Западная живопись кажется Шишкину чрезмерно лёгкой, пустой и бессодержательной. В России, бесспорно, всё более значительное, интересное, включая и саму природу.
А на немецкую, право, и смотреть тошно – «пейзаж слишком непривлекателен и почти до омерзения расчищен».
В Германии они пробыли пару месяцев, и уже в начале июля переехали в Чехию, где многое пришлось по душе, поскольку хоть отчасти напоминало отчизну.
В те годы эталоном пейзажной живописи считался швейцарский художник А. Калам, которого ставили рядом с Рейсдалем. Критики возвели его на пьедестал. Во всех европейских Академиях ровнялись именно на него. Столько последователей и подражателей было тогда у Калама, что существовал термин «окаламиться». Но, увы! даже Калам, казавшийся издали, из России, интересным художником, вблизи не произвёл большого впечатления.
Осенью Шишкин остановился, наконец, в Мюнхене и снял мастерскую. Пытался начать работать, однако почему-то нервничал и не мог сосредоточиться. Вся зима прошла у него бездарно, всё не ладилось в «неметчине». Мюнхенские художники ему тоже не понравились – гармоничных картин он не увидел. Шишкин сокрушается – «Чёрт знает, зачем я здесь…, отчего я не в России, я её так люблю…»
Весну и лето следующего года Шишкин проводит в горах Швейцарии, но и там работа не идёт – написал всего несколько этюдов.
В сентябре он приезжает в Цюрих, где решает заниматься в мастерской анималиста и пейзажиста Рудольфа Колера, автора известной картины «Бык, ворвавшийся на луг».
«Кто хочет учиться животных писать, то поезжай прямо в Цюрих к Колеру – прелесть, я до сих пор не видывал, и не думал, чтобы так можно писать коров и овец, – признаётся Иван Иванович, – На днях думаем писать с натуры корову – вот уже был месяц, как мы у Колера, а сделали почти ничего, строг очень он к работе. Да и нашему брату пейзажисту есть, чему поучиться – такие, брат, этюды, что ахти».
Хоть что-то, слава Богу, понравилось Шишкину вне пределов России. Из Цюриха он даже отправляет в Академию художеств прошение о продлении срока заграничной командировки. В Швейцарии Иван Иванович пробыл в общей сложности год, навестив ещё Базель и Женеву. Он написал 12 этюдов и 4 картины, три из которых экспонировались на академической выставке в Петербурге.
В конце весны 1864 года Шишкин переезжает в Дюссельдорф. Вместе с приятелями из Академии работает под городом в Тевтобургском лесу. Его рисунки пером выставляются в местном музее рядом с работами первых мастеров Европы, которым, как все говорили, Шишкин «утёр нос».
Тем временем в России происходят весьма важные, интересные события. Тринадцать художников, желая писать картины на темы современной русской действительности, отказались работать над заданным сюжетом из скандинавской мифологии, вышли из Академии и образовали свободную Артель. Среди них были Крамской, Маковский Корзухин, Журавлёв, Петров…
Шишкин восторгался этим дерзким поступком – «Ай да молодцы, честь и слава им. С них начинается положительно новая эра в нашем искусстве». Он стремится в Россию. Хочет построить мастерскую в знакомой деревне Дубки, чтобы писать деревья и животных.
Время, проведённое в Европе, не слишком много на первый взгляд дало Шишкину. Хотя за картину «Вид в окрестностях Дюссельдорфа» он получает звание академика, но сам понимает, имей он определённый план и чётко намеченную цель, результат от поездки за границу мог бы быть более серьёзным.
В первой половине 1865 года возвращается в Россию, так и не побывав ни Италии, ни во Франции.
Первым делом едет в Москву, а затем к родным в Елабугу. Ему вольно дышится и хорошо работается в этих краях. Много зарисовывает в свой дорожный альбомчик – позднее эти эскизы послужат основой для живописных картин.
Осенью Шишкин обосновался в Петербурге на постоянное место жительства. Конечно, ещё с тех пор повелось – если хочешь достичь чего-то в творчестве, надо жить в столице, чтобы находиться в гуще событий. Впрочем, трудно сказать, какие именно события нужны Ивану Ивановичу, чтобы писать свои пейзажи?
Так или иначе, а начинается новый этап творческой деятельности Шишкина. Ему уже ни много, ни мало – 33 года. Это по всем признакам возраст художественной зрелости.
У Шишкина появляется первый ученик – талантливый пейзажист Фёдор Васильев. Иван Иванович уделял ему много внимания – раскрыл глаза на красоту самого обыкновенного полевого цветка, осинника, ели, берёзы, то есть простой, непритязательной природы.
В то же время он, вероятно, видел, что Васильеву доступно в живописи то, чего ему самому трудно достичь, – поэтическое настроение, сиюминутное состояние природы, мгновенный вздох небес или мигание поля. Ну, чего нет у Шишкина, того нет!
Как говаривал бывало Аполлон Мокрицкий, понимание души природы досталось на долю не всем художникам в равной степени. Одни рождаются с этим чувством, другие пытаются приобрести его, воспитать, что далеко не просто, а часто мучительно сложно.
Помимо очевидного таланта у Фёдора Васильева есть и ещё нечто, весьма привлекающее Шишкина, а именно сестра Евгения Александровна. Ей по душе Иван Иванович – высокий, стройный, с кроной густой шевелюры, весёлый и доброжелательный человек.
Летом 1867 года работы Шишкина отправлены на Всемирную парижскую выставку, а сам он устремляется в Елабугу – просить у родителей благословение на женитьбу. Особенно порадовался за него отец, да и мать была счастлива, что у сына, наконец, всё получается по-людски – дом, семья…
На следующий год состоялась свадьба Ивана Ивановича Шишкина и Евгении Александровны Васильевой. Они провели счастливое лето в деревне Константиновке под Петербургом.
Шишкин привязан к своей жене, предан ей. Их жизнь кажется безоблачной и не омрачается никакими волнениями.
Осенью того же светлого года Шишкин удостаивается ордена Станислава 3-ей степени – по представлению великой княгини Марии Николаевны, президента Академии художеств.
Известный в те годы критик В. В. Стасов призывал художников обратить внимание на родную природу, – «Какие бесчисленные красоты и разнообразнейшие сцены в разных краях нашего отечества ждут чувства и кисти наших художников». Кисть Шишкина уже тут как тут. Вот только, пожалуй, чувства пока в меньшей степени заметны в его работах. Прежде всего, Шишкин стремится правдиво изображать реальную действительность и не соскальзывать к сочинительству.
Он пишет картину «Рубка леса», по поводу которой было сказано в своё время много интересного, чего сейчас вряд ли и в голову-то придёт.
«Обращает на себя внимание и выбор темы, – замечает пятьдесят лет назад искусствовед И. Пикулев, – Художник подмечает одно из типичных явлений русской жизни 60-х годов 19 века. После отмены крепостного права Россия вступила в капиталистический период своей истории. Несмотря на сохранившиеся остатки крепостничества, развитие промышленного капитализма пошло сравнительно быстрыми темпами. Одним из обязательных условий роста крупной индустрии являлся рост лесопромышленности, поставляющей строительные материалы и топливо… Эти работы широко охватили лесные районы России».
Конечно, такая социальная заданность при оценке картины не имеет, вероятно, ничего общего с тем, что именно хотел сказать художник. Но сам подход весьма интересен, поскольку много чего сообщает о том времени, когда подобное «искусствоведение» было уместно и требовалось государству.
Вообще-то одно дело идея, замысел, который художник имеет, начиная писать картину. Другое дело, как этот замысел воплощается. И уж совсем третье – впечатление зрителей, современников и потомков, от картины.
Искусство, творчество могут быть больше и значительнее изначальных замыслов – больше и значительнее самих природы и жизни…
Живопись Шишкина в этот период достаточно суха – в ней не хватает воздуха, эмоций. И всё же в лучших его картинах есть эпичность, есть ощущение соприкосновения с вечностью, с разумной и торжественной гармонией природы. Ничего не навязывая зрителю, Шишкин просто ставит его перед лицом природы, оставляет наедине с нею. Никто так, как он, не мог передать мощь и красоту деревьев, леса.
В конце 60-х годов Иван Иванович регулярно занимается литографией и офортом. Издаёт свой первый альбом из шести литографий – «Этюды с натуры пером на камне». Он всегда был мастером рисунка, и это очень помогало в работе над офортом. «Со временем он довёл свою технику до виртуозной тонкости и совершенства».
В художественной жизни Петербурга ведущую роль в те годы играла Артель, организованная оставившими Академию художниками. Шишкин был в дружеских или приятельских отношениях с её членами и в частности с И.М.Крамским – главой Артели. Пожалуй, ни один человек не имел такого сильного, долгого и благотворного влияния на Шишкина. Иван Иванович всегда обращался к Крамскому, когда сомневался в чём-нибудь или хотел знать беспристрастную оценку своих вещей.
Вспоминая собрания Артели по четвергам, И.Е.Репин писал: «Громче всех раздавался голос богатыря И.И.Шишкина; как зелёный могучий лес, он заражал всех своим здоровым весельем, хорошим аппетитом и правдивой русской речью. Немало нарисовал он пером на этих вечерах своих превосходных рисунков. Публика, бывало, ахала за его спиной, когда он своими могучими лапами ломового и корявыми мозолистыми от работы пальцами начнёт корёжить и затирать свой блестящий рисунок, а рисунок, точно чудом или волшебством каким, от такого грубого обращения автора выходит всё изящней и блестящей».
За благостными для Шишкина шестидесятыми годами приближались потихоньку печальные семидесятые, хотя поначалу всё складывалось вполне удачно.
Иван Иванович стал одним из членов-учредителей Товарищества передвижных художественных выставок, независимого от Академии творческого центра русского искусства. Перов, Мясоедов, Савицкий, Крамской, Ге, Клодт, К.Е и В. Е. Маковские, Якоби, Саврасов, Шишкин и другие члены Товарищества назывались с тех пор передвижниками, произведения которых делаются доступными для всех обывателей Российской империи. Шишкин в Товариществе решал много вопросов практических. Даже придумывал различные способы устройства и передвижения выставок по городам России, разрабатывал образцы специальных ящиков для упаковки картин, да ещё таких, чтобы в разобранном виде они могли служить мольбертами.
Лето 1871 года Шишкин провёл в Елабуге. Много рисовал, писал этюды, а остальное время общался с отцом, которому уже исполнилось восемьдесят. Старик гордился сыном, и в книге «История Елабуги» помянул его как одного из выдающихся горожан. Простившись с родителями, Иван Иванович поспешил в Петербург, где открывалась первая выставка Товарищества.
В следующем году он работал на даче под Лугой, у станции Серебрянка, в компании с Крамским.
Иван Николаевич был младше на пять лет, однако имел репутацию настолько серьёзного человека, что Шишкин в его присутствии ни в коем случае не ругался, да и вообще очень прислушивался к его мнению.
Крамской величал Шишкина верстовым столбом в развитии русского пейзажа и примечал, что когда тот перед натурой, «…то точно в своей стихии: тут он и смел, и ловок, не задумывается».
Выбрав какой-нибудь лесной уголок, Шишкин обыкновенно расчищал кустарники, обрубал сучья и отгибал деревья, чтобы ничто не мешало ему видеть выбранный мотив. Устраивал себе сиденье из веток и мха. Делал мольберт и располагался среди деревьев, как дома, в мастерской.
«Жизнь леса подобна человеческой, – рассуждал он, начиная рисунок, – Умирают старые деревья, им на смену приходят новые».
Как говорил Крамской, он знал пейзаж «учёным образом». По мнению Шишкина, задача художника состояла в отыскании прекрасного в природе и в добросовестном перенесении найденного на полотно. Возможно, подобный взгляд делал картины Шишкина чересчур рассудочными и суховатыми. Его часто упрекали, что рисунок преобладает над живописью. Однако, если честно, Иван Иванович отчётливо не представлял, за что именно его критикуют, – он просто думал, что рисунок удаётся ему лучше, нежели колорит. А что такое именно «живописание» долгое время плохо понимал.
Очень многие, начиная, например, с импрессионистов, пренебрежительно величали Шишкина «бухгалтером листочков», но сам он не считал себя ни рабом натуры, ни механическим копиистом. Он осмысливал пейзаж, а если, как говорится, и подсчитывал листочки, то видел в этой бухгалтерии высший смысл – гармонию мироздания. Во всяком случае, Иван Иванович постоянно стремился к совершенству.
«Шишкин, право, молодец, то есть пишет хорошие картины, – отмечает тем летом Крамской, – Конечно, чего у него нет, того и нет. Но он, наконец, смекнул, что значит писать».
Какие бы ни были недостатки в работах Шишкина, а за картину «Лесная глушь» ему присвоили звание профессора Академии художеств.
Осенью, ровно год спустя после его отъезда из Елабуги, пришло письмо от матери Дарьи Романовны. Она редко писала. Иван Иванович сразу подумал, не случилось ли чего…
В письме сообщалось о смерти отца. Шишкин очень переживал – он любил отца и был близок с ним.
Возможно, в память о нём, по прошлогодним елабужским этюдам, пишет он картину «Сосновый бор».
Иван Иванович сам остался доволен – такое богатство русской природы! И ни малейшей ошибки в передаче особенностей всевозможных деревьев, кустарников, мхов, папоротников и трав. Этого и добивался Шишкин.
Как в середине двадцатого века появилась документальная беллетристика, так веком раньше пейзажная картина приобретает характер документа. А медведи под соснами – то необходимое кокетство, о котором говорил когда-то Аполлон Мокрицкий. Наверное, такие незамысловатые картины и должен был сочинять здоровый молодой человек из купеческой семьи.
«Ах, какой простотой и прелестью дышит „Сосновый бор“! – восторгалась петербургская публика, – Шишкин остаётся единственным, как знаток и рисовальщик дерева вообще, и хвойного леса в особенности».
За эту картину Иван Иванович получил первую премию в тысячу рублей от Общества поощрения художников. Впрочем, шумный успех не вскружил Шишкину голову. Он знал о недостатках своих живописных произведений. Крамской, например, говорил, что «Сосновый бор», как всегда, «скорее более рисунок, чем живопись».
Лето 1873 года, которое Шишкин провёл на станции Козловка-Засека под Тулой вместе с Крамским и Савицким, выдалось дождливым и туманным. Солнечных дней было совсем мало, но Шишкин, как всегда, неустанно писал с натуры. Только болезнь может служить оправданием в отсутствии летних работ, считал он. Вообще летняя пора – наиболее разработанная и самая любимая в пейзаже у Шишкина.
Возвращаясь из летних поездок, Иван Иванович пудами привозил карандашные этюды и наброски – сотни рисунков, наблюдений за природой.
Можно сказать, что большую часть своей жизни Шишкин провёл в лесах. Вышагивал многие вёрсты в жажде подметить, открыть, зарисовать что-то новое, ранее неизвестное.
Все породы растений и деревьев во все часы суток и времена года отображены в этюдах художника. Он открывал всё новые тайны в жизни растительного мира. По картине Шишкина, как говорили его современники, опытный агроном в состоянии определить точный состав почвы, а, может, и подпочвенного слоя.
Другого такого мастера писать лес, особенно хвойный, не было ни в России, ни за границей. Он искал природу во всей её простоте, его рисунок следовал за всеми прихотями природных форм. Шишкин всматривался в природу с любовью, с сердечной заинтересованностью. И когда изображал деревья, буквально представлял биографию каждого.
Тем дождливым летом Крамской написал портрет Ивана Ивановича Шишкина. Художник стоит на опушке леса. Высокий и сильный, молодцеватый. Вся поза его говорит о том, что этак замер он не более чем на минуту. Он уже выбрал пенёк, на котором уместится, чтобы писать следующий этюд. И не терпится ему приступить к делу. А всё остальное – пустяки…
Оказалось, впрочем, что не совсем так… Осенью пришло новое скорбное известие. На сей раз из Ялты, где лечился Фёдор Васильев. Он скоропостижно скончался 22 лет от роду. Впоследствии побывав в Крыму, Шишкин поставит памятник на его могиле.
В апреле 1874 года, ненамного пережив брата, умерла от туберкулёза Евгения Александровна Васильева, жена Шишкина. А вслед за ней ушёл из жизни и маленький их сын. Осталась дочь Лидия.
Все эти смерти близких людей подкосили Ивана Ивановича, буквально подрубили, словно дерево, бестрепетное прежде. Он растерялся, забросил работу и начал, как говорится, топить горе в вине.
Только Крамскому удалось привести Шишкина в чувства и возвратить интерес к живописи, к искусству. Он начал сотрудничать с либеральным журналом «Пчела», где печатал так называемые «выпуклые офорты», о которых говорили как о новом слове в гравировальном искусстве.
В 1877 году Шишкин с маленькой дочерью Лидией выезжает в Елабугу – впервые за последние шесть лет. Он пишет этюды на Лекаревском поле, собирает материал, которым воспользуется, создавая картину «Рожь».
Эта известнейшая картина была закончена в следующем году и сразу представлена на шестой выставке передвижников. Среди пейзажных работ тех лет не было таких, которые бы сравнились в монументальности и эпичности с «Рожью».
Как писали критики, картина «одухотворена большой общественной идеей».
В пейзажах Шишкина всегда улавливали гражданственный подход, свойственный передвижникам, – «сочетать критику действительности с утверждением положительного идеала». Пейзажист должен был воссоздавать не только размытые осенней непогодой русские просёлки да развалившиеся избы, но и бескрайние русские нивы, зелёные леса, полноводные реки. Словом, всё то, что могло стать источником народного богатства, да так, увы! до сих пор и не стало.
Вот и в картине «Рожь» вроде бы мечты об изменении положения русского крестьянина, о преобразованиях в стране. Зрители якобы задумывались над причинами нищенского существования русской деревни. Когда в стране столько природных богатств, такие просторы, Россия вполне могла бы быть могучей и обильной, а жизнь каждого человека в ней – обеспеченной и счастливой.
«Какие деревья! В сущности, какая красивая жизнь должна быть возле них», – эти строки из пьесы А.П.Чехова «Три сестры» вспоминаются, конечно, при взгляде на живопись Шишкина.
Хотя в наши времена довольно сложно отыскать в этой картине идеи передвижников более чем столетней давности. Шишкина, скорее, можно заподозрить в уходе от цивилизации, в пантеизме или синтоизме, когда каждый колосок ржи, облака, дорога, сосны говорят о присутствии Создателя. В картине «Рожь», пожалуй, увидишь ныне преклонение перед красотой и совершенством Божьего мира, томительное ожидание ещё более чудесного Преображения.
Кажется, что вся Вселенная перед нами, а сосны в поле подобны ветхозаветной Троице, создавшей всё мироздание, вечную природу. Словом, в этой картине – библейская величественная первозданность. Пейзаж космогоничен. Вдруг отворяются глаза, и понимаешь, что вокруг рай, в котором постоянно пребываем, не замечая, не отдавая себе отчёта, как прекрасна жизнь на этой земле!
В октябре 1878 года группа художников, среди которых были Шишкин и Крамской, командирована в Париж, на Всемирную выставку. Там они пробыли около месяца и ознакомились с французским искусством. Шишкин ценил старую школу барбизонцев – Руссо, Коро, Добиньи.
Однако новую школу, и на Западе, и в России, отвергал. Впрочем, как и представители новой школы отвергали Шишкина.
Тем не менее, он всегда был окружён молодёжью. Летом на этюдах его непременно сопровождали ученики. Иван Иванович один из первых стал готовить смену, дабы Товарищество передвижников процветало.
Рисунок прежде всего, считал маэстро. Ему не по душе были живописцы, утверждавшие начало цвета над формой. Обучая, Шишкин непременно использовал фотографию, именовавшуюся тогда «дагерротип», по фамилии изобретателя – французского художника Дагера.
«Картина должна быть полной иллюзией, а этого невозможно достичь без всестороннего изучения выбранных сюжетов», – говорил Шишкин.
Зимой его ученики в основном рисовали и писали с фотографий.
Но Иван Иванович бывало спрашивал, припоминая слова Аполлона Мокрицкого: «Отчего на фотографию смотрим мы холодно, с меньшим интересом, чем на мастерское произведение искусства или даже на удачный эскиз?» И сам же отвечал: «Оттого, что фотография даст нам всё, не оставляя ничего воображению»…
Впрочем, сам он зачастую поступал в живописи именно «дагерротипно», фотографично, мало чего оставляя воображению. Хотя, конечно, у кого какое воображение…
Среди молодых художников Шишкин особенно выделял Ольгу Антоновну Лагоду, вольнослушательницу Академии. Очень немногие умели, как она, нарисовать самые простые луговые и лесные растения. Живя на станции Сиверской, Шишкин помогал Ольге Антоновне овладеть разнообразными живописными приёмами.
И вскоре, во второй половине 1880 года, она стала женой Ивана Ивановича. Но счастье их было очень недолгим. Всего-то через год, – месяц спустя после рождения дочери Ксении, – Ольга умерла от воспаления брюшины.
Шишкин впал в отчаяние – «тоска и обида судьбы угнетали и давили». Сердце замирало от боли. В этом горе поддерживала его Виктория – сестра Ольги Антоновны. Она заботилась о новорожденной Ксении, о Лидии, дочери от первой жены, да и о самом Иване Ивановиче.
Трудные годы жизни Шишкина как-то совпадали с тяжёлыми периодами в истории России. Хотя сложно сказать, когда были лёгкие времена в этой истории.
В 1883 году на 11 передвижной выставке Шишкин представил полотно «Среди долины ровные». Литературная основа этой картины очевидна. За название взята строка из стихотворения «Одиночество» поэта Мерзлякова.
Среди долины ровные,
На гладкой высоте
Растёт, цветёт высокий дуб
В могучей красоте.
Дуб-великан в картине явно несоразмерен. Он настолько огромен, что наводит на мысль о каком-то мифологическом персонаже, о древнем гиганте-полубоге. Возможно, это иносказательный автопортрет самого художника-друида.
Пожалуй, Иван Иванович остро ощущал одиночество – не только бытовое, человеческое, но и творческое. Он вроде бы успешен и в то же время постоянно в сомнениях, чувствуя некую художественную неполноценность.
Мало кто из знатоков сомневался в значительности, талантливости его графики – рисунков, офортов. Конечно, Шишкин один из лучших рисовальщиков и крупнейший гравер-офортист своего времени.
Но к живописи Ивана Ивановича относились с известной долей иронии, высокомерия, даже пренебрежения. Ничего выдающегося от него не ожидали. Многие говорили о нём как о засыхающем, отжившим свой срок дереве. Никто не спорил, что он умелый, достойный мастер – профессор, академик. А нет у него такого полёта чувств, такого поэтического настроения как у покойного Фёдора Васильева или у А. И. Куинджи.
Вообще с приходом в изобразительное искусство этого «чародея», как называл Шишкин Архипа Куинджи, художники стали относиться внимательнее к цветовому решению своих картин, к их колориту.
Общение с Куинджи придавало Шишкину творческого движения. Он, видно, желал доказать всем и себе, что способен на большее. Старался развить умение изобразить свет и воздух. Часто они вместе обсуждали новые работы, чертя мелом на полу контуры задуманной картины.
Шишкин даже специально отправился в Крым, полагая, что это даст толчок его живописи. Он интересуется изменчивыми, краткими состояниями природы, её оттенками, полутонами.
Словом, мучительно стремится овладеть несвойственным для себя видением мира – пленэрной живописью. Сами названия его полотен – «Лесные дали», «Туманное утро» – говорят об этом новом подходе. Именно в эти годы появилось шутливое двустишие, опубликованное в «Петербургской газете», – «Иван Иваныч, это вы ли? Какого, батюшка, тумана напустили».
Известнейший пейзажист В.Д.Поленов говорит об этюде «Сосны, освещённые солнцем. Сестрорецк» – «Я никогда ничего такого живого у Шишкина не видал».
Действительно, картины Ивана Ивановича понемногу наполняются воздухом – единством и обобщённостью колорита. Он делает успехи именно в живописи. Всё это так! Но легко ли ему, академику и профессору, человеку уже пожилому, более тридцати лет занимающемуся изобразительным искусством, слышать о себе такие одобрительно-удивлённые отзывы, как о начинающем?
На автопортрете, написанном в 1886 году, взгляд художника беспокоен – в нём умудрённость и в то же время растерянность. Он пытливо всматривается, пытаясь уразуметь, чего не так делает, что ещё следует ему понять и прочувствовать. На лице его какая-то взбудораженность, как в дубовой роще после урагана. Вполне читаются прожитые годы – отшумевшие бури и солнечные дни.
Может быть, Иван Иванович обдумывает ответы на вопросы анкеты, ходившей среди друзей-художников.
«Главная черта моего характера? – Прямота, простота.
Моё главное достоинство? – Откровенность.
Мой главный недостаток? – Подозрительность, мнительность.
Мой идеал счастья? – Душевный мир.
Что было бы для меня величайшим несчастьем? – Одиночество.
Кем я хотел бы быть? – Действительно великим художником….
Страна, в которой я всегда хотел бы жить? – Отечество.
Как бы я хотел умереть? – Безболезненно и спокойно (моментально).
Что меня теперь больше всего интересует? – Жизнь и её проявления, как всегда.
Мой девиз? – Да здравствует Россия!»
Эти ответы вроде дополнения к автопортрету. Они создают на удивление точный образ и самого Ивана Ивановича, и его живописи.
Рассматривая произведения Шишкина, надо всё же исходить из самого нехитрого принципа – если вам подают воду, не ищите в ней квасу. Удовлетворитесь простой водой, обнаружив и вкус, и запах, и целебные свойства.
Для литературно-описательного искусствоведения картины Шишкина, как и большинства передвижников, сущий клад.
Например, в полотне «Бурелом» так и подмывает найти символическое изображение человеческой трагедии. «Очень интересен передний план картины, где помещён полусгнивший пень давно погибшего дерева. На его примере художник показывает, как гибель одного вызывает к жизни другое. А в образе ели, выдержавшей натиск бури, утверждается глубокий оптимизм жизни!»
Такие толкования были весьма распространены и во времена Шишкина и много позже. Да и для большинства современных зрителей подобный подход куда привычней и понятней туманных рассуждений о достоинствах живописи как таковой.
В 1889 году на 17 передвижной выставке Иван Иванович показал картину «Утро в сосновом лесу». С её созданием связана почти детективная история – единственный, пожалуй, загадочный эпизод в жизни художника.
Идею написания «Утра» подал К.А.Савицкий. Ему вроде бы принадлежит и первый эскиз произведения. Неизвестно точно, работали художники вместе или нет.
Но на выставке в Петербурге картина представлена лишь за подписью Шишкина. А уже на следующей экспозиции в Москве на ней появляется и фамилия Савицкого.
Вскоре картину продали за 4 тысячи, и Шишкин получил три четверти суммы. После чего Савицкий вообще отказался от авторских претензий и снял свою подпись.
Ныне в Третьяковской галерее картина выставлена только под фамилией Шишкина.
Якобы участие Савицкого ограничивалось написанием медведей. Впрочем, и одной идеи вполне достаточно, чтобы считать авторство двойным.
Возможно, Иван Иванович просто убедил приятеля, что прежняя его работа «Сосновый бор» уже содержала все темы «Утра» – и сосны, и медведей. Какое же тут соавторство?
Так или иначе, а вряд ли какая-либо другая картина удостоилась большего количества репродукций – единственная в мире, где герои простые бурые медведи. Именно она сделала имя художника настолько известным. Её воистину знает и любит весь народ. Во многом, пожалуй, это художественный символ России – «Медведи» Шишкина.
К началу 90-х годов художник в зените славы. «Царь леса» – иначе и не называли его в газетах и журналах. Глава школы передвижнического пейзажа. Редкая его работа проходит незамеченной публикой и специалистами – критиками и художниками.
Но Иван Иванович стремится к развитию, выковывая, иначе не скажешь, мастерство. Он непременно каждую весну и лето уезжает на этюды. То на петербургские острова – Крестовский, Каменный и Аптекарский. То в Шмецк близ Нарвы. То в Беловежскую пущу.
Шишкин считал, что «каждый художник летом должен обязательно писать этюды и в них со всех сторон изучать, что он избрал своей специальностью, кроме того, как зимой, так и летом он должен иметь при себе записную книжку и альбом, чтобы приучиться зачерчивать в ней всё, что остановит на себе его внимание, а не полагаться на свою память…»
Обычно по всему лесу, где Иван Иванович искал подходящий вид, были раскиданы сделанные им сиденья из пней, сучьев и мха. Устраивался бывало и где придётся, сидя, к примеру, на поваленной берёзе над болотом.
Писал он большие этюды – по метру в длину и ширину. За три месяца успевал столько, сколько другому не по силам и за три года. Часто работал и до первого снега.
А зимой занимался в Петербурге рисунком и офортом.
К юбилею со дня смерти М.Ю.Лермонтова в 1891 году издательство Кушнерёва решило выпустить сочинения богато иллюстрированным изданием. В работе участвовали самые видные художники – В. Васнецов, И. Нестеров, М. Врубель и Шишкин.
Иван Иванович создаёт иллюстрации к двум стихотворениям – «Сосна» и «Родина». А на основе рисунков пишет картину «На севере диком…», которую многие критики считают подражательной, несвойственной художнику. Словом, просто неудачной. Конечно, она перекликается с работами Куинджи, главы школы «световиков», как тогда говорили.
Отношения Шишкина с Куинджи были довольно сложными. Если и можно назвать их дружескими, то в значительной степени пересоленными творческой ревностью.
Рассказывают, что однажды, едва увидев у Шишкина в мастерской законченное полотно, Куинджи схватил кисточку и посадил кадмием яркую точку – огонёк вдали.
Может, и лучше получилось, но не слишком-то, право, уважительно к работе мастера.
К тому же Шишкин недолюбливал эффектных приёмов. Он почти всегда спокойный повествователь. И постоянен в своих привязанностях. Всю жизнь воспевал леса, поля, раздолья, шири да приволья.
Иван Иванович откровенно записал, что было у него в душе и на уме, что хотел высказать своими картинами, – «Раздолье, простор, угодье, рожь. Божья благодать. На окраине соснового бора близ Елабуги. Русское богатство».
Простые по сути задачи – без всякой внешней броскости. Зато сразу видно, каков художник. Насколько открыт и жизнелюбив.
Осенью 1891 года в залах Академии открылась персональная выставка Шишкина, по случаю сорокалетнего юбилея его художественной деятельности. Проходила она вместе с выставкой Ильи Репина, который пошучивал, оглядывая стены: «Мы живём среди полей и лесов дремучих».
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.