Восемнадцать ноль восемь.
Блядь! Не смотри, говорю, на часы. Ты что – тупой? Сколько раз тебе повторять? Шагай. Давай! Ать-два левой. На кухню. Кругом! Ать-два левой. Левой!.. Левой… В комнату. Кругом! Левой! Может, ещё что-нибудь выпить? Левой, левой… «Кто там шагает правой? Левой, левой…»
Отравился Алексей Толстой. Тот, который Константинович. Но он был наркоманом. В молодости и Михаил Афанасьевич Булгаков баловался морфием. Чуть не погубило его баловство. Господь помиловал. А графа Толстого покарал. Радищев тоже отравился. Боялся остаться в живых. Сбежал. Самоубийство – что это, как не побег из жизни? Вот и мне бы убежать от боли и страданий…
Я остановился.
А лучше, подумал я, сбежать из этой квартиры. Что я, как крыса в клетке, из угла в угол мечусь? Я заперт. Вот что меня угнетает!
Эта сука сегодня уже не вернётся. А ночь в запертой квартире я не переживу.
Нет, нет, нет…
Я выбежал на балкон, глянул вниз… Высоковато… Даже не знаю…
Решайся!
Я вернулся в комнату. Дверь на балкон осталась открытой.
Восемнадцать пятнадцать.
С этой минуты мысль о прыжке не покидала меня. Страх отгонял эту мысль, но она упрямо и крепко вцепилась в меня и призывала всё новые аргументы в свою пользу.
Здесь ты как узник. А там – воля. Там тебе будет легче. Придёшь домой, а дома, как известно, и стены помогают. На ночь для сна можешь выпить бутылочку пивка… Холодненького… А если хочешь – рюмочку водочки или даже… Только обязательно чем-нибудь закусишь. Тебе нужно поесть. На улице свежо. Походишь по городу. Среди людей. Придёшь домой. Выпьешь. Посмотришь телик и уснёшь. А утром… Утром всё будет хорошо…
Я опять вышел на балкон. Снова глянул вниз…
Раз десять метался я из комнаты на балкон и обратно.
Наконец решение было принято. Окончательно. Бесповоротно.
Я прошёл на кухню. Вылил содержимое первого попавшегося флакончика в чашку, добавил воды и не задумываясь выпил. Для храбрости.
На балконе я закурил. С сигаретой в зубах, крепко держась за перила балконной лоджии, перекинул ногу…
Восемнадцать сорок шесть.
Вцепившись в перила, я стоял на шатком козырьке от дождя из листового железа. Собравшись с духом, я разжал одну руку и чуть развернулся. В очередной раз бросил взгляд вниз. Затем неумело перекрестился, выплюнул окурок и, разжав вторую руку, прыгнул…
Дуракам и пьяным везёт. Общеизвестное заблуждение. Но немногочисленные легенды о чудом спасшихся пьяных мужиках более живучи и поразительны, чем холодные статистические данные о замёрзших насмерть на улице пьянчугах.
Я лично знал мужика, с которым произошла прямо-таки невероятная история. Звали его Геннадий Иванович. Что, собственно, никакой роли не играет. Работал он на обувной фабрике начальником охраны. «Несуны» за вынос готовой продукции платили ему небольшую мзду. Кто деньгами, кто горючим. Он предпочитал коньяк. К концу недели у него в загашнике скапливалось бутылок пять-шесть, которые он и приговаривал с дружками и подчинёнными по пятницам после смены. Домой его привозили в «состоянии нестояния». Жена, само собой, была не в восторге.
Однажды зимой, в одну из таких чёрных пятниц, Геннадий Иванович явился снова пьяный вдрызг. Супруга вспылила. Раздела Геннадия Ивановича до трусов и вытолкнула его на лоджию балкона – протрезвиться. Балкон не был застеклён. На улице минус двадцать. С беззвёздного неба, кружась и вальсируя, сыпались крупные пушистые снежинки. Покорный муж Геннадий Иванович, прибитый чувством вины и жалостью к себе, к жене и вообще ко всему живому, даже не стучал в закрытую дверь. Принял экзекуцию смиренно. Как должное. Но прошло пять минут. Геннадий Иванович, мягко выражаясь, продрог, однако не протрезвел. Иначе не объяснишь, каким образом в его затуманенной голове родилась сумасшедшая мысль перелезть на балкон к соседу, у которого Иваныч рассчитывал переждать гнев супруги и согреться.
Естественно, Геннадий Иванович сорвался и полетел вниз. Гораздо стремительней пушистых снежинок. А этаж был восьмой…
Звонок в дверь. Надежда Георгиевна – жена Геннадия Ивановича – удивлённо посмотрела на часы: кто бы это мог быть в такое позднее время. Она отложила вязание в сторону и почапала открывать. А на пороге стоял совершенно мокрый Геннадий Иванович, дрожа, как лист кленовый на ветру.
И Надежда Георгиевна грохнулась в обморок. От счастья, наверное. А Геннадий Иванович целёхонек. На теле ни синячка, ни царапинки. Чудо, да и только.
Будучи убеждённым скептиком, я сомневался в правдивости этой истории, но Надежда Георгиевна полностью подтвердила слова мужа.
…Приземлился я весьма удачно. Лишь слегка ногу подвернул. Но ведь это сущие мелочи по сравнению с тем, что вполне мог и шею свернуть. Хорош бы я был. Прихожу в ганделык, прошу сто грамм водяры и бутербродик с ветчиной, а у самого шея свёрнута. А в то, что я даже мёртвым добрался бы до «наливайки» – в этом я нисколько не сомневаюсь.
Да-да-да! После падения с трёхэтажной высоты я первым делом похромал за выпивкой.
Нога болела. И я убеждал себя, что мне просто необходимо обезболивающее.
Нужно срочно принять сто грамм, говорил я себе. Первым делом убаюкать боль! Я требую этого как опытный анестезиолог. Хмурая толстая баба с мутным взглядом бесцветных глаз почти пролаяла:
– Что вам? Не спим!
– Наркомовские, пожалуйста.
– Чего-о? – протянула она утробно.
Под взглядом этих жутких глаз я начал уменьшаться.
– Водочки, сто грамм…
– Какой?
Я назвал марку. В голосе моём послышались нотки подобострастия. Она ведь здесь была главная. Я боялся, что она может мне отказать. Не налить по какой-то одной ей ведомой причине. Скажет: «Вот такой тебе болт!», ты возопишь: «Но почему?». А она в ответ: «По кочану! Следующий! Что вам? Не спим!»
Но она налила.
Я осмелел и попросил ещё бутерброд с ветчиной.
Скромный такой ужин. Для одинокого хромого путника-гурмана.
За вас, соотечественники!
Менты гнались за мной от станции «Золотые ворота» до улицы Артёма. Я бежал, не оглядываясь и не снижая высокого темпа, хотя двадцать лет курения очень скоро дали о себе знать. Прокуренные лёгкие издавали хрипловато-свистящий сип, слегка заглушаемый громким биением сердца.
Подгоняемый страхом, я бежал так быстро, что, наверное, бил все известные мировые рекорды, но у Дома художников меня всё-таки догнали. Вернее сказать, меня догнала пуля, толкнувшая меня в спину и бросившая меня на горячий от солнца асфальт…
До боли знакомый кошмар.
Я проснулся, весь мокрый от пота. Было три часа ночи. Следовательно, я поспал не более двух часов.
Я догадывался, мне уже не уснуть.
Первая мысль после пробуждения была привычной: а не сгонять ли в ночной магазинчик – купить джин-тоника, поправить здоровье. Но эту мысль я усилием воли похоронил на дне моей грязной души.
Включил свет. На глаза мне попалась записная книжка Танелюка.
Ну что ж, попробуем скоротать время чтением.
Я раскрыл блокнот на середине. Сразу выяснилось, что это скорее дневник…
Горестный привет из моего детства. Привёл Иванку на тренировку по айкидо. Неподалёку стоит мальчик лет девяти. Костлявенький, ручки тонкие… Рядом возвышается холодная сухая мать.
– Дима, я прошу тебя, иди на тренировку. Не позорь меня. Будь мужчиной. Что ты как баба? Иди, я тебе говорю! Вырастешь – хоть мужиком станешь. А не как твой папашка, царство ему небесное. Не реви, а то сейчас прибью! Иди, я сказала, тряпка!
Мальчик сдаётся, возможно, навсегда. Молодой тренер, легонько подталкивая в спину, ведёт его – плачущего – сквозь строй чужих глаз.
Скажите, есть ли в жизни позор хуже этого? Обида страшнее этой? Материнская обида…
В метро старушка оттолкнула беременную девушку, чтобы занять освободившееся место. Села, достала молитвенник, зашамкала одухотворённо…
Вышгород – городок маленький.
Недавно я снялся в рекламе лекарственного препарата «Фестал». Поэтому если слышу окрик «фестал» – оборачиваюсь.
В основном кричат малознакомые выпивохи. «Костя, когда автографы будешь раздавать?» Отвечаю фальшиво стыдливо: «Да какие автографы…» Пьяницы ржут, а я тупо улыбаюсь. Как хочется сказать: «Да идите вы на х*й со своими автографами!» Но мне ещё с ними пить, может, и не раз… Да и вообще – зачем портить отношения… Вышгород – городок маленький.
Впервые в жизни сделал запись в «Книге жалоб и предложений». Эх, жаль, разволновался. Написал: «Кассир, касса № 2. Грубое обращение с покупателями». А надо было так: «Кассирша № 2 – это ангельское создание с дьявольской душой – за глаза назвала меня лошарой лишь за то, что сметана не 2,50, как думал я, а 4,50 и ей пришлось делать возврат суммы. Возможно, я и лошара, но мне видится предвзятое отношение со стороны кассирши № 2, поскольку она неприветлива со мной уже не в первый раз. А я мужчина основательный, умный и тоже хочу любви и ласки».
По правде говоря, чувствую себя скверно. Как будто кого-то сдал.
Много пил. Уехал в Киев.
Лёня тоже пьет. Под градусом из Лёни прёт высокомерие и плохо скрываемая агрессия.
Когда он трезв – любит веселить людей и сам от души веселится. Со всего.
Исключительно с бодуна – когда ему плохо – он грустит, ему горько, и он жалеет себя и окружающих. Может, он для этого и пьёт. Чтобы потом чувствовать. Как Мармеладов у Достоевского: «Не веселья, а единой скорби ищу… Пью, ибо сугубо страдать хочу!»
Люди ездят, встречаются. А я сижу в чужой квартире. И не знаю, чем заняться. Секса не хочется. Телевизор смотреть не хочется. Интернета не хочется. Даже читать не хочется.
Пять дней не курю и не бухаю.
У Митьки Тимофеева на почве алкоголизма случился эпилептический припадок.
Страшно. В любой момент жизнь может оборваться.
Вчера в душе занимался онанизмом. Поскользнулся и чуть не убился.
А может, и хорошо бы было. Если б убился. Чтобы закончилась наконец эта не смешная комедия под названием «Жизнь».
Лёня допытывался, как я отношусь к его рассказам.
Я ответил, что в них почти никогда нет духа нашего времени.
Он ответил: «Подумаешь, дух нашего времени! Экое чудо! Я, может, дух нашего времени на дух не переношу!»
Он прав. В чём дух нашего времени? Рыночные отношения. Во всём! В культуре, в социуме и даже в бытовом сожительтве… Меня это убивает…
Прочёл сегодня у некоего Хуана Баса: «Пьяница – это духовный и физический авантюрист, искатель приключений, человек с эпическим и рефлексирующим взглядом на жизнь, мудро сочетающий гедонизм и стоицизм».
Надо же! Хуан, а всё понимает!
Дети в школу шлёпают…
Дети! В школе вас научат не всему! Вас не научат, как относиться к тому, что вы ничто. Каждый из вас будет доказывать, что он – нечто стоящее. Кто-то творчеством, кто-то подвигами, кто-то преступлениями… Но страна не заметит ни того, ни другого, ни третьего… Потому что вы – ничто.
Смерти боюсь, а жить не решаюсь.
Никуда не вписываюсь».
Я закрыл блокнот и отбросил его в сторону. Ну как тут не пить? И я поднял со дня души и воскресил мысль о ночном магазинчике и джин-тонике.
А по дороге набрал и отправил Танелюку сообщение: «Забудь о том, что я говорил. Пиши, дружище. Каждый день. Как оно есть».
Я не сомневался, что рано или поздно не совладаю с собой и обязательно припрусь к Родинке. До поры до времени мне удавалось противиться душевному порыву прийти к ней, поговорить и выяснить отношения. Что выяснять? Всё понятно и без выяснений. Но стоило мне лишь однажды превысить дневную дозу, после которой разум следовал за эмоциями, да и то не поспевал, как я оказался перед дверью её квартиры. Я удивлённо озирался по сторонам и силился вспомнить, как я здесь очутился.
Вероятно, кнопку звонка я нажал где-то за мгновение до того, как вынырнул из омута забытья.
Дверь открыл жгучий брюнет в спортивном костюме.
– Ты что, не понял? – сказал он. – Иди проспись, братан.
Вот тут бы мне извиниться, развернуться и уйти восвояси. Но вместо этого я стал нарываться.
– Твои братаны, – сказал я, с трудом ворочая языком, – в овраге лошадь доедают.
– Последний раз тебя прошу – уходи. По-хорошему.
– Это ты?… Как там тебя? Ворона, да? Позови Родинку.
Он сделал шаг вперёд, аккуратно прикрыв дверь за собой.
– Слушай, – сказал он миролюбиво, – я понимаю, ты сейчас туго соображаешь. Но попробуй меня услышать. Будет лучше, если ты пойдёшь домой.
– Будет лучше, если ты пойдёшь на…
Договорить я не успел. Резкий удар справа опрокинул меня навзничь.
Словно желая оправдать свой поступок, он тихо проговорил:
– Я тебя предупреждал.
Поднявшись на ноги, я сказал:
– Жаль, никто не предупредил твою маму, что надо предохраняться.
– Да заткнись ты, придурок!
Он размахнулся и врезал мне по зубам, на сей раз врезал «прямым». Я снова «элегантно» опустился на пол. Рот наполнился солёной кровью.
Я сплюнул кровавую густую слизь и поднялся. Открыл было рот, чтобы опять сказать какую-нибудь обидную гадость, но снова был сбит с ног очередным ударом.
Словом, нехитрая такая игра: я встаю, он бьёт – я падаю. Каждый вполне добросовестно выполнял свою задачу.
Ворона я не осуждаю. Я вёл себя настолько отвратно, что сейчас одно лишь воспоминание о себе в том состоянии вызывает во мне омерзение.
Итак, я вставал – он бил – я падал. Не знаю, как долго бы это продолжалось, если б я наконец не потерял сознание.
Помню, перед тем как отключиться, я пьяно прохрипел:
– Не запыхался, пидор?
Как он меня не убил за это? Ума не приложу.
На следующий день болела голова и ныла челюсть. Под глазом образовался фиолетовый синяк.
Пил я умеренно. С пьянством пора было закругляться. Хорош.
Снижаем скорость.
Хотелось работать. Но, во-первых, я стараюсь не писать, когда пью. Принципиально. А во-вторых, я пробовал в молодости. Бесполезно. Ничего путного из-под пера не выходило. Поэтому с удовольствием повторяю за Грибоедовым:
«Когда в делах – я от веселий прячусь.
Когда дурачиться – дурачусь.
А смешивать два эти ремесла
Есть тьма искусников – я не из их числа».
Были любители совмещать возлияния с литературой. Чарльз Буковски, например. Для работы ему просто необходимы были печатная машинка и бутылка виски. Минимум половина всех его рассказов написана под градусом. И ничего – читать можно.
Вот Эрнст Теодор Амадей Гофман – юрист по образованию и композитор по зову души – обрёл своё истинное призвание писателя и сказочника благодаря пьянству. По вечерам, после работы он шёл кутить в кабак. Ближе к полуночи навеселе приходил домой, к тихой, любящей и верной жене Михалине. Однако выпитое, разгорячив мозг, не давало уснуть, и Гофман усаживался за письменный стол, чтобы скоротать время сочинительством. В состоянии постоянного пьянства и бессонницы воображение Гофмана рисовало ему такие кошмарные истории, что ему самому становилось страшно. В таких случаях он будил жену, и Михалина – он ласково называл её Миша – садилась с вязанием рядом с ним. (Сейчас мало кого испугаешь его новеллами и сказками, скорее усыпишь, но тогда их жутковатый мистицизм пугал и завораживал.) Наутро, поспав лишь пару часов, он вновь отправлялся на службу в суд. Такой сумасшедший график жизни не смог бы вынести ни один организм. Гофмана разбил паралич. Противясь наползающей смерти, он последние месяцы жизни продолжал усиленно работать и надиктовал три великолепных рассказа. Он умер, когда ему едва исполнилось сорок шесть лет…
Вечером я нашёл в себе силы позвонить Лизе – справиться о книге.
Лиза, как я того и ожидал, меня огорчила:
– С книгой заминка. Но я всё решу.
– Что за заминка?
– Не волнуйся. Через пару дней книга выйдет.
– Значит, всё в порядке?
– Ничего не в порядке. Но я держу руку на пульсе.
– Так в чём заминка? Конкретно?
– Конкретно сказать не могу.
– Понятно, – солгал я, и мы попрощались.
Эта новость, само собой, не добавила оптимизма в моё настроение.
Потом позвонил Вася Солованов.
– Ты куда исчез?
– Да так… Забился в логово, зализываю раны…
– Пьёшь, что ли?
– Уже нет. Так… Слегонца… Потихоньку…
– А что случилось?
– Как тебе сказать… Сердечные дела дали осложнение на печень. Но уже всё! Финита, бля, комедия.
– Я чего звоню, – сказал Солованов. – Один чел хочет встретиться с тобой. У него есть идея для сценария.
– Васенька, у меня два десятка идей для сценария.
– А ещё у него шестьсот тысяч лишних денег. Он желает попробовать себя в качестве продюсера.
– Мне нравится его идея.
– Для сценария? Или о продюсерстве?
– Обе.
– Супер. Когда ты сможешь с ним встретиться?
– Когда угодно. Я свободен, как слово.
– Как слово? Какое именно? Потому что очень многие слова ещё под запретом.
– Хорошо. Я свободен… Я свободен, как слово «бухуласисица».
– Бухуласисица?
– Да, бухуласисица.
– Супер. И что же означает слово «бухуласисица»?
– Всё очень просто. Слово «бухуласисица» означает: я самое свободное слово в мире, меня нельзя запретить и нельзя использовать, потому что я дорожу своей свободой и не хочу иметь никакого смысла. Вот что означает «бухуласисица».
– Ладно, – сказал Вася, – давай я назначу встречу на четверг. На вечер четверга.
– Где?
– Я позвоню тебе в четверг утром. Скоординируемся.
– Нет вопросов.
– Всё. До созвона!
– Давай. Полине привет.
А ночью мне приснился Александр Куприн.
Он восседал за письменным столом. В тюбетейке и в разноцветном азиатском халате. Как на известной фотографии. Сузив и без того узкие калмыцкие глаза, он грозно восклицал:
– И я пил, братец мой! Да ещё как пил! На всю Россию мои попойки гремели. Но никто меня не смел упрекнуть. Ибо я написал «Поединок» и «Суламифь».
– Меня тронула только «Яма».
– Большому сильному таланту можно простить маленькие слабости.
– Маленькие слабости? Да ты погубил себя пьянством.
– Это издержки профессии. Грузчик может надорваться, сапёр – подорваться, лётчик – разбиться, ну а писатель – спиться.
– Чтобы писать – бухать не надо.
– Позвольте, братец мой, – запротестовал Александр Иванович, – иногда без этого никак. Когда нервы обнажены…
– Знаю, знаю! Нервы обнажены, психика ранимая, натура впечатлительная, ля-ля-ля, без рубля, без руля и без тормозов. Я бы тоже прятался за эту ширму, но мне за ней стыдно.
– Настоящий писатель, по мнению Ницше, пишет собственной кровью…
– И расплачивается печенью. Ясно.
Давно умерший классик грустно улыбнулся и бесследно растаял в воздухе. Словно его и не было.
Я проснулся. Выключил уставший телевизор. Сразу стало страшно. Я снова включил телевизор и закрыл глаза.
Итак, я сидел в дорогом кабаке и уже собирался уходить, как вдруг зазвонил телефон.
– Слушаю!
– Привет.
Номер высветился незнакомый, а вот голос я сразу узнал.
– Неожиданно, – буркнул я.
По телефону так легко разыгрывать полное равнодушие, ведь она не могла слышать канонаду моего сердца.
– Здравствуй, Ева.
– Как твои дела, ёжик?
– Я не ёжик. Уже давно не колюсь.
– Я тут кое-что случайно о тебе прочла. В интернете.
– Интересно.
– Почему ты не говорил о том, что ты писатель?
– Но ты ведь тоже не всё мне рассказала.
– Это разные вещи.
– Кто бы спорил.
– И сколько книг ты написал?
– Меня больше волнует, сколько я не написал.
– Я тебя умоляю!..
Какое-то время мы молча слушали дыхание друг друга. Наконец она сказала:
– Что-то не клеится у нас разговор…
– А я вообще не люблю болтать по телефону. Мне необходимо видеть глаза собеседника, его мимику…
– Нет, это было бы ещё тяжелей.
– Что с тобой?
– Ничего.
– Ну я же слышу по голосу.
– Ой, не так уж хорошо ты меня знаешь.
– Я знаю тебя достаточно.
Мы снова замолчали. Словно выдохлись. И отдыхали, набираясь сил.
Было слышно, что она закурила. Сунул и я сигарету в рот.
– Мне нужно кое в чём признаться, – сказала она.
Прикурил, глубоко затянулся…
– Говори, я слушаю.
– Когда ты ушёл, я узнала…
– Что?
– Узнала, что я беременна.
Я замер. Она продолжала:
– Конечно, я растерялась… Я не знала, что делать… То есть как бы… Ты всё прекрасно знаешь о таких вещах, ты знаешь наперёд, что это может случиться, но всё равно это всегда неожиданно. А когда случается… Ты вроде точно знал, что будешь делать, если что. Но непонятно откуда – как нахлынет сомнение. А ведь малейшее колебание приводит к страху… Прости, я говорю так путано. Сумбур в голове. Женщина всегда стоит перед выбором. Выбор – это наш крест. Надо уметь делать выбор. Что надеть? С кем идти? Улыбнуться или отшить? Обидеться или сделать вид, что всё в порядке? Давать – не давать? Выходить замуж или нет? По любви или по расчёту? А что приготовить на ужин? Тяжкий крест… Главное – научиться выбирать и – что сложнее всего – уметь следовать своему выбору, а не метаться туда-сюда, как…
Она умолкла, и я спросил:
– Ты сделала… выбор?
– Да, сделала. Вчера утром. Прости.
Я вдавил окурок в пепельницу.
– Ну и… как ты? – спросил я.
– Хреново, – ответила она.
– Ну, ты… держись.
– Это всё?
– В смысле?
– Всё, что ты можешь мне сказать?
– Ева, нам больше не о чем говорить. Ты сделала свой выбор.
– А если я жалею об этом?
– Значит, ты совершила ошибку. Или нет. Это уже не имеет значения.
– Ты любишь меня?
– Перестань.
– Извини.
– Ну и ты меня.
– Тогда – пока?
– Пока.
«Вот и весь разговор».
Я спрятал телефон в карман. Но тут же вытащил обратно и отключил его совсем, чтоб никто сегодня мне не дозвонился.
Окликнул официантку. Она поспешила ко мне с вопросом:
– Вас рассчитать?
– Да, но прежде принесите ещё сто пятьдесят «Финляндии».
А потом я познакомился с одним забавным стариком.
Знаете, о чём я подумал? Толстые старики – это такая редкость. Серьёзно. Не часто можно увидеть толстую старуху, но толстого старика – ещё реже. Старость обычно мужчин сушит.
Ладно, не суть важно.
Итак, я познакомился с одним забавным толстым стариком. Хотя вернее будет сказать, он со мной познакомился.
Сидел я за столиком в угрюмом одиночестве. Тупо пил водку, запивая томатным соком. Курил и слушал музыку. Исподлобья наблюдал за людьми.
И тут подваливает эта туша и без разрешения усаживается напротив. Я это вижу краем глаза. Я перевожу неповоротливый, утяжелённый алкоголем взгляд на дерзнувшего нарушить моё символическое уединение.
Толстый. Лысый. С венчиком растрёпанных седых волос. Лет семьдесят. В тёмно-синем костюме. При галстуке. Лицо в бисеринках пота. Рубашка под галстуком тоже мокрая.
Он говорит:
– Позвольте представиться. Грубич. Валентин Борисович.
Голос у него был мягким. А ещё Валентин Борисович малость шепелявил.
– Я ведь вас знаю, – сказал он. – Вы Курилко!
– Ну и что?
Я был, мягко выражаясь, не в настроении общаться. Но Валентин Борисович не придавал моему настроению никакого значения. Его явно что-то переполняло, он был охвачен нешуточным волнением.
– Мы ведь с вами в некотором смысле коллеги.
– Да?
– Нет, я доктор. Сейчас на заслуженном отдыхе. Времени свободного, можете себе представить, очень много. Однако мириться с этим – не в моих правилах. Я не терплю безделья. Вот хочу написать книгу. Собираю материал.
– Ну и?
– Позвольте поинтересоваться. Кто-нибудь умирал у вас на руках?
Я кивнул:
– Мать. И ещё один товарищ… Давно…
– Превосходно! А какими были их последние слова?
Глаза его сверкали жадным блеском. Как у голодного кота при виде раненой птицы.
Я спросил, не скрывая раздражения:
– А вам какое дело?
– Видите ли, именно об этом моя книга. Её рабочее название – «Последние слова». Но это слишком сухо. Требуется что-нибудь поэтическое.
– Последние слова?
– Согласитесь, это интересно. Что произносит человек перед лицом смерти? О чём думает? Какие слова говорит? Каждый человек, уже осознавая, что умрёт, реагирует по-разному. Вот, скажем, люди знаменитые и почитаемые нами. Не всегда великий человек говорит что-то, соответствующее его положению и величию.
Валентин Борисович похлопал себя по груди и вытянул из кармана пиджака пухлую записную книжку.
– Вот извольте, – сказал он. – Последнее слово Наполеона было «Жозефина».
– Красиво…
– Лермонтов во время дуэли крикнул:
«Я не буду стрелять в этого дурака!»
Раздался выстрел Мартынова. Лермонтов упал. Секунданты бросились к нему. Его последним словом было «больно».
– Слово «больно» кто-то ещё из великих сказал перед смертью…
– Последние слова Дилана Томаса: «Только что выпил восемнадцать порций скотча. Думаю, это рекорд… Это всё, что я сделал выдающегося, прожив тридцать девять лет».
– М-да…
– Юджин О’Нил: «Родился в номере гостиницы и – чёрт меня подери! – в номере гостиницы и умер». Сколько невыносимой грусти! Сколько скорби в этих простых словах. Одна-единственная фраза… Понимаете, одна фраза, а в ней вся жизнь! Это шедевр. Согласитесь.
– Да, согласен.
Он пролистнул несколько страниц.
– Наверняка вы всё это знаете. Цезарь, Антоний, Нерон… Общеизвестно… Папа Римский… Климент Второй… Нет, сейчас… «Я вижу Бога!» Какого? Дальше! Лорд Байрон: «А теперь я усну.
Спокойной ночи». Хотя некоторые авторы утверждают, что его последнее слово, как и у Гарибальди, было «мама». Представляете, жизнь как бы сделала круг. Первое и последнее слово – «мама».
– Иисус сказал: «Свершилось».
– Знаю. Ибсен, пролежав несколько лет в параличе, привстал и сказал: «Напротив!» И умер. Что привиделось ему перед смертью? Кому он возражал? Михаил Зощенко: «Оставьте меня в покое». Думаю, это желание владело им последние лет двадцать – чтобы его оставили в покое. Дальше! Тютчев: «Я исчезаю! Исчезаю!» Франсуа Рабле: «Иду искать великое «может быть». Уолт Уитмен: «Поднимите меня, я хочу срать». Какая разительная… э… разница!
– Лично мне импонирует остроумие Оскара Уайльда, который, даже умирая, оставался ироничным. Он сказал: «Эти обои меня доконают, кому-то из нас следует исчезнуть».
– О! А сколько достоинства в словах Михаила Романова, который снял сапоги и отдал своим палачам: «Пользуйтесь, ребята, всё-таки царские».
Валентин Борисович задумался, не моргая уставившись в записную книжку.
– Давайте выпьем, – предложил я.
Он встрепенулся:
– Это чьи слова?
– Это мои слова. Я предлагаю вам выпить.
– Нет, – отказался он, – угостите лучше сигареткой.
Я протянул ему пачку. Он выудил сигарету и поблагодарил.
– Вынужден вас огорчить, – сказал я. – Книга, для которой вы собираете материал, уже составлена. Называется «Предсмертные слова знаменитых людей».
Валентин Борисович скривился, словно почувствовал острый привкус изжоги.
– Она составлена бездарно. Автор не имеет собственного стиля. И полное отсутствие своего мнения и трактовки. Он ужасно косноязычен. В его передаче последних минут нет духа времени и обстановки. Ведь иногда достаточно пяти-шести предложений. Но точных, выверенных… Иногда с комментариями, иногда без всяких комментариев.
– Понимаю.
– Но главное не это! Я собираю предсмертные слова не только знаменитых людей, но и простых обычных граждан. Ведь я в своё время семь лет работал бригадиром «Скорой помощи». У меня зафиксировано столько интересных случаев. Конечно, большинство людей хотело бы умереть красиво. Но увы, следует признать, что смерть чаще всего неприглядна и мучительна. И люди уже не думают о том, как выглядят, и последние слова, естественно, не продумывают. Одна женщина выбросилась с девятого этажа, однако смерть наступила далеко не сразу. Она стонала и мучилась. А когда мы приехали, выдавила из себя: «Где же вы, суки, ездили? Добейте меня». Зато наверху, в её комнате, лежало длинное красивое прощальное письмо. Со стихами… Да… Другой по дороге в больницу метался в бреду и упрямо повторял: «Мама, можно я побуду дома?… Мама, можно?» Это очень похоже на слова умирающего О’Генри. Он схватил за руку друга, дежурившего у его постели, и пробормотал: «Чарли, мне страшно в темноте идти домой».
– Перед смертью мама попросила: «Принеси мне, пожалуйста, водки».
Валентин Борисович с благодарностью посмотрел на меня:
– Вы позволите, я запишу?
– А мой друг… Саша Жидков… Рыжий такой, весельчак… Анекдоты коллекционировал. Как-то на дискотеке в общаге наша компания сцепилась с другой. Началась драка. И Сашку пырнули ножом. «Скорой» тоже долго не было. Он спросил меня: «Неужели я умру?» Ну а потом… зубами так заскрежетал и выдохнул: «Блядь, как обидно…»
– Сколько ему было лет?
– Девятнадцать. Он был на год меня младше.
– Интересно, какими будут наши последние слова…
– Лично я с последним словом определился.
Полное лицо Валентина Борисовича вытянулось удивлённой гримасой.
– Вы шутите?
– Нисколько. Приложу все усилия, чтобы моим последним словом было «бухуласисица». Ваше здоровье!
Весь четверг и всю пятницу я беспробудно пил. Лишь дважды прерывался и покидал дом, чтобы сходить в магазин и затариться водкой. Я ничего не ел. Я только пил.
Пил, пил. Потом отключался. Потом приходил в себя и снова пил.
Кто-то пару раз звонил в дверь.
Если это происходило вечером, я выключал свет и телевизор и пил в «тёмной тишине».
Теперь я почти уверен, всё это было своеобразной попыткой самоубийства. Но о самой смерти я не думал. И о жизни не думал. Мысли были просты, убоги и… неуловимы… Точнее, не окончены.
Я думал: «Вот хорошо бы сейчас…» Мысль обрывалась. Начало есть, конец отсутствует. «Вот хорошо бы сейчас…» А за ней следовала мысль: «Когда-нибудь я обязательно…» А следом: «Впредь никогда…» Я назвал их «мысли-инвалиды»…
Водка утратила горечь. Я пил её, как воду. Водка пожгла мне слизистую оболочку ротовой полости, на нёбе и языке образовались гнойные язвочки. Могу себе представить, что творилось в желудке. Там всё пекло огнём. А я продолжал безрезультатно тушить его следующей порцией спиртного.
Один раз среди всего этого царства отчаянья и тьмы наступило временное просветление. Я осознал, что балансирую между смертью и белой горячкой. Одно исключало другое, но я не хотел ни того, ни другого.
Словно я канатоходец. Под стопами вибрирует тонкий трос… Я иду по тросу и молю бедного Бога: «Не дай мне сорваться вниз, Господи… Ни вправо, ни влево… Поддержи меня, Господи… Дай мне дойти…»
От напряжения стонут все мышцы, подло хихикают нервы и плачет морщинистое сердце, уже полумёртвое…
Публика в голодном ожидании следит за каждым моим движением…
Десятки раз я проходил этот путь, и с каждым разом мне становится все тяжелей.
Силы покинули меня. Надежда испарилась. Любовь растаяла. Осталась лишь вера.
Господи, не покидай меня…
В ночь с пятницы на субботу я узрел сидящего в кресле Сатану.
Выглядел он как обычный человек. Был похож на Льва Троцкого, только без пенсне. Но я точно знал – это Сатана.
– Жаль мне тебя, Лёня.
– Вот сразу – унижать!
– Растерял ты себя…
– Чего тебе надо?
– Растерял ты себя… Растеряха…
– Водки хочешь?
– Не пью.
– Врёшь.
– Естественно.
– Так что – водки?
– С удовольствием.
Я привстал с дивана, взял початую бутылку водки и, размахнувшись, запустил ею в Сатану.
И всё покрылось мраком.
…Дальнейшее я могу рассказать исключительно с чужих слов.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.