. Здесь ведь тоже речь идет о второй коже (сравнение, к которому я прибегал выше). Например, правовые нормы для разных религий вводились здесь, так сказать, в рамках истории христианства, и это затрудняет признание других религиозных сообществ. К тому же во многих западных странах роль церкви снижается, набожности у христиан становится все меньше. Но если говорить о мире в целом, протекает все более заметный противоположный процесс. Религия, религиозность и набожность по-прежнему глобально играют очень большую роль, в том числе и для многих мигрантов. Разнонаправленность этих процессов может порождать напряженность – это совершенно очевидно. Главное здесь не проявлять нетерпения.
Перечисленные выше проблемы хорошо иллюстрируют примеры из недавнего прошлого. В 1980-е годы в Германии мало что знали о баклажанах и не было продленки, где школьники могли бы оставаться до вечера, поэтому я уходил из школы обычно в 13:15. Навстречу мне к школе тянулись женщины в платках. Тогда это казалось нормальным, на них не обращали внимания. Конечно, они были плохо интегрированны, почти не говорили по-немецки, у них не было немецкого гражданства. Но никто не видел ничего предосудительного в том, что женщины, которым приходилось выполнять тяжелую работу, эти «уборщицы», работницы на фабриках, не расстаются с платками. Но когда такие женщины в платках появились среди студенток, среди учительниц, это вызвало раздражение. То есть платок на голове стал проблемой только в условиях удачной интеграции, только когда женщина в платке впервые села за общий стол или попыталась это сделать. Показательно, что почти во всех федеративных землях Западной Германии действовали или продолжают действовать запреты и ограничения для учительниц на ношение платка в школе, но ни в одной федеративной земле в восточной части (за исключением Берлина) таких запретов нет, потому что интеграционные процессы там еще в зачаточном состоянии.
И конечно, не надо думать, что проблема с головными платками – результат террористических атак 11 сентября 2001 года. Вот простой пример: в 1990-е годы, задолго до этой трагедии, молодую учительницу немецкого языка Ферешту Лудин уволили из школы за ношение платка. Она выросла в Германии, говорила по-немецки без акцента, у нее было немецкое гражданство, и она с высокой оценкой сдала немецкий государственный экзамен. Ни с какими террористическими атаками тогдашние претензии к ней связаны не были.
Можно сколько угодно твердить, что этому религиозному символу нет места в школе, поскольку учительницы в платке имеют дело с несовершеннолетними. Но не надо забывать, что в те же 1990-е в государственных школах вели занятия монахини, а ведь они облачены в одежды, отвечающие тому или иному католическому ордену. В их случае это не было проблемой. Интересно, что после истории с платком и у монахинь возникли проблемы с их внешним видом. Правовые нормы и судебные решения по поводу религиозной символики принимались самые разные, и все это довольно быстро меняется. Причем в данном случае дело не исключительно в правовых вопросах, а скорее в столь же быстро меняющейся обстановке на общественном конфликтном поле.
То, что мусульманка воспринимает запрет, связанный с религиозным атрибутом, как несправедливость, понять можно. Но тогда надо признать и то, что мы имеем дело со сравнительно новым общественным дискурсом, и тут необходимо время. И в открытом обществе можно стоять на том, что платок и другие религиозные символы несовместимы с государственной службой. Да, такое решение можно принять. Но оно потянет за собой целый хвост разных проблем, так что на этом надо коротко остановиться.
Прежде всего, улучшились шансы получить работу в государственных структурах у групп, раньше дискриминируемых, – у женщин, у людей с ограниченными возможностями. Потом постепенно это распространилось на сферу негосударственной занятости, не в последнем счете потому, что этому способствовал пример использования людей из таких групп на государственной службе. Если же лишить женщин, носящих платок, права занимать государственные должности или вообще поступать на государственную службу, возникает очевидная проблема, потому что таким образом системно исключается целая группа. И почему тогда предприятия должны брать на работу женщин в платках, коль скоро этого не делает государство? Тогда необходимо искать новые способы обеспечить карьерное продвижение этих женщин вне государственных структур. А госслужба может в этом случае служить примером, ведь ее штат, составляющий всего около 10% от всех занятых в Германии, гораздо заметнее представлен в публичном пространстве, чем остальные 90%. Мне не хватает фантазии, чтобы представить, что это за новый путь. Создавать, к примеру, чисто мусульманские предприятия, школы и структуры? Но это будет не в интересах как мусульман, так и немусульман.
Сегодня правовая норма в основном иная: ношение платка не может стать причиной отказа в приеме на работу. Что касается школы, то здесь отказ допускается, но только если этот головной убор может стать вполне конкретной причиной нарушения мирной обстановки в школе – таково заключение федеративного Конституционного суда. Будущее покажет, как на практике будет применяться эта формула.
Кроме того, стоит задаться вопросом – действительно ли ношение платка становится проблемой потому, что оно мешает сохранять нейтральное отношение к религии в школе? На это обычно ссылаются, обсуждая проблему с женщинами-учительницами. Но почему тогда круг не расширить и говорить о женщинах в платках, занимающих важные, ответственные и высокие позиции? А как тогда быть с женщинами-врачами, предпринимательницами, художницами, женщинами-политиками, топ-моделями или поп-звездами? А как быть с халяльной рекламой концерна Katjes7 или с куклой Барби в платке – теперь есть и такие. Все это не нравится многим правым, некоторым феминисткам и левым, проблема с этим есть и у немалого числа атеистов, христиан и даже мусульман. Граница пролегает не между разными группами, а сквозь них. Простой вопрос – вы за большую открытость общества или против? Ждете ли принципиальных изменений, касающихся принадлежности и доминирования? Имя, внешний облик, религиозная принадлежность человека совсем необязательно определяют его ответ на этот вопрос. Во всяком случае в открытых обществах.
Я еще вернусь к вопросу о головном платке. Впрочем, то, что было показано на его примере, можно показать и на других. Так, появление красивых, стоящих на видном месте мечетей говорит не о закапсулированности каких-то групп, а, наоборот, об их включенности в городское сообщество. Но именно эта включенность порой вызывает более сильное отторжение, чем реальная закапсулированность, когда мечети прячутся где-то на задворках. Тут можно было бы привести десятки подобных примеров.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.