Мама и папа пообедали в беседке. Папа собрал тарелки и стаканы. Мама взяла бутылку белого вина и аккуратно поставила ее в холодильник. Затем из туалета раздался звук спускаемой воды. Папа прополоскал горло и сплюнул в раковину. Затем оба тяжело поднялись по ступенькам. Бенжамин слышал, как хлопнула дверь в спальню, и все стихло.
Они называли это «сиестой». Ничего странного, объясняли они детям – в Испании так все делают. Хорошо вздремнуть часок после обеда, чтобы начать вечер свежими и отдохнувшими. Для Бенжамина это был долгий час безделья, за которым следовали очень странные полчаса, когда родители заходили в беседку и тихо сидели на пластмассовых стульях. В это время Бенжамин старался держаться подальше, чтобы дать им возможность спокойно проснуться, но потом все-таки подходил, и братья тоже стягивались сюда с разных сторон участка, потому что иногда после сиесты мама читала детям вслух. В хорошую погоду они усаживались на пледе в саду, а в дождь забирались на кухонную софу перед камином. Дети сидели тихо и слушали, как мама читает старых классиков, книги, которые, как она считала, они должны знать. В такие моменты существовал лишь мамин голос, больше ничего. Свободной рукой она поглаживала кого-нибудь из мальчиков по голове, и чем дольше она читала, тем ближе придвигались к ней сыновья, пока наконец не начинало казаться, что они все сидят в обнимку, и непонятно, где начинается один ребенок, а где заканчивается другой. Дочитав до конца главы, мама резко захлопывала книгу перед носом мальчиков, и все вскрикивали от неожиданности.
Бенжамин сидел на ступеньках. Он ждал. Он рассматривал свои угловатые загорелые ноги, укус комара на худенькой коленке, чувствовал запах обожженной солнцем кожи и «Салюбрюна», которым папа смазывал ожоги. Сердце забилось чаще, хотя он почти не двигался. Он не тосковал, нет, он чувствовал что-то, чего и сам не мог объяснить. Ему было грустно, и он сам не знал почему. Он посмотрел на спускающийся к озеру холм, на побелевшую выжженную солнцем траву. И почувствовал, как все вокруг него рушится. Казалось, что поляну накрыли стеклянной крышкой. Он смотрел на осу, кружившую над тарелкой с соусом, оставшейся на столе. Оса была тяжелой, двигалась неуверенно, с ней что-то было не так, крылышки двигались слишком медленно, все тяжелее и тяжелее, и вот она попала в соус и увязла в нем. Бенжамин следил за тем, как насекомое изо всех сил пытается выбраться, его движения становились реже, наконец оно замерло. Он прислушался к пению птиц, внезапно ему показалось, что они тоже чирикают медленнее, в половину обычной скорости. Затем все стихло. Бенжамина охватил страх. Остановилось время? Он пять раз хлопнул в ладоши, он всегда так делал, чтобы вернуться в сознание.
– Эй! – закричал Бенжамин. Он вскочил, снова хлопнул в ладоши пять раз так сильно, что рукам стало больно.
– Что ты делаешь?
Чуть ниже, у озера, стоял Пьер и смотрел на него.
– Ничего, – ответил Бенжамин.
– Пойдем рыбу ловить!
– Ага.
Бенжамин вошел в дом и надел стоявшие в коридоре сапоги. Потом обошел вокруг дома и взял удочку, прислоненную к стене.
– Я знаю, где взять червяков, – сказал Пьер.
Они пошли за сарай, земля там была влажной. Всего два удара лопатой, и перед ними полная яма червей. Братья вытащили их из земли и сложили в банку, червяки не двигались и совсем не сопротивлялись внезапному плену. Пьер тряс и переворачивал банку, чтобы оживить червяков, но те явно спокойно восприняли грядущую смерть – даже когда Бенжамин насадил их на крючок, они абсолютно не протестовали, просто бессильно повисли на кусочке стали.
Они немного поспорили о том, кто будет держать удочку. Красно-белый поплавок был хорошо заметен на черной воде; правда, иногда он исчезал в солнечной дорожке на озере. К воде подошли сестрички Ларссон, три местные курочки, они пришли вместе, но каждая была занята своим делом. Курочки сосредоточенно клевали землю, тихонько кудахча. Бенжамину всегда становилось не по себе, когда они приближались, ведь в их поведении совершенно не было логики. Он напрягся; могло произойти все, что угодно, как на рынке, когда к тебе внезапно пристает пьяница. Отец говорил, что одна из куриц слепая, она может разозлиться в любой момент, решив, что ей что-то угрожает. Бенжамин часто вглядывался в пустые глаза куриц, но так и не смог вычислить слепуху. А может, слепые все три? Когда они взволнованно бегали по участку, казалось именно так. Несколько лет назад именно папа купил куриц, чтобы наконец осуществить свою мечту о свежих яйцах на завтрак. Папа кормил их, бросал им корм и кричал – пот-пот-пот, а по вечерам загонял их в сарай, он колотил половником по кастрюле, и этот звук эхом раздавался по всему участку. Каждое утро Пьер должен был ходить в курятник к сестричкам Ларссон и собирать яйца, он бежал по дорожке обратно к дому с корзинкой в руках, а папа торопился поставить на огонь кастрюлю с водой. Это была их традиция, Пьера и папы, и Бенжамину тоже становилось приятно, спокойно, можно было выдохнуть.
Куры прекратили клевать землю и уставились пустыми глазами на стоявших у воды мальчиков. Бенжамин припугнул их, сестры Ларссон вскинулись и, глухо кудахча, отправились дальше, не поднимая глаз от земли. Скоро они совсем исчезли.
Поплавок дернулся, когда удочку держал Пьер. Сначала поплавок просто повело в сторону, а затем он полностью оказался под водой.
– Клюет! – закричал Пьер. – Держи! – он сунул удочку в руки Бенжамина.
Бенжамин сделал так, как учил его папа, он не стал резко дергать удочку, а осторожно повел ее к берегу. Бенжамин тянул в одну сторону, рыба – в другую, причем с поразительной силой. Под водой появились контуры чудища, он увидел, как яростно оно пытается освободиться, и закричал:
– Скорее, ведро!
Пьер недоуменно оглядывался.
– Ведро? – спросил он.
– Нильс! – закричал Бенжамин. – Мы поймали рыбу, беги сюда с ведром!
Он увидел, как закачался гамак, Нильс бросился к дому и тут же, уже с красным ведром в руке, рванул к озеру. Бенжамин старался не тянуть слишком сильно, боялся, что порвется леска, но ему приходилось сопротивляться попыткам рыбы утянуть его в озеро. Нильс шагнул в воду и опустил ведро.
– Тяни! – закричал он.
Рыба билась о водную гладь, приближаясь к берегу. Нильс шагнул еще глубже, его шорты намокли, он подцепил рыбу.
– Поймал! – закричал он.
Они сгрудились вокруг ведра и уставились на добычу.
– Кто это? – спросил Пьер.
– Окунь, – ответил Нильс. – Нужно его отпустить.
– Почему? – ошеломленно спросил Пьер.
– Слишком маленький, – ответил брат. – Таких не едят.
Бенжамин посмотрел в ведро и увидел, как рыба бьется о его стенки. Она была меньше, чем ему казалось, когда он боролся с ней в воде. Чешуйчатая кожа сверкала, острый плавник торчал над спиной.
– Ты уверен? – спросил Бенжамин.
Нильс усмехнулся.
– Папа посмеется над вами, если вы ему покажете такой улов.
Пьер поднял ведро и уверенными шагами направился к дому. Бенжамин пошел за ним.
– Что вы делаете? Ее нужно отпустить! – закричал Нильс. Они не отвечали, и он побежал за ними.
В кухне Пьер поставил ведро на стол. Он стоял и разглядывал рыбу, и красные стенки ведра отражались на его лице, отчего казалось, что он покраснел.
– Зажарим ее живьем? – тихо спросил он.
Нильс в изумлении посмотрел на брата.
– Ты больной, что ли? – сказал он.
Он повернулся и вышел, Бенжамин услышал, как, проходя под окнами, Нильс пробормотал:
– Сумасшедший дом!
Бенжамин проследил за братом, увидел, как тот снова улегся в свой гамак.
– Зажарим ее живьем, – повторил Пьер.
– Нет, – сказал Бенжамин. – Не надо.
Пьер встал на стул и достал сковородку, висевшую на стене над кухонным столом. Он поставил ее на конфорку, неуверенно поглядывая на ручки плиты. Он повернул одну из них, и газ тут же зашипел. Пьер наклонился и осмотрел горелку плиты.
– А как зажечь огонь? – спросил он. Он крутил ручку вперед и назад, было слышно, как газ то включается, то выключается. Пьер повернулся к Бенжамину.
– Помоги мне!
– Нужно взять спички, – ответил Бенжамин.
– Ты мне поможешь или нет?
– Пьер, – сказал Бенжамин. – Нельзя жарить живую рыбу.
– Прекрати! – оборвал его Пьер. – Помоги лучше!
Газ снова зашипел, на втором этаже хлопнуло окно, ласточки, свившие гнездо под крышей дома, заскреблись по стенам, словно хотели почесать дому спинку, вечернее солнце осветило потертый кухонный стол, золотистую колоду карт, оставленную родителями после вчерашней игры, солнечные лучи пробежали по фигурам двух братьев, высветили кучки дохлых мух, лежащих между рамами. Бенжамин посмотрел в окно и снова перевел взгляд на Пьера. Затем он достал с верхней полки спички, зажег одну и поднес к горелке, которая тут же вспыхнула красным пламенем.
– Масло надо или чего еще? – спросил Пьер и огляделся. Бенжамин не ответил. Пьер заглянул в холодильник и начал перебирать продукты, сам не зная, что ищет. Он вернулся к сковородке, от нее поднимался легкий дымок. Пьер взял красное ведро и вытряхнул его содержимое на сковородку. Рыба упала и при первом контакте с чугуном подпрыгнула вверх. Больше такого не повторялось. Она прилипла к сковородке, жабры ее поднимались, хвост подергивался. Рыба сделала несколько бесплодных попыток вырваться, но кожа уже начала плавиться и прижарилась к поверхности.
От сковородки валил густой дым. Бенжамин молча смотрел на происходящее. Пьер попытался приподнять рыбу лопаткой и перевернуть ее. Он тер и тянул, щурился от попадающего в глаза дыма, и наконец ему удалось оторвать рыбу от сковородки. Кусочки рыбьей кожи пристали к тем местам, где она только что лежала. Рыба подпрыгнула, сделала пол-оборота в воздухе и упала на то же место. Братья отскочили от плиты и уставились на сковородку.
– Она все еще жива! – вскричал Бенжамин. – Нужно ее убить!
– Ты и убей, я не могу! – ответил Пьер.
– Почему я? – спросил Бенжамин.
Пьер толкал Бенжамина к плите.
– Прикончи ее!
Рыба снова взвилась в воздух.
– Это ты во всем виноват! – закричал Бенжамин.
Пьер застыл на месте, уставившись с разинутым ртом на сковородку. Бенжамин шагнул к плите, повернул ручку и включил огонь на максимум. Он отошел назад и встал рядом с братом. Сквозь дым слышался тихий звук, рыба била хвостом по сковороде, казалось, что ее хлопки ускоряются в такт с увеличивающимся жаром. Бенжамин почувствовал, что ноги его больше не держат, и ухватился за спинку стула. Резкий шипящий звук, и рыба лопнула, на сковороду вылились кишки, дым стал гуще, и от всего происходящего Бенжамину показалось, что вмешался сам Господь Бог. Солнечные лучи создавали в дыму каналы, столбы, божественные шлюзы, по которым рыба напрямую попадала в Царствие Небесное. Внезапно Бенжамину все стало кристально ясно, словно все происшествия на земле сконцентрировались вокруг этой сковородки, словно планета всем своим весом давила на газовую плиту.
Все кончилось.
Стало тихо.
Бенжамин подошел к сковородке, положил ее в мойку и включил воду, одно шипение сменилось другим, а потом все стихло. Он посмотрел на маленькую обугленную рыбку на сковородке. Он выбросил ее в мусорное ведро и набросал сверху бумагу. Он подошел к Пьеру, который застыл в нескольких шагах от плиты.
– Так нельзя, Пьер!
Пьер серьезно взглянул на брата.
– Уходи, я со всем разберусь, – сказал Бенжамин.
Пьер ушел. Бенжамин увидел, как он припустил к сараю. Бенжамин отскребал прилипшую рыбью кожу от сковородки, поливая ее горячей водой.
Затем он вышел и сел на ступеньки. Снаружи было так светло, что в глазах у него потемнело. Он услышал в доме какие-то звуки, шаги на лестнице, к нему подошла собака, проснувшаяся от послеобеденной дремы.
– Яхаду-яхадо, – прошептал Бенжамин – так всегда приманивала собаку мама – и похлопал себя по коленям. Молли запрыгнула к нему на руки и улеглась. Он гладил собаку и чувствовал, как успокаивается ритм сердца от того, что к его груди прижимается ее теплое тело. Он встал, спустился по тропинке к озеру и уселся вместе с Молли на большой камень. Казалось, что произошло затмение, и когда цвета вернулись к нему, Бенжамин понял, что не ошибся: мир изменился. Он видел рябь на поверхности воды, оставшейся от всплывшей за кормом рыбы. Он видел круги на воде, обратил внимание, что они не увеличиваются и не уменьшаются. Круги просто становятся рябью. Он взглянул на затон и увидел там что-то необычное. Круги на воде сходились к центру, словно фильм прокручивали задом наперед. Внезапно над озером эхом разнесся крик. Бенжамин оглянулся, пытаясь понять, кто кричит. Затем закричал сам. Он понял, что время не остановилось – оно повернулось вспять.
Он закрыл руками глаза.
– Яхаду-яхадо!
Кто это кричал? Сквозь пальцы он посмотрел на полянку и увидел там маму и папу, они только что проснулись и сидели там. Мама увидела на руках у Бенжамина собаку и позвала ее. И тогда мир снова начал вращаться в правильную сторону.
Он отпустил Молли, которая бросилась к маме, а Бенжамин побежал за ней по тропинке. Родители сидели, уставившись в землю. Мама достала пачку сигарет и положила ее на стол, потянулась к собаке.
– Привет, дружище! – хрипло сказал отец.
– Привет! – ответил Бенжамин.
Он уселся на траву. Тишина. Мама взглянула на него.
– Почеши мне спинку, – попросила она.
Бенжамин встал, подошел к маме, она прикрыла глаза и блаженно вздохнула, когда его рука оказалась у нее под свитером.
– Подожди, – сказала она и расстегнула лифчик, чтобы ему было удобнее чесать. Он почувствовал след от резинки на ее коже, когда провел рукой от шеи вниз к лопаткам. И он чесал ей спину именно так, как ей нравилось, потому что ему хотелось, чтобы этот момент никогда не кончался. Мама взглянула на Бенжамина.
– Почему ты плачешь, милый?
Бенжамин не ответил, продолжая почесывать мамину спину.
– Что случилось?
– Ничего, – ответил он.
– Мальчик мой, – сказала мама. – Не надо плакать.
И она умолкла, склонив голову.
– Чуть ниже.
Уголком глаза Бенжамин заметил сестричек Ларссон, они брели в сторону беседки. Здесь они остановились, оглядывая происходящее. Он чувствовал, как бьется его сердце. Он думал о рыбе, о дымящей сковороде, о коже, приставшей к поверхности сковороды. Куры смотрели на него. Они знали, что он натворил, и молча осуждали его.
А он чесал спину мамы и не мог отвести взгляд от кур. Он не решался посмотреть на стол, боялся, что увидит там остатки обеда, поймет, что они только что поели и что мама и папа сейчас пойдут на свою сиесту.
Бенжамин стоит у воды с букетом засохших лютиков в руке. Рядом стоят его братья. В руках у Нильса урна. Она тяжелая, так что он все время перекладывает ее из руки в руку, у него озадаченное выражение лица, словно мама застала его в постели.
– Нужно что-то сказать, – говорит Нильс. – Или как это вообще делается?
– Не знаю, – отвечает Бенжамин.
– Нужна какая-то церемония или как?
– Пожалуй, просто сделаем это.
– Подождите, – говорит Пьер. – Мне нужно отлить.
Он отходит на пару шагов, поворачивается к озеру и расстегивает штаны.
– Знаешь что, – говорит Нильс. – Все-таки нужно как-то посерьезнее относиться ко всему этому.
– Согласен. Но мне нужно отлить.
Бенжамин смотрит на спину Пьера, видит, как струя его мочи ударяется о прибрежные камни. Он видит, как Нильс пытается перехватить урну поудобнее.
– Хочешь, я ее подержу?
Нильс качает головой.
Озеро абсолютно спокойно, и Бенжамину кажется, что лес окружает его и сверху, и снизу. Он видит сразу два неба, оба светятся розово-золотым светом. Солнце садится за мощные ели. Чуть дальше в заливе покачивается на тихой воде буек.
– Смотрите-ка, – говорит Бенжамин и показывает на буек. – Это же наш?
Нильс осторожно почесывает комариный укус на подбородке и вглядывается в крохотную точку на горизонте.
– Черт возьми, – говорит он, прикрывая глаза от солнца, чтобы лучше видеть. – Когда мы были здесь в последний раз? Возможно, мы поставили сеть за день до того, как все произошло. А потом тут была такая неразбериха, и мы так быстро уехали домой. Может…
Он посмеивается.
– Может, мы забыли вытащить сеть, когда уезжали отсюда?
Бенжамин смотрит на буек, он довольно далеко, но все-таки достаточно близко, чтобы разглядеть его форму. У него обгрызенные края – той зимой крысы добрались до лодочного сарая.
– Ты думаешь, она простояла там все это время? – спрашивает Бенжамин.
– Да.
Перед глазами Бенжамина сеть. Пять метров в глубину, колеблющаяся масса рыбы на разной стадии разложения. Кожа и кости, глаза, уставившиеся в темноту, все застыло в вязких масках из водорослей, идут годы, наверху что-то происходит, семья срывается с места и исчезает, вокруг одна пустота, времена года сменяют друг друга, проходят десятилетия, все постоянно меняется, а на глубине пяти метров все еще висит сеть и терпеливо поджидает тех, кто подходит слишком близко.
– Надо бы ее вытащить, – говорит Нильс.
– Да, – отвечает Бенжамин.
– Завтра, перед тем как уезжать.
Пьер издает какой-то звук, приглушенный вскрик, словно он хочет возразить, но не находит слов, и в то же время, отвернувшись от братьев, он взмахивает рукой, избавляясь от последних капель.
– К чертовой матери! – кричит он, застегивая брюки. – Сделаем это прямо сейчас!
– Сейчас мы проведем церемонию, – говорит Нильс.
– Да это подождет, – говорит Пьер. – Три брата снова в лодке в открытом море. Последний путь на закате солнца. Маме бы понравилось!
– Нет, не сейчас, – говорит Нильс, но Пьер уже ушел, прыгая по большим камням у берега. – Как думаете, лодка все там же? – кричит он. Бенжамин и Нильс переглядываются. Нильс посмеивается. Они идут за братом к лодочному сараю.
Да, лодка здесь. На больших бревнах, точно так, как они ее оставили, лежит большая старая пластиковая лодка. Дно, да и сиденье на носу поросли мхом, а в воде, собирающейся на корме, сформировалась собственная экосистема из водорослей и тины, но сама лодка цела. Весла, как обычно, лежат на полу под брезентом. Братья встают по обе стороны от лодки, Пьер командует, они кричат: «Ну!» – и тянут ее изо всех сил, так что под днищем скрежещут камни, наконец лодка плюхается в черную воду, и все тут же стихает.
Бенжамин садится на весла, Пьер и Нильс – на корму, из-за этого задняя часть лодки перевешивает, нос взмывает к небесам. Все так знакомо. Бенжамин смотрит на братьев. Они надели черные костюмы и галстуки, чтобы почтить память матери. На Пьере очки от солнца, Бенжамину они кажутся слишком большими и слишком женственными. Нильс снял туфли и носки и закатал брюки, чтобы они не намокли. Они не разговаривают, слушают, как осторожно ударяются весла о воду, как падают капли, когда Бенжамин проводит веслами над водой. Быстро сгущаются сумерки, берег размывается, Бенжамин смотрит наверх и внезапно видит над собой космос, хотя небо все еще синее. Он видит дом над полянкой, дверь распахнута настежь, словно мама и папа скоро выйдут, торопясь спуститься к озеру с маленькой корзинкой, в которой выпивка и колбаса. Он видит газон, заросший дикими цветами. От прохладного ветра по озеру пробегает рябь.
– Хей, – кричит Пьер. Буй совсем близко, братья наготове, как в детстве, занимают заранее распределенные позиции, Бенжамин сдает чуть назад, Нильс наклоняется и хватает буй.
– Приготовьтесь, там, скорее всего, довольно мерзкая картина, – говорит Нильс.
И он начинает тянуть желтую, потерявшую цвет нейлоновую леску, сворачивает ее на дне лодки; сначала сеть идет легко, но постепенно становится все тяжелее. Он не готов к такому сопротивлению, теряет равновесие и садится.
– Черт побери, – бормочет он. – Пьер, помоги!
Пьер и Нильс, пошатываясь, тянут вместе, и сеть поддается, постепенно приближается к поверхности.
– Я вижу крючок! – кричит Пьер. Бенжамин встает и видит контуры сети с ее тайным уловом, похожим на мрак, тянущийся из еще более глубокого мрака, братья тянут и морщатся от боли, когда леска впивается им в ладони, сеть почти выходит на поверхность воды, и тут леска рвется. Лодка раскачивается, братьев кидает в сторону, они наклоняются за борт и видят, как чудовище исчезает во мраке глубин.
Пьер хохочет, хохот эхом отражается над озером. Нильс с улыбкой смотрит на брата. Он тоже начинает смеяться, вместе они заражают смехом Бенжамина, теперь хохочут все трое. Бенжамин разворачивает лодку и гребет к берегу.
В письме, которое братья нашли в маминой квартире, было написано, что она хочет, чтобы ее прах развеяли над озером у загородного дома. Она не написала, где именно нужно это сделать, но они сразу поняли, что нашли правильное место. Здесь, на берегу, прямо у воды, она любила сидеть и читать утренние газеты. Здесь же по вечерам она засиживалась до самого заката, до золотистого неба, вслушивалась в шелест деревьев на ветру, в путешествие ветра от дальних деревьев к ближним, пыталась уловить, чем отличается шум листьев одного дерева от другого. И как бы сильно ни дуло днем, вечером всегда происходило одно и то же – как только заходило солнце, утихал ветер, и успокаивалось озеро. Сейчас, именно в такой момент, именно в этом месте остановились братья. Нильс с урной в руках поворачивается к ним.
– Кажется, мне надо отлить, – говорит Пьер.
– Что, опять? – спрашивает Нильс.
– Да!
– Господь Всемогущий! – бормочет Нильс.
– Не хочется, знаешь ли, обделаться.
– Да уж, – говорит Нильс. – Такое уже случалось.
– Именно, – подтверждает Пьер.
– В этом ты нас превзошел, – говорит Нильс, ухмыляясь. – В детстве чаще всех писался.
– Я радовался жизни, был вечно занят, жалко было тратить время на посещение туалета.
Три брата смеются одинаковым смехом, словно кто-то комкает газетную бумагу.
– Однажды, во втором классе, я описался, когда играл в футбол на площадке, – говорит Пьер. – Несильно, буквально пара капель, но джинсы все равно промокли. На брюках появилось темное пятно размером с пятак. Бьёрн быстро его заметил.
– Я помню Бьёрна, – говорит Бенжамин. – Он всегда замечал человеческие слабости.
– Да. Он увидел пятно, начал показывать на меня пальцем и кричать, что я описался. Все на меня смотрели. А я сказал, что мне просто мяч угодил именно туда. Как раз шел дождь, площадка была мокрая и мяч тоже, так что объяснение было вполне правдоподобным. Бьёрн замолчал, и мы продолжили играть. Я был очень доволен, потому что удачно соврал. Это было просто гениально. Обмочился, но выкрутился.
Братья смеются.
– Но потом я описался ещё раз, – говорит Пьер. – Пятно стало больше. И Бьёрн снова его заметил. Когда перемена закончилась, и мы пошли в школу, он прилепился ко мне и стал меня разглядывать. Он все время смотрел на мои брюки. И когда мы вошли в класс, он крикнул: «Куча-мала на Пьера!»
– Куча-мала? – спрашивает Бенжамин.
– Ага. Вы что, так не делали? Кто-то выкрикивает имя, и все бросаются на тебя, создавая огромную кучу.
– И что случилось? – спрашивает Бенжамин.
– Все прыгнули на меня. Я лежал в самом низу и не мог двинуться. Сверху на мне лежал Бьёрн. Мы лежали лицом к лицу, и я помню его ухмылку. Потом он запустил руку мне в джинсы. Я пытался сопротивляться, но был зажат. Он пошарил в моих мокрых трусах, а потом достал руку и понюхал ее. Он закричал: «Моча! Пьер описался!»
– А учителя там не было? – спрашивает Бенжамин.
– Не помню, – отвечает Пьер. – По крайней мере, никто ничего не сделал.
Пьер подбирает камешек на берегу и бросает его в воду.
– Они все лежали на мне и орали, что я описался.
Бенжамин видит, как шея Пьера покрывается красными пятнами. Ему знакомы эти пятна, он постоянно видел их в детстве, когда Пьер злился или пугался.
– С того места, где я лежал, был виден коридор, – говорит Пьер. – В двери я увидел тебя. Ты просто стоял и смотрел.
Пьер поворачивается к Нильсу и смотрит ему прямо в глаза.
– Нет, – говорит Нильс. – Этого не было.
– Было, – отвечает Пьер. – Ты видел, что я там лежу. И просто ушел.
Нильс покачивает головой, Бенжамин замечает его вымученную, нервную улыбку.
– Говори, что хочешь, – продолжает Пьер. – Я это ясно помню и никогда не забуду. Тогда я об этом не задумывался. А вот в последние годы я вдруг осознал, что чего-то не понимаю. Ты ведь намного старше. Ты бы мог легко войти и прекратить все это.
Пьер смотрит на Нильса.
– А ты просто ушел, – говорит Пьер.
Нильс опускает глаза на урну, которую держит в руках. Он потирает большим пальцем ее крышку, словно хочет стереть пятнышко.
– Не знаю, о чем ты, – говорит он.
– Ты не помнишь? – удивляется Пьер. – Ты часто так делал. Ничего не видел, ничего не слышал. Как только что-то случалось, ты кричал, что живешь в сумасшедшем доме, и запирался в комнате. Но сумасшедший дом был именно там, по другую сторону двери, хоть ты этого и не замечал.
– Сними очки, – внезапно резко говорит Нильс. – Прояви уважение к маме, не выпендривайся!
– Я буду делать, что хочу! – отвечает Пьер.
Бенжамин сосредотачивается. Он чувствует, куда уходит разговор, он замечает это по тому, как держит урну Нильс, как он смотрит на Пьера, как пристально вглядывается ему в глаза.
– А ну-ка послушай, потому что я скажу это всего лишь раз, – твердо говорит Нильс. – Я не хочу слышать от тебя больше ни слова о том, что с тобой в детстве плохо обращались. Ни слова!
– Ты меня предал, – говорит Пьер.
Нильс смотрит на Пьера.
– Я предал? – спрашивает он, ухмыляясь. – Тебя надо пожалеть? Да не было ни дня, чтобы вы с Бенжамином меня не доставали. Из-за вас я все время чувствовал себя ничтожеством. А пожалеть надо тебя?
Пьер отворачивается к озеру и покачивает головой.
– Давай делом займемся, а поплачешь потом.
Нильс шагает к Пьеру, встает рядом с ним.
– Не нужно меня унижать.
Пьер тут же реагирует, он делает большой шаг к брату. Бенжамин отчаянно пытается встать между ними. Все трое стоят, тесно прижавшись друг к другу, они пышут так не похожей на них злобой. Внезапно гнев в их глазах сменяется недоумением. Они беспокойно оглядывают друг друга. Они сами не знают, что делают.
– Давайте успокоимся, – говорит Бенжамин.
– Я не хочу успокаиваться, – говорит Нильс. – Ты думаешь, я в детстве всегда вас сторонился. Да, разве не удивительно, что мне не хотелось быть с вами, если вы называли меня противным и мерзким каждый раз, когда я к вам подходил? А потом еще глазами вытворяли эту штуковину.
– Какую штуковину? – спрашивает Пьер. Он замолкает на минуту. А затем сводит глаза к переносице, имитируя косоглазие Нильса.
Нильс изо всех сил швыряет урну своему брату. Пьер к этому не готов, и урна ударяется ему в грудь. Бенжамин слышит, как что-то ломается у Пьера в груди.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.