Да именно потому, что ноябрь 1932 года – невезучего и даже страшного года для страны – стал переломным моментом не только в сознании вождя, Сталин по-настоящему любил свою жену. Но после этой потери очерствел душой настолько, что мог подписать любой расстрельный список, не листая его.
Ужесточилась политика. Усилилась подозрительность. А после самоубийства Надежды Сергеевны смерть друга Кирова открыла занавес и дала старт такой кровавой бане, о которой даже спустя многие годы историки не смогут писать бесстрастно.
Бывший тихий мальчик, семинарист из Гори, ненавидевший за пьянство отца-сапожника, даривший цветы матери, любящий муж и добрый отец своих детей, Светланы и Василия, превращался в монстра.
В тюрьме очень легко сбиться со счета времени. И засечки на стене, которые 14 лет подряд делал в камере граф Монте-Кристо у Дюма, вполне соответствуют правде. Что-то выцарапывал на стене и Косарев. Получалось, что он отсидел в этой камере около месяца. Ему дали отлежаться, подлечиться, кроме очных ставок никуда не водили, а потом перевели в другую камеру.
Во Внутренней тюрьме камеры были очень разными, потому что первоначально здание не предназначалось для содержания заключенных.
В конце XIX века это был, вообще-то, доходный комплекс, построенный по заказу страхового общества «Россия». Над ним работали архитекторы Николай Проскурин, Александр Иванов и Виктор Величкин.
В 1917-м большевики забрали объект под ВЧК. Однако контора разрасталась, аппарат увеличивался, и тогда со стороны Фуркасовского переулка выстроили еще одно здание. Единым фасадом эти здания были объединены уже после войны.
Так получилась Лубянка и стала именем нарицательным.
Она была как крепость.
В бывшие нормальные, не тюремные окна внутрь вделали решетки, а стекла густо замазали грязновато-белой краской. Поэтому там было темновато. Еще мрачнее стало, когда снаружи на окна нацепили жестяные ящики-щиты – «намордники». После чего летом в камерах бывало очень душно, и, если там собиралось много народу, людей часто вытаскивали из камер без сознания – они задыхались.
К ноябрю-декабрю 1938 года, когда в тюрьму попал Косарев, из 118 камер тюрьмы 94 были одиночными. При этом – тоже ведь идиотская фантазия и полная дичь! – нумерацию нарочно перепутали, чтобы задержанные «не могли определить местоположение своей камеры». А внутренние стены сделали полыми, чтобы люди не могли перестукиваться.
Всего там помещалось до 350 заключенных.
В здании оборудовали кухню, из которой пахло как-то нехорошо, но ее так и не увидел Косарев. Зато его проводили через дезинфекционную камеру, душевую, вещевой склад. Где-то, говорят, была и библиотека.
Прогулочный двор – в отличие от многих тюрем, например, от Бутырки, – устроили на крыше. Туда поднимались грузовые лифты и вели отдельные лестницы.
В коридорах заключенных конвоировали по такой системе, чтобы они не пересекались: если твой коллега арестован – это тоже важная информация для зэка. И все равно кто-то прошляпил, и Косарев, когда его вели под конвоем на очередной допрос, случайно увидел и едва узнал растрепанную, окровавленную Валю Пикину…
А может быть, эта встреча была подстроена?
…Валентина вошла в состав обновленного Секретариата ЦК ВЛКСМ, так сказать, косаревского призыва. Они были коллегами и друзьями – Серафим Богачев, Виктор Козлов, Виктор Сорокин, Таня Васильева, Павел Горшенин, Дмитрий Лукьянов, Сергей Салтанов, – все также соседи в печально знаменитом Доме на набережной.
Валентина занималась студентами, спорами вокруг приема и исключений из комсомола, а также вела бюджет.
Мы еще вернемся к августейшей травле, которой была подвергнута Пикина вместе с другими, когда Ежов доживал последние дни на свободе, а Берия решил отличиться «грандиозным делом» – разгромом косаревского комсомола, что окончилось для него позорным провалом. Но заметим, что Валя была арестована в ту же ночь – с 28 на 29 ноября 1938 года.
Пикина дожила до наших дней. И благодаря этому мы имеем важного свидетеля, который сам рассказывает, что было на Лубянке.
Утром 29-го лейтенант госбезопасности Аршадская, которая арестовала Пикину, повела ее к Берии.
Берия, вспоминала Пикина, сидел, развалившись на диване. Рыхлый, с отвислым животом, в белой расстегнутой рубахе. Совсем не похожий на того чопорного властителя, которого она раньше видела в президиумах и на портретах.
Смерив узницу взглядом с головы до ног, он каким-то тусклым голосом сказал:
– Зря вы защищаете Косарева. Он завербован иностранной разведкой. Мы ждем от вас правдивых показаний на судебном процессе. О том, что Косарев не желал выполнять решения партии о борьбе с врагами народа.
– Это не правда, – ответила Пикина. – Он выполнял. Ложные показания суду я давать не могу и не хочу.
Посоветовав ей «еще раз хорошенько подумать», Берия объявил, что следствие по ее делу ведут Шварцман, Родос и Аршадская.
Ей дали отдохнуть сутки.
Косарев, конечно, не знал, и уже не узнает никогда, что, пока его мурыжили идиотскими вопросами Шварцман и Родос, в другом кабинете, на другом этаже, Пикину велел привести к себе Кобулов, высокий, холеный, спокойный, заместитель Берии на многие годы вперед.
Кобулов не орал, не пускался в побои, но мягко уговаривал Пикину: все и дальше будет для вас комфортно, может быть даже вообще выпустим, только дайте «правдивые» показания о банде Косарева. Или?.. Или применим жесткие меры.
– Валечка, – ворковал голубем Кобулов, – если вы думаете, что у нас тут на Лубянской площади тюрьма, вы ошибаетесь! Вот когда мы перевезем вас в Сухановку или в Лефортово, там вы сразу почувствуете, что такое тюрьма НКВД. Там с вами никто нянчиться не будет.
– Мне нечего вам сказать, – отвечала Пикина. – Мне известен генеральный секретарь ЦК комсомола Александр Косарев, верный ленинец, честнейший человек! Но ни о какой банде я никогда не слышала!
– Упрямствуете, Валечка? – не отступал Кобулов. – Очевидно, вы за себя совсем не боитесь. Вы, Валечка, наверное, лишены инстинкта самосохранения. А что вы скажете, если мы арестуем ваших родителей? А?.. Они, по моим сведениям, неважно себя чувствуют, долго в тюрьме не протянут… Отдадим ребенка в детский дом…А?..
Уставал Кобулов – являлся Берия. Уходил Берия, ничего не добившись, – приходили Шварцман с Родосом.
«Конвейерные допросы» шли по много часов непрерывно, ей не давали спать, пить, есть. И напрасно сегодня запрашивать в архиве документы. По этим допросам Пикиной протоколов не существует. Их просто не вели, ждали признательных показаний. А досталось физически Пикиной даже больше, чем Косареву, по вполне понятной причине: только с помощью показаний Пикиной и других секретарей ЦК комсомола можно было показать размах «комсомольского дела».
При этом знаменитые дознаватели НКВД, которым удавалось ломать таких людей, как Каменев, Радек, Тухачевский, Зиновьев, Бухарин, ничего не смогли добиться от хрупкой с виду женщины со стальным характером. При этом они ни разу не увидели слез на ее лице, не услышали ни одной просьбы о снисхождении, она не просилась в тюремный ларек, ничего не требовала. Она обещала заговорить, но только после очных ставок с Белобородовым, Герцовичем, Горшениным, Рогозиным, которые якобы показали на ее преступления. Но это было невозможно, поскольку такие протоколы отсутствовали.
Пикину перевели в лефортовскую тюрьму.
И вот в конце 1938 года Берия осознал, что «из-за какой-то девки» комсомольское дело разваливается на глазах.
Что с ней делать? Освобождать? Если по закону, то любой суд обязан был оправдать Пикину, извиниться перед ней и выплатить компенсацию, потому что в деле не было ни одного безусловного, неопровержимого доказательства ее виновности. Но был еще один вариант – потянуть резину, и дело отправили «на доследование».
А что было «доследовать»? Практически нечего.
У Косарева вырвали было пытками слова о вербовке Пикиной, но позже он от них отрекся категорически и подписывать не стал.
Белобородов знал Валю очень мало, – не то, что Косарева еще по Ленинграду, – поэтому назвал ее имя со слов других.
Горшенин уже через два дня после ареста поменял показания и написал, что «об участии Пикиной в правотроцкистской организации ему известно не было».
Горе горькое…
В феврале 1939 года все они, кроме Пикиной, были казнены.
Уж и суд миновал, а следователи, вопреки всем правилам и закону, продолжали издевательства над Валентиной Пикиной.
Вот они заходят к ней в камеру, будят, читают какую-то фальшивую бумагу о том, что хотят расстрелять. Водят по одиночкам, забрызганным кровью. Возвращают в кабинет, снова орут, машут кулаками. А она вынуждает их записать в протоколе:
«На своих показаниях я настаиваю: никогда в антисоветской организации не состояла, вражеской работой не занималась и не замечала ее за другими. Показания арестованных на меня считаю клеветой».
Что еще можно было сделать в такой ситуации? Передать дело Пикиной Военной надзирающей прокуратуре.
Вот какой оттуда сохранился документ.
«Пикина виновной себя не признала. Изобличается прямыми (Минуточку! Какими прямыми? Нет же ни одного реального показания против нее! – А.К.) показаниями Косарева (осужден), Белобородова (осужден), косвенными – Герцовича, Богачева, Горшенина (осуждены). Полагал бы дело направить на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР.
Бригвоенюрист А. Блауберг,31 июля 1939 г.»
Сбоку карандашная пометка: «15.8. Ос. сов. 8 лет ИТЛ».
Пока всё это происходило, родители Валентины Пикиной, Федор Иванович и Александра Васильевна, образованные люди, книгочеи и театралы, настолько верили, что дочь не виновата, что арестовали ее напрасно, что какая-то роковая ошибка была совершена, а потому дочь должны выпустить на свободу.
Они верили вождю и учителю: Сталин наверняка не знает, что творится у него за спиной! И поэтому куда только не обращались! Жаловались Вышинскому – можно представить, как Януарьевич при этом забавлялся! – писали Калинину, самому Сталину. Даже удивительно, что их самих за это не схватили. Очевидно, работала какая-то инструкция свыше, поэтому они получали казенные письменные ответы: ваша дочь осуждена обоснованно.
Уже давно расстреляли моего деда, уже сидела в ГУЛАГе Пикина, когда за месяц до войны, в мае 1941 года, Валентине Федоровне пришло в голову написать Сталину «Докладную».
Неужели и она все еще ему верила?
Добыла бумаги, чернил. И накатала довольно длинное послание.
Оно сейчас опубликовано, и я не стану цитировать его полностью. Скажу лишь, что Пикина не просила о снисхождении к себе, ни о чем личном не просила. Она лишь сухо констатировала факты беззакония, с которым ей пришлось столкнуться в сталинских застенках. И назвала тех, кто в этом напрямую виноват. То есть о тех, кто должен был служить закону, а не заниматься шантажом и фабриковать преступления.
Вот цитата (орфография сохранена):
«Органами НКВД, и, в частности, Особым совещанием, допущены ошибки, в результате чего много честных, преданных Партии и Родине людей пострадали… Враги народа, пробравшиеся в органы НКВД, приложили свою руку с целью перебить большевистские кадры и вызвать искусственное недовольство Советской властью…
Я прекрасно понимаю, что при больших исторических мероприятиях возможны отдельные перегибы, но Вы всегда учили и учите, что человек – это есть самый ценный капитал в нашей стране. Я ни на одну минуту не забываю, что классовая борьба в период строительства коммунистического общества не затухает…
Это, однако, не значит, что люди, ставшие в свое время жертвами этих ошибок и перегибов, если они честные, преданные своей Родине и Партии, не должны быть реабилитированы и возвращены к полноценной жизни…
Для исправления этих ошибок необходимо Ваше личное вмешательство путем ли дачи указаний органам НКВД и Прокуратуре или путем создания специальной комиссии, которая бы вплотную занялась этим вопросом».
И адрес: Мордовская АССР, поселок Явас, п/я 241а, Темниковский лагерь НКВД.
А как послать? Как передать? Когда мать приехала к ней на свидание, письмо зашили между стелькой и подошвой туфли. Оно достигло Москвы и было отправлено почтой в канцелярию Сталина.
Письмо в итоге оказалось у какого-то чина НКВД. По идее он был обязан поставить в известность Берию. Но тогда бы оказались подставлены коллеги из Мордовии – что же у них за бдительность? Поснимали бы всех со службы! Поэтому «Докладную» просто «похоронили» в деле Пикиной, где она ее и обнаружила через много лет, занимаясь реабилитацией незаконно осужденных.
Но тогда, в сорок первом, на третий день начала войны в лагерь явились незнакомые Пикиной охранники, схватили ее и увезли в Саранск, в 3-й отдел НКВД Мордовии. И без лишних расспросов обвинили в контрреволюционной агитации среди заключенных, а также в клевете на партию и правительство. По печально известной статье 58–10 части Первой УК РСФСР ей дали 10 лет с поражением в правах на 3 года.
Когда Пикину привезли в другой лагерь, она увидела, что это лесоповал, что работать придется по двенадцать часов наравне с мужиками и тут она не выживет.
Как она выяснит много позже, второй срок ей дали вот за что.
Женщины в первом лагере за какие-то крохи или за возможность переспать с кем-то из мужчин, за глоток самогона или спирта доносили начальству высказывания Пикиной, которая бабам доверяла.
Доносчицы писали с ее слов: «Тяжело стало жить и дышать на воле. Сталин воспользовался смертью Ленина и захватил власть в свои руки… А Берия – шпион…», «Говорила, что в лагерях много содержится невинных людей и что сама она явилась жертвой вражеской руки. Сожалела о якобы неправильном аресте Косарева».
Клеймо врага народа было снято с Пикиной лишь 28 октября 1954 года.
Пикину разыскал прокурор, прилетев из Москвы, и сказал ей:
– Признаться, мы уже не чаяли застать вас в живых!
Ее полностью реабилитируют, вручат новый партийный билет, сохранив партийный стаж. Она будет удостоена ордена Ленина и двух орденов Красного Знамени. Она еще вернет честные имена десяткам людей, пострадавших от репрессий. И лишь в 1984 году станет персональным пенсионером союзного значения.
Она выжила и успела увидеть еще очень многое.
Как рухнул СССР, – она никогда, даже в самом отстойном кошмаре не могла себе этого представить! Рухнул, похоронив под обломками комсомол вместе пионерией.
Как кончали собой маршалы и члены Политбюро.
И как вывели войска из Афганистана, но Ельцин бросил танки против своего парламента и начал гражданскую войну в Чечне. И как до этого, в августе 1991-го, из окон того самого здания на Лубянке выглядывали бледные, перепуганные насмерть сотрудники КГБ, боясь, что революционные толпы после сноса литой фигуры Дзержинского ворвутся в здание, как это сделали восточные немцы в Берлине. И спалят архивы. Но еще хуже – раскроют их.
А что тогда?!
А тогда вылезет невероятная, но единственная правда о том, что сделали Сталин и его люди с одной из красивейших стран на свете! В кого он превратил ранее добрый, великодушный, сильный народ!
Дети новой России с изумлением бы узнали, что общество бывшей империи делилось в основном на две категории: тех, кто стучал, и тех, кого сажали. На палачей и жертв. На вертухаев и политзэков.
Однако этого не произошло. Не допустили. И, похоже, ни нашему поколению, ни даже тем, кто придет после нас, эта правда в документах откроется очень нескоро…
Дело явно липовое – все как на ладони,
Но пятую неделю долбят допрос,
Следователь-хмурик с утра на валидоле,
Как Пророк, подследственный бородой оброс…
А Мадонна шла по Иудее.
Александр Галич. Ave Maria
В нашей семье осталось мало свидетельств о жизни и крестном пути моей бабушки, Марии Викторовны Нанейшвили-Косаревой. Больше рассказов, свидетельств от редких друзей. И конечно, от ее дочери, моей матери, тоже, к несчастью, покойной, Елены Александровны.
Но сейчас мне кажется, что большую роль в разгроме моей семьи сыграл страх Берии перед семьей Нанейшвили, страх перед отцом Марии, который был очевидцем многих «подвигов» Берии по пути к власти. Но и также, конечно, свидетелем делишек бандита с большой дороги, молодого Иосифа Джугашвили по кличке Коба. А не только – зоологическая ненависть к Александру Косареву.
Все это сказалось на моментальном решении Берии во время обыска в Волынском.
Помните?
– И эту тоже прихватите! – сквозь зубы проговорил Берия, сверкнув стеклами очков.
Ну да, чуть не забыли прихватить…
Дочь Косарева Елену взять не могли по закону – странно, что в этом троглодитском государстве еще соблюдались какие-то законы! – ей не исполнилось восемнадцать. А уж матушку-то ее, милости просим, в машину и на Лубянку. В царство дьявола, где вообще не шло речи ни о какой морали. Где молодых дознавателей рвало после допросов. Где они, если не спивались и не сходили с ума, не стрелялись, то превращались в равнодушных скотов, которым все равно, кто перед ними: юноша, старик или женщина.
Узнают, что диабет – шантажируют инсулином, таблетками. Узнают, что проблемы с почками – часами не пускают в туалет. Узнают, что мигрень – целятся кулаками в голову.
Но и черт с ними! Потому что Бога с ними никогда не будет – лишь дьявол!
Однако трудно и несправедливо вести рассказ о моей бабушке, не сказав ни слова о ее отце, моем прадедушке, Викторе Ивановиче Нанейшвили, который, повторюсь, возможно, явился первопричиной недоверия Сталина к Косареву. И поводом для расправы над его семьей.
В этом смысле даже странно, что Марии сохранили жизнь – обычно Сталин любил истребить весь род до-бог знает какого колена. Как он, например, после смерти жены обрушил меч на семью Аллилуевых.
Виктор Нанейшвили убежденный марксист старой школы, с 1903 года, начиная с юности, приближал революцию всю жизнь. Правда, при этом революции никогда не начинались по расписанию марксистов-ленинцев, а состоявшись по расписанию небес, начинали пожирать мечтателей, но это уже второй вопрос.
В 1913-м они с женой Верой перебираются в Баку – в те времена не существовало Азербайджана, и подпольная работа шла по всему Закавказью. Вера Павловна работала в реальном училище, Виктор Иванович тоже преподавал и еще редактировал газету «Бакинский рабочий».
К 1917 году работа достигла таких пределов, что они отдали Павла и Марию, мою будущую бабушку, в детский дом. Они их вообще воспитывали как спартанцы. Сохранилось предание, как Виктор ехал на двуколке на работу в школу, где был учителем, а дети Мария и Павел бежали сзади за его повозкой по пути в ту же школу!
Баку контролировали мусаватисты. И подпольное партийное бюро большевики устроили на тихой Телефонной улице у немецкой кирхи. Его адрес знали только избранные, так как бюро предназначалось не для собраний и дискуссий, а для связи между подпольщиками. Сам Виктор Иванович там появлялся редко, но кто-то в бюро постоянно дежурил.
И вот однажды в бюро приходят молодые большевики Василий Егоров и Григорий Канер. И приводят с собой-невзрачного паренька – прыщавого, с острыми крысиным глазками и щеточкой усов под угрястым носом.
Через тридцать с лишним лет прыщавый паренек Лаврентий Берия в звании маршала и бывшего наркома госбезопасности будет унизительно валяться перед военными в подвале Генерального штаба, молить о пощаде, угрожать, плакать, пока маршал Павел Федорович Батицкий не выпустит в него несколько пуль из револьвера и сплюнет на труп.
Но это будет потом. А пока прыщавый юноша попросил у большевиков зеленого чаю, назвался Лаврентием и сказал, что ему срочно нужен товарищ Нанейшвили.
– Виктора Ивановича здесь не бывает, – ответил дежурный по бюро Олег Саркисов. – Что ему передать?
– Ничего, – брезгливо отвечал прыщавый. – Я должен поговорить с ним лично.
Саркисов устроил эту встречу.
У подпольщиков не было тайн друг от друга. Тайны вызывали только лишние подозрения. Поэтому при встрече Саркисов спросил Нанейшвили:
– Вы с ним разговаривали? Что ему нужно?
– Он служит в мусаватистской охранке, – сказал Нанейшвили, – просит, чтобы я принял его в нашу партию.
– А отчего же ему вдруг захотелось к большевикам? Мусаватисты мало платят? Мы же вообще общественная организация!
– Он верит большевикам и хочет передавать нам ценную информацию.
– Надо же! – удивился Олег. – Но ведь мы уже внедрили своих людей к мусаватистам, братьев Алиевых! Зачем нам еще и этот самозванец?
Виктор Иванович промолчал.
А мне подумалось, что если бы Саркисову удалось развить у Нанейшвили подозрения относительно новичка, доказать организации, что перед ними провокатор, то никакого Берию мы бы вообще не знали.
Потому что на его башку еще в 1916 году накинули бы мешок, отвезли на окраину Баку, прикончили, а труп утопили в мазуте.
Однако Нанейшвили не согласился с Саркисовым. А вслед за ним – и вся Закавказская организация: авторитет Виктора Ивановича был очень высок. Эту веру не поколебала даже новость о том, что братьев Алиевых через неделю убили в ресторане двумя выстрелами в упор. Как на мафиозной разборке. С юным Лаврентием он это убийство не связал. А зря!
Берия боялся. В 1932 году по его указанию Меркулов выезжал в Баку для розыска документов о работе своего шефа в охранке. Берия тогда сказал Меркулову: «Враги могут захватить и уничтожить документы. А они очень важны, поскольку снимают необоснованные обвинения в мой адрес. Я у них не служил».
Они не снимали. Они, наоборот, обвиняли.
Сталин умел выжидать.
В 1925 году они спорили с другом Нанейшвили, первым секретарем Казахстанского крайкома партии, по национальному вопросу. Хотя после женитьбы Косарева Сталин и назвал Виктора Ивановича личным врагом, вождь не мешал его карьере.
В 1931 году Виктор Нанейшвили возглавил Всесоюзную торговую академию, и только пять лет спустя последовал первый удар по семье. В 1936-м арестовали его сына Павла Викторовича Нанейшвили, первого секретаря райкома партии из Белоруссии.
В 1938-м вместе с Александром Косаревым схватили Марию, которая не знала, что в ту же ночь арестован и ее отец.
Мышеловка захлопнулась.
У Марии был свой крестный путь.
Дочь образованных и жестких, судя по всему, родителей – революционеры, что уж тут! – отец филолог, мать, кажется, изучала историю в Брюсселе, уже замужней дамой поступает в МГИМО. Она бы и на очное отделение пошла, но дочери четыре года.
Поэтому она получает диплом экстерном. И становится референтом по Франции в Наркомате иностранных дел у Литвинова.
Бабушка была человеком крайне самостоятельным, очень амбициозным, независимым, таковы женщины в нашей семье, поэтому и моя мама впоследствии стала беспартийным главным редактором журнала, а моя дочь сумела стать юристом в Германии в наши дни.
Когда Мария приходила в организации по долгу службы в Наркоминделе, ей предлагали поесть, настолько она была худенькая и от всех на работе пыталась скрывать, чья она жена.
Дед не владел никаким языком, так, немецким через пень-колоду, немецкий был в моде, – Рот Фронт, камрад! А Мария свободно владела французским. Такие люди, как она – члены партии, да еще со знанием языка, – были нужны власти.
С другой стороны, вне наркомата ей завидовали, ее побаивались, на нее готовы были донести в любую секунду, увидев с иностранцем – а инженеров из Европы и Америки в Москве тогда было пруд пруди! – и заслышав французскую речь.
В этом смысле обвинить Марию, что она агент французской разведки было бы запросто! Это гораздо более правдоподобно звучало бы, чем обвинять в шпионаже Косарева!
Косарев был азартен и быстр. По организаторским способностям и умению схватывать и переосмысливать килограммы документов в сутки – уникум, самородок.
Маша нетороплива, проницательна и спокойна. В те годы она любила одеваться красиво. Даже за руль садилась в узкой юбке и на каблуках.
Ей нравился комсомол, нравилось носить такой бренд, как юнгштурмовку, и, может быть, петь хором «Дан приказ ему на запад», но она была осмотрительна, наблюдательна и часто, слушая рассказы Косарева, советовала ему, как лучше поступить. Без фанатизма и азарта. По уму.
В январе 1933-го в Германии пришли к власти нацисты, а в сентябре Мария поехала с Косаревым в Париж на Конгресс демократической молодежи против империализма.
До конгрессов ли было, когда Германия уже стала насквозь коричневой? Но устроили, потому что точно предсказать даже ближайшее будущее не мог никто. Только через семь лет немцы войдут в Париж. А пока на конгрессе собрались и леваки, и социал-демократы, и троцкисты, и анархисты. Было полно шпиков из числа русских эмигрантов, белоэмигрантов, как их называли в СССР.
Из Советского Союза вместо экспертов, специалистов по направлениям Косарев привез рабочих и колхозниц: автомобилестроителя, модельщицу, механизатора, доярку. Мария Викторовна числилась в советском списке «инженером», хотя и была инженером по первому образованию.
В Париже на советских делегатов смотрели как на диковину. Там знали, что писали во французской прессе: Советы рвались вперед, строили кучу заводов, жилье, армию и флот. Их аэростаты поднимались на неслыханную высоту и ставили мировые рекорды. Их самолеты пересекали Северный полюс. Очерки Ромена Роллана и книжонка Фейхтвангера о «советском чуде» лишь разогревали любопытство к сталинской империи.
Советский Союз на Западе был в тренде.
Под влиянием этой моды началась реэмиграция, и многие русские – конечно, не из числа Белой гвардии, не казаки и не политики, а обычные интеллигенты, журналисты, писатели, – поддались на обещания и вернулись домой.
За редким исключением, всех их ждали муки мученические, тотальное унижение и лагеря ГУЛАГа.
Конечно, Косаревы в Париже были счастливы.
К тому же они были еще очень молоды и энергичны. Они проходили пешком по Парижу десятки километров. Однажды они опоздали посетить Лувр, потому что присели в кафе, усталые, голодные, и Косарев получал такое удовольствие от всего, что не смог вовремя оторваться от рюмочки водки и солёных огурчиков, как рассказывала мне бабушка.
И между политической трескотней в битком набитом зале дворца Мютюалите, где французы беззастенчиво дымили крепчайшим табаком Gitanes, они бродили по улочкам. Хотели попасть в Лувр, но не попали.
Напросились посетить кладбище Пер-Лашез, могилы коммунаров.
Нашли стену, у которой генерал Галифе расстреливал всех, у кого руки были в порохе. Или пахли порохом. Косарев пытался представить, каково людям под оружейным дулом. И бабушка маме через годы рассказывала, как Саша сорвал с виноградной лозы листок и положил между страниц блокнота, на память.
Мария Викторовна была, по ее словам, потрясена, потому что «рациональной натуре Косарева было чуждо проявление сентиментальности в любой форме. Даже если это чувство и было в какой-то мере свойственно ему, то он умело его прятал…»
Всего через пять лет, сидя в одиночке Внутренней тюрьмы НКВД, Косарев даже представить не мог, что происходит с его женой. Он мог только фантазировать. И если б он веровал, мог только молиться за нее.
Но для Саши Косарева и его поколения Бога не существовало.
Где была в это время Мария? В общей камере на той же Лубянке. Сидела на полу, замерев, прислушиваясь к разговорам сокамерниц.
Однажды ночью она услышала из-за стены характерный кашель и узнала его. И заплакала: папа! Так мог кашлять только один человек на свете, ее отец. Виктор Иванович Нанейшвили. Значит, они взяли и отца. Она не знала, что в ту же ночь, когда и их с мужем. А что же тогда стало с ее единственной дочерью, восьмилетней Леной?
Все было в тумане.
Отца Мария больше не увидела, не было с ним очных ставок. И еще очень нескоро в северной ссылке узнает она, что отца ее, как и мужа, тоже расстреляют, но узнает десять лет спустя.
Виктор Нанейшвили был расстрелян 22 марта 1940 года.
Покашливал в одной камере Виктор Иванович, которого мучил хронический бронхит еще с царских времен. В другой – вполголоса разговаривала с женщинами Мария. Потом ее уводили на допрос.
Косарев мучился за нее тревогой. И не напрасно. Пока ему давали передышку от побоев, Марию вели по коридору конвоиры, заводили в кабинет. И услышав, что она ни на какие вопросы отвечать не собирается, ставили ее в центр круга пытальщиков, лапая за все места, избивая по очереди.
Не час, не два, бывало, всю ночь продолжались унижения и побои.
Маше посреди допроса снова и снова устраивали «пятый угол»: четверо следователей, встав квадратом, швыряли женщину от одного к другому.
– Ты будешь говорить?!
– Мне нечего вам сказать!
И швыряли снова, пока она не падала на грязный линолеум, тогда били ногами до потери сознания.
Чего они хотели? Компромата на генсека ЦК комсомола. Чтобы Мария Викторовна даже ничего не сочиняла. Не утруждала себя версиями. Просто подписала уже сочиненные Шварцманом и Родосом «показания», где ее муж якобы высказывался против Сталина, Берии, критиковал советскую власть. А все государственные секреты посылал почтой в Варшаву, на оперативный адрес польской внешней разведки. А также – что связался с троцкистами, которые планировали убить Сталина.
Бабушка молчала. Она была настоящий стоик!
Тогда являлись следователи-психологи НКВД в хороших костюмах и галстуках, принимались ее убеждать. Она защищает своего мужа, отпетого негодяя, врага государства. Но это ладно. Допустим, муж враг и Мария Нанейшвили разделяет убеждения Косарева. Это нормально. Жена врага не может не быть врагом. Но в курсе ли она, кто такой Косарев как человек? Какую жизнь он ведет вне дома? Сколько у него в Москве квартир для свиданий? Он же изменял ей на каждом шагу! Показывали грубо смонтированные фотографии с голыми комсомолками, ржали, матерились.
В камере за Машей ухаживала Екатерина Ивановна Калинина, урожденная Лорберг, арестованная жена «всенародного старосты» Калинина, растлителя балерин и негодяя, который даже не пикнул, когда Сталин обвинил его жену в связях с троцкистами.
А чем можно было помочь избитой женщине? Ребра сломаны, не повернуться, губы в хлам, трудно даже попить воды.
– Чего они от тебя хотят? – спрашивала Калинина-шепотом.
– Требуют показаний на Сашу, на Пикину, на других секретарей ЦК, – еле слышно, чтобы не подслушали в камере, отвечала Мария. – Я им ничего не скажу. Ничего эти сволочи от меня не получат!
– Послушай, Маша, – говорила Екатерина Ивановна, – ты можешь не сдавать Сашу и его друзей. Можешь молчать. Но хотя бы на себя дай что-нибудь? Тебя же все равно арестовали. Иначе они замучат, забьют до смерти.
И на очередном допросе сумеречная брюнетка в военной форме, с неподвижным лицом и ничего не выражающими глазами, лейтенант госбезопасности Аршадская в очередной раз, даже не рассчитывая на ответ, снова и снова спрашивала Марию:
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.