Это случилось в то время, когда я работал младшим научным сотрудником в Академии наук.
Попал я в научные сотрудники, в общем-то, случайно. После университета меня отправили по распределению работать учителем в Логойский район.
– Физруком пойдешь? – спросил заведующий роно, изучив мои документы.
– Конечно, – сказал я.
Я был филологом, но не сомневался, что физрук из меня будет не хуже, чем учитель русского языка.
– Там тебе часы и по литературе дадут, – успокоил заведующий.
Я пожал плечами. В школе меня устраивали все должности, кроме, пожалуй, директорской. Командовать я не любил никогда.
И вот после года работы в школе я приехал в Минск прогуляться. Все-таки меня тянуло в город, в котором прошли студенческие годы. Да и девушки там остались не самые худшие. Правда, вдруг выяснилось, что им было далеко до старшеклассниц из моей школы.
И на Ленинском проспекте в Минске я встретил своего однокурсника Валеру.
– У нас объявили конкурс на младшего научного сотрудника в сектор современного белорусского языка, – сказал Валера. – Не хочешь подать документы?
– Но я ведь русист, – хмыкнул я.
– Зато в штанах, – тоже хмыкнул Валера. – Парни в языкознании нужны не меньше, чем физруки в школе.
Я подал документы и неожиданно прошел по конкурсу.
– А из школы вас отпустят? – спросил директор института. – Вам ведь три года надо отработать по направлению.
– Два, – поправил я его. – Попытаюсь договориться в роно.
– В академию? – поморщился заведующий, мельком взглянув на письмо, которое я привез из института. – И что ты там забыл? Какая у них зарплата?
– Рублей сто, – сказал я.
– А здесь двести. Подумай.
– Да уж подумал, – крякнул я.
– Не приехал бы дипломированный физрук, ни за что не отпустил бы, – вздохнул заведующий. – А так поезжай.
И он что-то нацарапал ручкой на письме.
– Жалеть будешь, – сказал он мне вдогонку.
Однако о содеянном я пожалел лет через двадцать, не раньше.
Заведующим моим сектором был Петр Васильевич Ващило. Мы работали над словарем Якуба Коласа. А Колас, или дядька Якуб, во-первых, был народным поэтом Белоруссии, а во-вторых, вице-президентом Академии наук, иными словами – «наше все».
Группа научных сотрудников, корпевшая над словарем, сидела в мемориальном кабинете Якуба Коласа. Он был настолько велик, что легко помещались не только рабочий стол и два черных кожаных кресла классика, но и полдесятка наших столов.
О сотрудниках нужно сказать отдельно. Это был лучший из цветников, в которых мне доводилось когда-либо бывать. Он состоял из полутора десятка хорошеньких девиц от двадцати до тридцати лет, разных размеров и масти. Высокие, маленькие, худенькие и не очень блондинки и брюнетки расписывали карточки из собрания сочинений классика. Кто-то из них уходил в декрет, другие выходили из него, эта сдавала сессию, та ее заваливала, – происходил непрерывный оборот девиц в секторе, похожий на кругооборот воды в природе. Пяти столов на них всех вполне хватало.
Я был здесь единственным парнем, и Петр Васильевич назначил меня старшим.
– Неформально, конечно, – сказал он.
Я пожал плечами.
Все мы получали одинаковую зарплату, и кто из нас старше, а кто младше, не имело значения.
Сам Петр Васильевич был действительным членом Академии наук, академиком-секретарем отделения общественных наук, ну и заведующим сектором. Его зарплата, как поговаривали, уходила далеко за тысячу.
– Девчата не обижают? – спросил Петр Васильевич.
Я снова пожал плечами. Все окружающие меня розы были с шипами, но разве шипов боятся в этом возрасте?
– Пойдем, выйдем, – кивнул на дверь Петр Васильевич.
Я понял, что сам он своего цветника побаивается.
– Значит, так, – сказал Петр Васильевич, – я квартиру получил.
Я с некоторым удивлением посмотрел на него. О том, что Ващило получил квартиру в элитном доме, который в Минске называли «долларом», знали не только сотрудники Академии, но и вся интеллигенция города. Новость живо обсуждали в редакциях, издательствах, институтах и прочих богоугодных заведениях.
– Нужно библиотеку перевезти, – продолжил свою мысль Петр Васильевич.
Вот здесь я вздохнул с облегчением. Библиотека в доме академика была главной ценностью, если не единственной.
– Кого взять с собой? – спросил я.
– Валеру и еще кого-нибудь, на твое усмотрение.
Его взгляд из-за очков с толстыми линзами показался мне не только растерянным, но и испуганным.
«Тяжело быть академиком, – посочувствовал я ему, – то ли дело – младшим научным сотрудником».
После работы я предполагал прильнуть губами к чарующим извивам лепестков одной из роз, аромат которой просачивался из-под двери в коридор. Петр Васильевич, похоже, его не улавливал.
– В два часа подъедет академический «РАФ», – сказал он. – Втроем, думаю, справитесь.
«А вдруг до ночи застрянем?» – с тревогой подумал я.
Мне не хотелось отменять свидание. Тем более аромат, проникающий из-под двери, стал намного сильнее.
С собой я взял Валеру и Павла. Валера, как уже говорилось, мой однокурсник, а Павел симпатизировал Татьяне, одной из сотрудниц нашего сектора. Она была рослая, статная, с пышным бюстом. Я бы и сам ей симпатизировал, если бы мне не нравилась Лариса, ее подруга.
Итак, ровно в два часа мы сели в «РАФ» и поехали на старую квартиру Петра Васильевича.
Хозяин уже был там.
– Я буду работать в кабинете, а вы здесь, в библиотеке, – распорядился он. – Доставайте книги из шкафов и связывайте в стопки. Я и халаты для вас приготовил.
Мы облачились в темно-синие халаты и стали похожи на приказчиков из старых фильмов. Особенно шли к халату усы Павла.
– Интересно, в каком магазине он их взял? – спросил Валера.
– Наверное, в гастрономе на проспекте, – сказал я.
Я не стал говорить, что именно в этом гастрономе мы с Петром Васильевичем затаривались вином. Академик выносил ящики из подсобки, я грузил их в «Волгу». Петр Васильевич ездил на двадцать первой, с оленем на капоте. А пил, кстати, портвейн «Три семерки».
– А здесь работы до ночи, – оглядел шкафы с книгами Павел.
Усы его уныло обвисли.
– Шпагат есть? – спросил Валера.
– Есть, – сказал из кабинета Петр Васильевич, – лежит на подоконнике.
– Хватит, – взял в руки толстый рулон шпагата Валера. – Ну, начинаем.
Я стал доставать книги из шкафа. Валера и Павел укладывали их в стопки и обвязывали шпагатом. Работа была нудная, но деваться некуда. Академик без книг – что бутылка без водки. Этот афоризм показался мне свежим, но я не стал им делиться с товарищами. Все-таки они работают в других секторах, могут не понять.
Я вынул из стеллажа очередную партию книг – и замер. В глубине стояла бутылка. Я взял ее в руки. Плоская, емкость двести пятьдесят граммов, початая.
– Что это? – подошел ко мне Павел.
– Коньяк.
– Чей? – Валера тоже оказался рядом.
– Армянский, – сказал я.
– Сколько звездочек?
– Четыре.
– А в ней не меньше двухсот грамм, – взял из моих рук бутылку Павел. – Всего глоток отпил.
– Кто? – уставились мы на Павла.
– Ну, кто… – смешался Павел. – Тот, кто купил.
– Плоскую бутылку в книгах спрятать легко, – согласился Валера. – Кому придет в голову в шкафу искать?
– А почему не допил? – спросил я.
– Отвлекся, – пожал крутыми плечами Валера.
В университете он занимался штангой.
– Или уже был пьяный, – кивнул Павел. – Я сам часто забываю.
Он замолчал.
– Ну, иди, – распорядился Валера. – Это твой шеф, а не наш.
Я взял бутылку и направился в кабинет.
– Петр Васильевич, мы бутылочку нашли, – остановился я на пороге.
– Какую бутылочку? – поднял голову академик.
– Коньяка, – сказал я.
– Где?
– В книгах.
– В каких… – Петр Васильевич замолчал.
– Вот, – я попытался поставить бутылку на стол.
– Не надо! – отодвинулся вместе со стулом от стола академик. – Сейчас жена придет. Выпейте сами. Если нужна закуска, возьмите на кухне.
– Не надо! – теперь уже я шарахнулся от стола.
Коньяк от прочих напитков отличался тем, что его можно не закусывать. А у Павла всегда в кармане плитка шоколада, Татьяна приучила.
Мы по-братски разделили содержимое бутылки и с удвоенной энергией принялись за работу.
– Еще одна! – удивился я, доставая из стеллажа чекушку водки.
– Все, что найдете, ваше, – донеслось из кабинета академика. – Главное, чтоб хозяйка не увидела.
Мы переглянулись, и Павел на цыпочках отправился на кухню за стаканом и сыром.
Работа в буквальном смысле слова закипела, и я уже не вспоминал о предстоящем свидании.
– Я тоже в кино с Танькой собирался, – ухмыльнулся Павел. – Но какое тут кино…
Мы перестали удивляться находкам. А их, надо сказать, было немало.
– О, виски! – присмотрелся к этикетке Валера. – Ты пил виски?
– Нет, – сказал я.
– А я пил, – похвастался Павел. – В Варшаве на конференции.
«Ишь, как усы встопорщились, – подумал я. – Интересно, Таньке он нравится из-за усов или чего-то другого?»
– Не твое дело, – сказал Павел. – Виски, вообще-то, пьют с содовой.
– В морозилке есть лед, – послышалось из кабинета. – Лед лучше содовой.
Пришла хозяйка, Любовь Ивановна. Она больше была похожа на сельскую учительницу, чем жену академика. Причем учительницу немолодую. Но у белорусского академика жена и должна быть учительницей на пенсии.
– Может, по стаканчику вина выпьете? – предложила Любовь Ивановна. – За такую работу не грех.
– Нет! – хором отказались мы.
Стопки с книгами занимали уже почти всю квартиру, и то, что мы спотыкались о них, не казалось странным.
– Я уезжаю на новую квартиру, – заглянула в дверь Любовь Ивановна. – Захотите перекусить, еда на кухне.
Она ушла.
Через минуту на пороге появился Петр Васильевич.
– Много осталось? – спросил он.
– Бутылок или книг? – уточнил Павел.
Его гусарский вид мне не понравился. Петру Васильевичу, видимо, тоже.
– Книг, – сказал он. – Пустую посуду где прячете?
– Вон в том углу, – показал Павел.
– Будете уходить, заберите с собой.
– Конечно, – сказал я.
Академик исчез.
К полуночи мы закончили работу. Я оглядел комнату. Из-за пустых стеллажей она походила на разграбленную пещеру Али-Бабы.
– Н-ничего не осталось? – спросил Павел.
Язык у него заплетался. Валера выглядел еще хуже – он вообще не мог говорить. Мне это было понятно. Штангисты, пусть и бывшие, плохо переносят алкоголь.
– Ничего, – сказал я.
Я не стал говорить, что оставил на подоконнике нетронутую чекушку водки.
– Слушай, у всех академиков такие библиотеки или только у нашего? – уже на улице спросил у меня Павел.
– Наш академик-секретарь, – твердо сказал я. – Остальным до него пахать и пахать.
Валера что-то промычал. Я понял, что он согласен со мной.
Мы разошлись в разные стороны: Валера под бок к жене, Павел к себе в общежитие, я на съемную квартиру.
Дом академика вместе с библиотекой погрузился в глубокую осеннюю ночь.
Наутро каждый из нас обнаружил в кармане червонец, и как он туда попал, не могли объяснить ни Валера, ни Павел, ни я.
Сезам, пусть и разграбленный, продолжал являть чудеса.
– Алесь! – услышал я.
Я поднял голову. Над парапетом, отделяющим литфондовский пляж от набережной, торчали головы Ларчикова и Буева.
– Не пора ли пить партейное? – осведомился Саша Ларчиков.
Я посмотрел на часы. Полдень. Именно в это время мы отправлялись к бочке. В Коктебеле портвейн наливали из бочки из-под кваса, стоящей возле столовой у маяка.
– Может, лучше сухого? – спросил я, поднимаясь.
Сухое вино наливали из автоматов у пансионата «Голубой залив», это в противоположной стороне.
– Как ты можешь партейное променять на сухое? – укоризненно покачал головой Ларчиков.
– Эти и родину могут продать, – поддакнул Буев.
Виктор был начинающим писателем, которому еще недоступен полноценный отдых в Доме творчества, и он не упускал случая, чтобы не проехаться по моему адресу. Сам он с Ларчиковым жил в каком-то сарайчике. Но я этих комариных укусов не замечал. В этом году меня приняли в Союз писателей, и я отдыхал в Доме наравне с классиками.
– Сухое стоит десять копеек стакан, – сказал я.
– И тебе жалко лишнего гривенника? – поразился Ларчиков.
Мы с ним работали редакторами на Белорусском телевидении и могли позволить себе любые шуточки.
– Вот Битов не пьет портвейн, – кивнул я в сторону парочки, удалявшейся по направлению к автостанции.
– За коньяком пошли, – сказал Буев.
– А ты не завидуй, – одернул его Ларчиков. – Сначала в Союз вступи.
– У меня книжка в плане издательства стоит, – пробурчал Буев.
– Стихов? – уточнил я.
– А хоть бы и стихов! – покрылся пятнами начинающий автор. – Книжку рассказов издал – и уже гений.
– Прозаикам тоже завидовать не надо, – положил ему руку не плечо Саша. – Мы, может быть, бедные, зато не жадные. Сейчас скинемся по гривеннику и возьмем тебе стакашек партейного.
– Не буду! – сбросил его руку с плеча Буев.
Я надел рубашку и присоединился к парочке. Теперь у нас была полноценная троица – Трус, Балбес и Бывалый. Я хоть и самый мелкий в компании, но по статусу тянул на Бывалого. А Буев как был трус, так и останется.
– Сам дурак, – сказал Буев.
Он не знал, о чем я думаю, но догадывался.
Мы подошли к бочке и взяли по стакану портвейна.
– Хороший, – понюхал напиток Ларчиков. – Дуся, когда наливали?
– Для вас, алкоголиков, каждое утро новую бочку привозим, – сказала продавщица.
Была она толстая и добрая, но в долг наливала только местным.
– Мы писатели, а не алкоголики, – сказал Буев.
Дуся недоверчиво посмотрела на него, однако спорить не стала.
– Жалко, что его не Евгением назвали, – сказал я Ларчикову.
– А что такое?
Александр сделал хороший глоток.
– Тогда бы он подписывался просто: «Е. Буев», – объяснил я. – И точку после «е» не ставил бы.
– Нальешь стакан, – внимательно просмотрел на меня Буев, – расскажу, как я стал Буевым.
Я сходил к бочке и принес три полных стакана.
– Как только мне исполнилось шестнадцать, – стал рассказывать Буев, – я купил в магазине бутылку водки и пошел в паспортный стол. Там дядя Коля работал.
– Родственник? – догадался Ларчиков.
– Дальний. И он мне исправил «з» на «б».
– Да ну? – удивился я.
На самом деле меня интересовало, как это шестнадцатилетнему сопляку продали бутылку водки. У нас в Новогрудке это было исключено.
– В нашем поселке всем продавали, – пожал плечами Буев.
– В каком поселке? – спросил Ларчиков.
– На Урале, – не стал вдаваться в подробности Виктор. – И вместо Зуева я стал Буевым.
– Теперь тебе надо снова покупать бутылку водки и Виктора менять на Евгения, – сказал я. – Если уж становиться писателем, то настоящим. Как Бунин.
– Бунин в своем имени после «и» всегда добавлял «в», – проявил странную для редактора молодежных программ осведомленность Ларчиков.
– Действительно, – повертел в руке пустой стакан Буев. – Я как-то не подумал.
– О Бунине или о себе? – спросил я.
– Зачем ему о Бунине думать? – тоже заглянул в свой стакан Ларчиков. – Добавлять будем?
– Я пошел на обед, – сказал я. – Надо было все-таки сухеньким ограничиться.
– После обеда поспишь часок, и все пройдет, – успокоил меня Ларчиков.
– После обеда я собирался на Карадаг.
Мы все уставились на профиль Волошина на Карадаге. По обыкновению, он смотрел в небо и размышлял о вечном. Не то, что мы, твари земные.
– Поехали завтра в Новый Свет, – предложил Буев.
Как всякий начинающий автор, он, во-первых, был туп, а во-вторых, громогласен. На нас оглянулись все пьяницы, толпившиеся у бочки.
– Там шампанское, – понизил голос Буев. – Говорят, хорошее.
Пьяницы снова загалдели. Шампанское их не интересовало.
– Ты был в Новом Свете? – посмотрел на меня Ларчиков.
– Нет, – сказал я.
– И я нет. А на чем мы туда поедем?
– На автобусе! – снова стал громогласен Буев. – Отправляется в десять двадцать. Как раз успеешь позавтракать.
Он еще раз дал мне понять, насколько я отличаюсь от простых смертных. В худшую сторону, разумеется.
– А поехали! – сказал Ларчиков. – Здесь даже девицы уже надоели.
Девицы на коктебельском пляже мне нравились, но возражать я не стал. Чай, и в Новом Свете живут люди.
– Чем кормили? – спросил Буев, когда мы на следующий день встретились у автостанции.
– Кашей, – отозвался я. – И рыбой.
– С картошкой? – уточнил Виктор.
– Конечно.
Буев каждый день спрашивал меня о блюдах, которые подавали в столовой Дома творчества. Вероятно, таким образом он приуготовлял себя к жизни, которая наступит после того, когда его примут в Союз писателей. Меня же вот приняли.
– В этот автобус мы не влезем, – сказал я, наблюдая, как двое крепких мужичков через заднюю дверь утрамбовывали пассажиров, в основном теток с кошелками. Передняя дверь уже была закрыта.
– Еще как влезем! – заржал Буев. – Первым лезешь ты, вторым я, последним Сашка, он самый здоровый.
И мы каким-то образом действительно втиснулись в салон ЛАЗа.
«На кой ляд сдался мне этот Новый Свет? – подумал я, ощущая, как чья-то сумка пытается выдавить из меня завтрак. – Лежал бы себе на пляже, флиртовал с Зинкой».
Зинка отдыхала в «Голубом заливе», но загорать приходила на литфондовский пляж. Вероятно, она, как и Буев, приуготовляла себя к какой-то другой жизни. Я делал вид, что не подозреваю об этом. Зинка была симпатичная, правда, чуть перезревшая хохлушка из Мелитополя. Писателей она видела впервые в жизни, но нисколько их не боялась. Тем более, таких мелких, как я.
Через пару километров пассажиры в автобусе утряслись и расположились, как шпроты в банке, строго бочками друг к другу. Кошелки и сумки тоже распихались под сиденьями.
– Ну вот, – пропыхтел мне в ухо Буев, – а ты, дурочка, боялась.
Определенно, они с Зинкой одной породы.
На въезде в Новый Свет автобус тормознули какие-то граждане с повязками дружинников на руках.
– Пассажирский сбор за въезд на территорию заповедника! – объявил дядька с усами, вероятно, старший у них. – По сорок копеек с носа!
– Это за что ж такие деньжищи?! – взвилась тетка, массировавшая меня своей сумкой. – Я, может, вообще местная!
– Предъявишь паспорт – проедешь за просто так, – хладнокровно парировал усатый.
Паспорта, конечно, у тетки не было. После долгих препирательств пассажиры скинулись по сорок копеек и отдали мзду бандитам в личине дружинников.
«Дело пятигорского Провала бессмертно, – подумал я. – Но там Остап брал все-таки по десять копеек с носа».
Автобус газанул, и мы въехали в Новый Свет.
– А что это он такой задрипанный? – спросил Буев, вертя головой. – Коктебель намного приличнее.
– На самом деле он Планерское, а не Коктебель, – поправил Буева Ларчиков.
Иногда эрудиция коллеги по редакторскому цеху меня поражала. Причем чаще всего она проявлялась в областях, далеких от голубого экрана.
– А почему все говорят – Коктебель? – покосился на него Буев.
– Потому что неучи, – ответствовал Ларчиков. – Вот мы с Алесем не говорим.
Я промолчал.
Поселок действительно производил жалкое впечатление. Но большевики не только винокурню императора довели до ручки. У них и блестящий Петербург стал ободранным Ленинградом. Одна «Аврора» всегда надраена.
– Не горюй, – похлопал меня по плечу Ларчиков, – может быть, все еще наладится.
По косвенным признакам мы определили дорогу к пляжу и отправились по ней. Пляж – он всюду пляж, даже в Новом Свете.
Солнце уже стояло в зените, и народу на пляже было немного.
– В Коктебеле мы бы давно партейное пили, – сказал я, располагаясь под каменной стеной. – Вы как хотите, а я в тенечке.
– Мы тоже в тенечке, – сказал Буев, подползая ко мне.
– В Новом Свете надо пить шампанское, – нравоучительно сказал Ларчиков.
– Где ж его взять?
Я посмотрел по сторонам. Несколько толстых теток, неподвижно лежащих под палящим солнцем. Парочка девиц, одна бронзовая, другая белая. Сразу видно, кто здесь хозяйка, а кто гостья. Но ларька нет ни в этом конце пляжа, ни в том.
– Пойду, девиц поспрашиваю, – сказал Буев. – Чур, моя местная.
– Бери обеих, – махнул рукой Ларчиков.
Он и в Коктебеле жаловался, что девицы ему обрыдли. С чего бы это?
Я и Ларчиков пошли плавать, Буев отправился охмурять девиц. К своим вещам мы вернулись почти одновременно.
– Мою зовут Томкой, – доложил Буев, – а сеструха приехала из Кирова. Сама рыжая, а по фамилии Смертина.
– Как-как? – поразился Ларчиков.
– Ей-богу, не вру! – приложил руку к груди Буев. – Томка сказала.
– И Томка Смертина?
– Томка, вроде, другая, – посмотрел на девиц Виктор. – Она и не похожа.
– Ты же сказал – сестры.
– Двоюродные.
Было видно, что Буев сочинял на ходу. Но какая разница, сестры они или нет. Рыженькая, несмотря на синюшную белизну тела, мне нравилась. Фигура и вовсе хороша.
– А мы Смертину писателю отдадим, – хохотнул Буев. – Пусть изучает.
– Не любишь ты людей, – покачал головой Ларчиков.
Я набросил на голову рубашку и сделал вид, что дремлю. В Крыму даже в такой дыре, как Новый Свет, хорошо. Мерно плещет волна. Слегка поддувает ветерок. На коже, оставляя белые пятнышки, высыхает морская вода.
– Мужики! – вдруг откуда-то сверху послышался хриплый голос. – Шампанского не хотите?
Мы как по команде сели и задрали головы.
На краю стены на корточках сидел мужик и смотрел на нас. Судя по загорелым до черноты лицу и рукам, он был местный.
– А ты что – винодел? – спросил Ларчиков.
– На заводе работаю, – сказал мужик. – Если договоримся, могу принести.
– Неси, – кивнул Буев. – Холодное шампанское в жару хорошо.
– Почем? – перебил его Ларчиков.
– Пятнадцать, – сказал мужик.
– Охренел? – покрутил пальцем у виска Александр. – У нас и денег таких нет.
– Ну, десять.
Мы пошарили по карманам. Нужно ведь и назад на автобусе возвращаться.
– Шесть, – объявил Ларчиков. – Это максимальная цена.
– Как в магазине, – добавил Буев.
– Ладно, – сказал мужик.
Он поднялся и пропал.
– Обманет, – посмотрел ему вслед Ларчиков. – За шесть рублей я и в магазине куплю.
– Айда, искупаемся! – подскочил Буев. – Девушки, присмотрите за вещами!
Томка подняла голову и что-то сказала сестре. Та засмеялась.
– Я посторожу, – сказал я.
Ребята ушли. Буев плыл частыми саженками, Ларчиков размеренным брассом. При этом скорость у них была почти одинакова.
Я вдруг увидел, что гостья приподнялась на локтях и посмотрела в мою сторону. Изгиб девичьей шеи отчего-то напомнил мне лебединый.
Томка села и помахала мне рукой.
– Иди к нам! – услышал я.
Что ж, за вещами можно присматривать и оттуда. До девушек метров пятьдесят, не больше.
– Так ты Смертина или не Смертина? – спросил я, садясь рядом с Томой.
– Откуда ты знаешь? – округлила она глаза.
– Я Смертина, – рассмеялась сестра.
Только сейчас я ее хорошо рассмотрел. Круглое лицо, серые глаза, на носу конопушки. Густые волосы завязаны в хвост. На фигуру я старался не смотреть, но и так было ясно, что там все в порядке.
– Откуда приехали? – спросила Томка.
– Разве Буев не сказал? – удивился я.
– Он Буев? – хмыкнула Томка. – Хорошая получилась бы пара – Буев и Смертина.
– Больно нужен! – фыркнула сестра.
А может, она и не сестра. Уж очень разные.
– Сестры, – вздохнула Томка. – Правда, дальние. Так вы откуда?
– Из Коктебеля, – не стал я темнить.
– Я и смотрю – не наши, – глянула через плечо на плавающих ребят Томка. – У нас тут все на виду. Чего к вам Мишка приставал?
– Мишка? – не понял я. – А, этот… Вино предложил. Говорит, на винзаводе работает.
– А где здесь еще работать? Поймают с краденым – назад уже не возьмут.
Я понял, что Мишка Томке отнюдь не безразличен. А мне он показался старым. Или на безрыбье и рак рыба?
– Свет, а что это они все на тебя пялятся? – толкнула сестру Томка. – Меня в упор не видят.
Итак, она звалась Светлана.
– Незагорелая потому что, – сказал я.
– А… – кивнула Томка. – Ослепли, значит?
– Вроде того.
– Вечером на танцы придете?
– У вас здесь бывают танцы? – удивился я. – Нет, мы в Коктебель.
– Нас с собой возьмете? – снова толкнула Светлану Томка. – Или у вас там свои белые?
– Всякие, – пробормотал я.
Наш разговор мне уже перестал нравиться. Как выражался мой минский товарищ Гайворон – пропала химия.
– Не сгорите? – посмотрел я на белую спину Светланы. – В три часа солнце злое.
– Меня не берет, – сонно сказала девушка.
– Ты думаешь, она одна такая? – сказала Томка. – У них целая деревня Смертиных. И все белые.
Она достала из пакета платок и набросила на плечи Светланы.
Я поднялся на ноги. Саша и Виктор уже вышли из воды и махали мне.
– Приезжайте на выходные в Коктебель, – сказал я. – У нас портвейн из бочки наливают.
Отчего-то мне показалось, что Томка тоже работает на заводе шампанских вин.
– Мы портвейн не пьем, – хмыкнула Томка.
– Портвейн – это вино? – спросила из-под локтя Светлана.
– Вино-вино, – легонько тронула ее ногой Томка. – Не для тебя.
– Ну, и как белая смерть? – спросил Ларчиков.
– Загорает, – сказал я.
– Томке загорать не надо, – уважительно покачал головой Буев. – Чистая негритянка.
– Ты бы на заводе шампанских вин работал, тоже негром стал бы, – сказал я.
Ларчиков хмыкнул.
Сверху послышался свист.
– Принимайте! – донесся до нас голос Мишки.
Покачиваясь, на веревке спускалось к нам цинковое ведро. Мы его приняли в шесть рук. Больше чем наполовину ведро было заполнено жидкостью.
– Вроде, шампанское? – наклонился к ведру Ларчиков.
– А то что же! – сказал сверху Мишка. – Брют.
Мы таращились на ведро. Шампанское в ведре я еще не видел.
– Оно же настаивается в бутылках, – задрал я голову, – а бутылки залеплены грязью. Сам видел.
Однажды я попал на завод шампанских вин и ознакомился с процессом изготовления. Сусло или как там оно называется разливалось по бутылкам, которые устанавливались в пирамидах. Бутылки были обмазаны черной грязью, чтобы на них не попадал солнечный свет. Вино настаивалось до нужной кондиции, затем в него добавляли ликер, и шампанское становилось сухим, полусухим, полусладким и сладким. Без ликера это был брют.
– Конечно, в бутылках, – сказал Мишка. – Но как я его в бутылках вынесу? Только в ведре.
– С ведром не останавливают? – спросил я.
– Я через дыру в заборе, – пояснил Мишка.
Было видно, что ему не очень хочется раскрывать профессиональные тайны.
– А как мы его пить будем? – спросил Ларчиков.
– Вот так!
Буев взял ведро двумя руками, поднял его, как штангист штангу, поднес ко рту – и облился с головы до ног.
– Неудобно.
Он снова поставил ведро на гальку.
– Эй! – сказал сверху Мишка. – Деньги гоните.
Ларчиков достал из кармана пятерку и бумажный рубль. Подумав, он добавил еще рубль.
– За доставку, – сказал он мне. – Слышь, мужик, спускайся за деньгами.
– К веревке привяжите! – прошипел Мишка. – Пустое ведро оставьте под кустом, я потом заберу.
Чувствовалось, терпение его кончалось. Да и Томка уже поднялась на ноги. Я подумал, что в этой новосветской жизни сам черт ногу сломит.
Веревка с привязанными к ней купюрами быстро уползла вверх.
– Пойду обмоюсь, – сказал Буев. – Заодно у девушек спрошу про стакан.
Он ушел.
– А у нас классический вариант три плюс два, – сказал я Ларчикову. – Тебе которая больше нравится?
– Да никакая, – поморщился Ларчиков. – Ты с Витькой разбирайся, ему, похоже, опиум тоже нравится.
– Кто?!
– Белая смерть.
– Он же на Томку запал.
Я почесал затылок. Буев уже сидел рядом с девицами и что-то увлеченно рассказывал.
– А ведь здесь стакан нигде не найдешь, – посмотрел по сторонам Ларчиков. – И ларька нет.
– Идет к нам стакан, – успокоил я Ларчикова. – В сопровождении военизированной охраны.
Девушки направлялись к нам. Буев услужливо нес пакеты с вещами.
– У них чашка! – издали крикнул он. – Чашкой лучше зачерпывать.
Мы столпились вокруг ведра.
– Прям водопой посреди пустыни, – сказал я.
– Почему это мы пустыня? – обиделась Томка. – Нормальный пляж.
– Народу мало, – поддержал меня Ларчиков.
– После обеда все разошлись, жарко.
Томка устала объяснять очевидные истины. Но такая уж у нее планида.
Мы пустили чашку по кругу.
– Пьем-пьем, – сказал Виктор, – а в ведре столько же.
– Здесь литра четыре, – постучал ногой по ведру Александр. – А то и все пять. Хорошее шампанское.
Для меня оно отчего-то мало отличалось от коктебельского партейного. Из-за жары, видимо.
– А вы зачем сюда приехали? – посмотрела на меня Светлана.
– Пить шампанское, – пожал я плечами.
– Тебя им захотелось увидеть! – фыркнула Томка. – Мишка, небось, уже водяру хлещет.
– Ничего не хлещу, – сказал сверху Мишка. – Но сходить могу.
– Не надо! – обрадовалась Томка. – Спускайся к нам.
– У вас своя компания, – засмеялся Мишка, – у нас своя. Я пошел.
Где-то вверху зашуршали кусты. Стало тихо.
«Ее немедленно надо отпустить, – подумал я. – Но ведь и Светлана не останется одна с толпой мужиков».
– Не останусь, – посмотрела на меня Света. – Коктебель – это гора?
– Поселок, – вздохнула Томка. – Вроде нашего Нового Света. А ты обгорела. Домой пора.
Мы все уставились на Светлану. Ее плечи явственно порозовели. А что будет вечером.
– Придется спасаться кефиром, – сказал Ларчиков. – Только он поможет.
И он, как всегда, был прав.
– В столовой Дома творчества полно кефира, – сказал Буев.
Он подчеркнуто не смотрел на меня, давая девушкам возможность самостоятельно определить, кто из нас имеет право жить в этом самом Доме, а кто нет.
– А что вы пишете? – посмотрела на меня Светлана.
– Прозу, – сказал я. – Жизни.
– Рассказы он пишет! – хохотнул Буев.
Я задрал голову. Над Новым Светом в глубокой синеве проплывала череда легких облаков.
Наша жизнь сейчас была так же легка, как эти облака.
Вот только никто не знал, куда эта жизнь уплывала.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.