Мой мир всегда балансирует на границах двух стихий – земной и морской.
Мой мир – это рыбацкий поселок – не большой и не маленький.
Мой поселок – связующее звено между морем и сушей.
Мой мир уязвим, море всегда обрушивает на него волны, высокие во время шторма и почти незаметные в тихую погоду. Суша вокруг поселка не богата деревьями – только трава и редкие кусты, раскачивающиеся на ветру.
Мой мир – холодный и мрачный, но я и другие привыкли жить здесь. Холодные серые камни – часть нашего мира, черные волны черного моря – неотъемлемая составляющая нашей внутренней природы.
На рассвете, что вовсе не рассвет, мы видим мрачную даль моря. На закатах, которые не когда не были закатами, мы прощаемся с черной пустотой над морем. Мы повторяем этот ритуал каждый день.
Рыбаки на своих судах. Я их вижу и машу им рукой. Одни, заметив меня, отвечают тем же, другие просто кивают. Они о чем-то оживленно и громко переговариваются и смеются, кто-то заводит песню, шум волн заглушает ее, и всё же удается разобрать слова. Неожиданно песню подхватывает другой рыбак, а за ним еще и еще, и вот уже все дружно, пытаясь перекричать шум моря, поют во весь голос.
Рыбаки уважают море, оно в свою очередь уважает их, кто-то из рыбаков утверждает, что нет ничего лучше музыки моря. Они в этом видят поэзию мироздания, и вряд ли променяли бы ее на что-то другое.
Но вот рыболовные суда отчаливают от пристани, друг за другом плывут к затянутому серыми тучами горизонту. Море запоминает маршруты, по которым плавают корабли. Рыбаки ведут суда вперед, стоя в полный рост на носу, подставив лицо ветру. Они горды и бесстрашны и не замечают брызг, летящих им в лица. Гнев моря для них ничто.
Тени рыбаков и их кораблей становятся тьмой. Их очертания теряют четкость – всё мрак, всё серость – сейчас только утро, впрочем, нет солнца и нет рассветов – вверху лишь сплошные серые тучи, сквозь которые слегка просвечивает чуть более светлое пятно. Иногда кажется, что солнца и голубого неба не существует.
Рыболовные суда исчезают за горизонтом. Когда длинный и широкий мокрый блестящий причал пустеет – наступает безмолвие, слышен только шум моря, раскатистый громкий голос стихии. Он звучит везде и всюду – даже если убежать подальше от моря, от берега, из поселка – всё равно будешь продолжать его слышать.
Вечер. Темнеет. Рыбаки возвращаются с уловом. Но море не всегда делится своими богатствами. Счастье – это сети, полные рыбы. Когда рыбаки хвалятся друг перед другом своим уловом. Кто поймал добычи больше, а кто меньше, больше, конечно, лучше, всегда лучше, но и самый малый улов не так уж и плох, гораздо хуже, когда сети приходят пустыми. Но проигрыш и пустота – только сегодня, только в эту секунду. Минует вечер, сгинет ночь, и вновь забрезжит бледными каплями света тусклый рассвет, и, как обычно, устремится вереница рыбацких кораблей к просторам моря.
Мы ждем, когда стихия зашумит, запенится в нас.
На пристань встречать рыбаков выходит весь поселок, женщины и дети – их семьи, они приветствуют мужчин радостными возгласами – вот уже и тьма не так пуста, и рокот моря не настолько монотонен. Едва рыбацкие суда причаливают, как рыбаки живо сходят на берег и радостно идут навстречу своим семьям.
Рыбаки с женами и детьми дома – семейный очаг – тепло и свет любящих сердец. Все в сборе – сидят за общим столом и ужинают. Мужья целуют своих жен и детей – благословен мир в семье. Мне нравятся подобные картины семейной идиллии. Море шумит, волны неистовствуют, пытаются показать всеми миру свою власть и могущество – но то, кажется, происходит где-то в иной реальности. Корабли у причала, их паруса и рыболовные сети свернуты, а вокруг полупрозрачный мрак, пронизанный гулкими стенаниями моря и свистом холодного ветра.
Стать бы рыбой, но не попадаться в сети. Быть бы рыбаком и не знать, что такое пустая снасть. Судьба нашего поселка – объединять людей по умению ловить рыбу; судьба рыбаков – оставаться рыбаками с сетями в руках; судьба сетей – быть всегда с добычей, а судьба нас всех – жить тем, что делает нашу жизнь простой и счастливой.
Время идет, и я вместе с ним. Вечер гонит меня домой – согласен с ним.
Яркий, невыносимый свет ослепляет. Свет, сконцентрированный в одном помещении, ослепляет вдвойне. Свет везде и всюду, не отличить осязаемое от неосязаемого, материальное от абстрактного. Свет излучают стены, пол и потолок комнаты. Поиск выхода – сложная задача. Сначала надо выяснить, где находится ближайшая стена, после того как она найдена, необходимо выяснить, в каком именно направлении стоит двигаться вдоль нее, чтобы достичь выхода.
Гипотетический выход. Разум подсказывает, что он есть – ведь ты же каким-то образом попал сюда из другого места, но не исключено, что ты всегда был тут, и эта комната, которая, может быть, существует только в твоем воображении, не имеет выхода, потому что он никуда не ведет.
Но предположим, из комнаты можно выбраться.
А вдруг ты уже стоишь у стены, или даже больше того – у выхода из помещения – тебя от него отделяет всего пара маленьких шагов. Свет так ярок, так насыщен, что кажется – даже мысли тонут в нём. Он преграда, мешающая проверить предположения.
Мы собрались в одном месте без начальной и конечной цели, просто потому, что поблизости нет иных таких мест, где каждый из нас не чувствовал бы себя обязанным попытаться познакомиться друг с другом.
Место, о котором я говорю, – ни для меня, ни для них, ни для всего остального человечества ни даже для самого себя – оно лишь антураж для нашей взаимной трусости и взаимного страха перед опрометчивым знакомством.
И что теперь?
А теперь, в этом месте, мы просто дышим общим воздухом единственного обезличенного пространства и при этом то постоянно смотрим по сторонам, то, закрыв глаза, пытаемся построить более или менее связную и обдуманную беседу со своим внутренним «Я».
Сегодня днем я был на параде, посвященном окончанию войны. Я смотрел, как по городской площади маршировали чудовища в чистых новеньких мундирах, с ружьями на плечах. Их движения были доведены до совершенства и отточены до блеска. Когда звучал гимн нашей страны, они отдавали честь. Люди, толпившиеся у заграждений, фотографировали их, кричали и махали им руками и флажками, свистели. Высоко в небе над площадью проносились самолеты.
Потом была демонстрация военной техники – громоздкие сооружения смерти из железа двигались друг за другом тяжело и неторопливо.
На днях произошло интересное событие – в наш город приехал прорицатель. Он выступал в местном Доме просвещения, и я, разумеется, решил пойти на его представление.
Прорицатель был знаменит своим провидческим даром и умением превращаться в птиц, точнее, в птицу – стрижа. То и другое сверхъестественное искусство – поразительное, невероятное и, может, даже немного пугающее – прорицатель демонстрировал в одной из телевизионных передач, посвященных мистическим явлениям и людям, которые служат сосудами для них….
На просторных и темных равнинах моей памяти время от времени начинают искриться, словно бенгальские огни, радужные воспоминания о том, как это было. Хотя нет! Само превращение человека в птицу так и не показали, прорицатель не захотел демонстрировать зрителям, как это происходит: он попросил, чтобы его чем-нибудь накрыли. Просьбу прорицателя немедленно исполнили – накинули на него большой кусок ткани белого цвета.
Всё произошло быстро – без торжественных грома и молний, и без ураганного ветра – даже освещение в помещении не изменялось – просто прорицатель – его физическая оболочка, человеческое тело – исчез под тканью, ставшей опадать, и в то же мгновение из-под нее выпорхнул стриж – маленький и хрупкий, быстрокрылый и резвый – он немного покружил над зрительным залом и улетел за кулисы.
Лица зрителей выражали недоумение, восторг, растерянность и испуг. Затем в студии появился прорицатель. Его приветствовали стоя.
Во второй половине передачи он делал предсказания. Вглядывался в черную ткань прошлого – эпизоды, ставшие камнями, пыльные останки пройденного. Созерцал сквозь радужное полотно настоящего бурление жизни, событий, которые свершались в ту секунду. Наблюдал через бледный туман грядущего, порождавший образы того, что уготовано миру, – слабые и нечеткие видения тех мест, где каждому предстояло побывать, и людей, с которыми суждено было встретиться.
Прошлое, настоящее и будущее – три времени бытия, три ипостаси вселенной – источники, из которых он черпал свои предсказания.
После этого прорицатель прославился, помощниц взял. Ах, слава, яркая звезда – трепет и красота, летящая вверх, к небесам. Одних она ослепляет и обжигает своим светом – ожоги глубокие и болезненные, а других щедро одаривает блестящим жемчугом любви и золотом счастья.
В нашей стране прорицатель был диковинкой, чем-то невероятным, неким сверхъестественным существом, наделенным большой силой. Зато за границей, в Америке и Европе, к персоне прорицателя относились не как к какому-то умопомрачительному и редкому чуду, а как к чему-то, что встречается практически на каждом шагу, банальности и серости, не заслуживавшей восторгов и дифирамбов.
И в Америке, и в Европе были свои прорицатели – уникумы от мира необъяснимого. Да, нам о них рассказывали с экранов телевизоров, но как-то вскользь – давали общие представления о них, почти без подробностей. Только говорили, что для кого-то прорицатели превращались в птиц, а кому-то предсказывали события грядущего. Грубо говоря, нам бросали кость – гладкую и белую, без кусочка мяса на ней, а ведь, как известно, скудной и пустой кости недостаточно, чтобы утолить голод.
Нас часто мало интересует то, что происходит у других, и только когда мы сами сталкиваемся с чем-то неординарным, непонятным и чуждым, то внимательно приглядываемся к этому.
Сколько прорицателей жило в Америке и Европе? Число тех, чья жизнь была подобна окну в доме, в которое всякий желающий и в любое время дня и ночи мог свободно заглянуть и увидеть всё, что творилось внутри, ограничивалось несколькими десятками. Но неизвестно, сколько тех, кто избегал всякой публичности, жил скромной, непримечательной жизнью, нисколько не выдавая себя и своих умений.
Есть ли между открытым меньшинством и закрытым большинством связи, и имелся ли между ними посредник, одновременно державший их в секрете и нет, и давал ли он людям информацию о них в чистом виде или только ее отдельные, не собираемые в целое осколки?
Или большинство, в силу своей скрытности, общается с меньшинством, которое не делает секрета из своего существования, только тогда, когда обе стороны нуждаются в подобном общении? И является ли это общение чем-то материальным, или оно похоже на нечто ментальное, метафизическое, сшитое из той же ткани, что и сны? Что если оно балансирует между тем и другим? Возможно, что такое общение сначала имеет материальную форму, потом переходит во что-то сверхъестественное – вроде предвидений или серии мысленных образов, затем приобретает облик информации и под конец перевоплощается в обычные символы, буквы, цифры, формулы.
Я вот о чём подумал: в нашей благословенной и великой стране должны жить еще прорицатели. По логике вещей – там, где один прорицатель, должны быть и еще несколько, а может, сотня. Впрочем, существует вероятность того, что в нашем обществе нет больше прорицателей – об этом говорит хотя бы тот факт, что новые прорицатели до сих пор еще не заявляли о себе, – а может быть, не пришло время для подобных открытий?
Мне это чем-то напомнило айсберг в море – гора льда одна, как и ее суть, природа и название, только какая-то часть айсберга погружена под воду – бо́льшая, а какая-то белеет над поверхностью.
…Зал Дома просвещения, казавшийся неоправданно просторным в другие дни, а теперь представлявшийся невыносимо тесным из-за огромного количества пришедших на шоу людей, утопал в паутине яркого света люстр и софитов.
Я расположился во втором ряду – идеальное место – отсюда я смогу увидеть всё, что будет делать прорицатель.
Шелковый занавес медленно поднялся, и на сцене появились три человека – две девушки – высокие блондинки с белыми, как снег, лицами, и очень худой мужчина, полностью закованный в блестящие серебристые доспехи. У него были длинные седые волосы и борода почти до пояса – это был прорицатель. Девушки – одна облаченная в двуцветный балахон, а другая в полосатой расшитой звездами робе, – с предельной бережностью держа его под руки и не выказывая никаких эмоций, осторожно подвели к микрофону, одиноко стоявшему у края сцены.
Насколько точными были его предсказания? Я слышал, что большая часть из того, что он предсказывал и говорил, сбылась с поразительной и вместе с тем пугающей точностью. Не сбылись те предсказания, которым не суждено было сбыться, хотя где-то на холсте мироздания они предполагались. Возможно, предсказанные прорицателем события сбудутся лишь спустя много-много лет, или они случатся, когда не будет на этом свете того, кому они были адресованы. Не исключено, что они уже произошли, только никто не заметил этого в силу обстоятельств, каждодневных забот и большой занятности, воплотились не в той форме, в какой все их ждали, а предстали в совершенно ином виде – но в предсказанный срок. Думается мне, что некоторые предсказания прорицателя станут реальностью тогда, когда захотят этого высшие силы. Они примут десятки разных обличий, незаметных для одних и запоминающихся для других, с единой сущностью, но многочисленными финалами.
– Задавайте вопросы, – сказал прорицатель. Его голос был низким, тяжелым и отчетливым. – О чём каждый из вас хочет знать больше всего.
– Нет, нет, нет! – вдруг запротестовали зрители. – Лучше продемонстрируй всем, как ты умеешь превращаться в птицу.
– Только это? – удивленно спросил Прорицатель. Он загадочно прищурился, и на его тонких губах проскользнула легкая ухмылка. – Разве никому из присутствующих не интересно, что ждет его в будущем?
– Нет, – хором закричали все.
Прорицатель сделал короткую паузу, обвел долгим взглядом зрителей, а потом произнес спокойно, тяжело, уверенно:
– Хорошо!
Прорицатель кивком головы дал команду девушке в балахоне. Та вынула из глубокого кармана большой атласный платок красного цвета, расшитый позолоченным узором, и аккуратно накрыла им прорицателя. В тот же миг доспехи, в которые было заковано тело прорицателя, утратив опору, с громким звоном рухнули на деревянное покрытие сцены. Из кучи блестящего металла вылетел стриж. Юркая птица молнией метнулась вверх, затем черным камнем спикировала вниз и, в полуметре от пола развернувшись, вновь взмыла к потолку и стала кружить над сценой.
Все зрители – в том числе и я – в сильнейшем потрясении и даже экстазе вскочили и восхищенно захлопали в ладоши.
Стриж опустился на платок, распластал крылья и запрокинул головку.
А что было бы, если бы все люди умели превращаться в стрижей?
Я закрыл глаза…
Если бы люди обладали такой способностью, то они разом освободились бы от своих плотских темниц – слабых и покорных воле жестокого времени – и в мгновение ока превратились в маленьких стрижей. Они бы воспарили над землей – над скорлупой обыденности и физических потребностей, над пеплом суеты и мелких житейских проблем, над костями мирских желаний – и устремились бы одной большой стаей в небо. Черными точками они отпечатались бы на белоснежных облаках, черными слезами запечатлелись бы на сияющем безупречной синевой полотне неба.
А что потом?
А потом стрижи поднялись бы еще выше и стали бы частью божественного света, света чистого и ослепительно прекрасного, ровным потоком расстилающегося над миром и мерцающей пылью оседающего в душах в сердцах живых существ.
…Одна из девушек наклонилась над птицей, бережно подняла ее и затем, не произнеся ни слова, направилась вглубь сцены. Другая девушка последовала за ней. В эту секунду занавес опустился.
Может, шоу закончилось, или это только антракт? Может, после перерыва мы увидим кульминацию шоу, где прорицатель в своем прежнем человеческом облике явится на сцену, окруженный ореолом торжественности, и гордо и непоколебимо, с победной улыбкой на губах и под всепоглощающий и заглушающий шум оваций низко поклонится всем?
Возможно, у шоу будет продолжение, или очень короткое, или довольно длинное, не исключено, что даже длиннее первой части, однако может оказаться, что после перерыва будет совсем другое представление. Может, оно растянется на целый час или займет всего пятнадцать минут, а вдруг после антракта, который, впрочем, может действительно оказаться не перерывом, а концом шоу, будет еще одно представление, подобное первому, но не с прорицателем в главной роли, а с каким-нибудь фокусником.
И вполне вероятно, что оно продлится столько же, сколько и шоу прорицателя, с таким же оборванным или, наоборот, чересчур затянутым финалом, завершающимся либо послесловием, либо началом другого представления, тянущего за собой иные мелкие или не очень выступления.
Так что же было потом?
Всё одновременно!
Я работаю в типографии. Мой кабинет – совершенно крошечное, заставленное стеллажами помещение – расположен на втором этаже, в начале длинного коридора с ровными выкрашенными в персиковый цвет стенами, полом, застеленным ковровой дорожкой и подвесным потолком со встроенными светильниками. На втором этаже кроме меня работает еще десятка полтора человек. Двери их кабинетов – всегда закрытые – находятся по обе стороны коридора – точно одна напротив другой. И только если из моего кабинета смотреть в коридор, упрешься глазами в стену.
Двери кабинетов моих сослуживцев и цветом, и замками, и номерками, по которым легко ориентироваться, похожи друг на друга, зато всё, что происходит за ними, никогда не повторяется – беседы работников, обсуждения и переговоры. Личные трагедии, взлеты и падения – сама атмосфера в тех помещениях различна – в женских коллективах она одна, в мужских – совсем иная. Пожалуй, только общая работа объединяет нас всех. Я – деталь в едином механизме, но я, в отличие от прочих работников, которые разбиты на группы и исполняют только какой-то один вид обязанностей, нахожусь не внутри механизма, а вне его. Почему так? Мои сослуживцы работают в организации с самого основания, я же пришел сюда гораздо позже – лет через пять после ее открытия. Я чужак, а они семья.
Есть кабинеты, и в каждом надо взять определенную бумагу, чтобы потом, сложив их вместе, получить нечто целесообразное и осмысленное, а затем показать директору, который оценит то, что ты принес, опытным придирчивым взглядом и после вынесет вердикт о сделанной работе. Проделывать этот путь приходится почти каждый день, почти ежечасно, причем не всегда выпадает шанс сразу взять то, за чем пришел, иногда приходится топтаться на месте или сделать два шага назад и только один вперед или в сторону.
Путь от кабинета к кабинету с массой отступлений – то по диагонали, то по зигзагообразной траектории, то поперек всякому маршруту – всё же со временем приводит к финалу – в кабинет директора. Впрочем, удлиняющаяся дорога к цели позволяет устранить все ошибки, неточности и просчеты. Вспомнить о забытом, дописать недописанное, организовать беспорядочное – это утешает.
У моего пути много начал – просьба, обстоятельства, желания, но кончается он всегда в одном и том же месте.
Я могу остановиться на полпути и пойти в обратном направлении.
Я также могу добраться до середины пути, сойти с него и пойти рядом либо воспользоваться другим путем, неважно, длинным или коротким, главное – ведущим к цели. Всё бы ничего, если бы только не тесное помещение, в котором я работаю.
На моем этаже, в двух метрах от стеклянных оклеенных разноцветными листовками, памятками, объявлениями дверей, которые настолько тяжелы, что приходится приложить усилия, чтобы открыть их, стоит продолговатый стол зеленого цвета. За ним сидит симпатичная девушка с вьющимися волосами и в очках. Она отвечает на звонки, дает общую информацию. Каких-то деталей, нюансов она никогда не касается – не потому, что не положено, а по той причине, что ее осведомленность ограниченна.
Девушку зовут Антонина. Я давно заметил, что при разговоре с другими работниками организациями тон ее голоса ровный, звучный и мягкий, в ее словах, которые она всегда произносит с каким-то изяществом, не слышно никакого акцента. Зато при беседе со мной она постоянно меняет интонацию, подчеркивает слова и фразы, будто в них скрыт только ей одной ведомый, но адресованный именно мне смысл.
Я не могу спросить у нее напрямую, почему она так делает, потому что, услышав ответ, не сумею понять, сколько в нём правды или лжи: содержит ли ее ответ лишь только одну чистейшую правду, или в нём нет ничего, кроме лжи. И будет ли эта правда оттенена ложью, или наоборот – ложь приправлена частицей правды. Маленькая ложь, обесценивающая большую правду – и крошечная правда, перечеркивающая громадную ложь. А вдруг ложь в ее словах – разумеется, после того, как подтвердится, что это так, – окажется вынужденной, потому что правда обидна и неприятна. Но что если ложь, которая таится в сказанном девушкой, – скрывает в себе, как матрешка, другую ложь, а в ней прячется еще одна ложь или истина. Впрочем, может случиться, что Антонина просто промолчит в ответ.
Рабочий день кончался, и я засобирался домой. Неожиданно ко мне в кабинет заглянул начальник и попросил задержаться. Он протянул мне толстую стопку аккуратно сложенных бланков и сказал, что необходимо проставить свою подпись на каждом из них. Причем именно сегодня, не завтра и не послезавтра: без моей подписи бланки – обычные бумажки. Завтра – день, когда их надо будет передать в вышестоящую инстанцию. Почему именно только сейчас мне передали их на подпись, почему лишь один день мне отвели для этого, и как, собственно, я успею за остаток вечера выполнить всю работу?
Конечно, тут нет ничего непреодолимого и неосуществимого – достаточно собраться с мыслями и силами, запереться в кабинете, чтобы внешний мир не тревожил, и затем полностью отдаться делу, однако такое количество бланков слегка пугало меня. Как лучше организовать работу? Можно разложить бланки на столе – скажем, по десять-пятнадцать штук – а после быстро расписаться на каждом, однако это не выход, ибо я всё равно потеряю время не только на раскладывание и подсчет бланков, но и на то, чтобы собрать их снова.
И всё же, как бы там ни было, сколько бы путей и способов я не искал, чтобы сберечь драгоценное время, у меня в любом случае и при всяком раскладе не получиться уложиться в срок. Причина по которой я не властен над временем, кроется в количестве бланков – я не могу уменьшить их число, правда, слава богу, оно и не вырастет. Есть точная цифра – не больше и не меньше, мне дали ровно столько бланков, сколько дали, и я отвечаю за них.
Я взял бланки положил их перед собой на стол. Мой начальник с довольной улыбкой хлопнул в ладоши, поблагодарил и покинул кабинет. Я принялся подписывать бланки.
Надо будет позвонить сыну и предупредить, что приду домой поздно.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.