– Ты не только растениевод «не ахти». Ты многое чего, как выясняется, «не ахти», – не преминул злорадно воспользоваться моей слабостью Инфант. А вот Илюха, наоборот, задал еще один серьезный вопрос:
– А когда цветок падал, водичка из вазочки на закуски с салатами не пролилась случайно? – продолжал допытываться он.
– Может, и пролилась, – пожал я плечами. – Стол к серванту близко придвинут был. Вот, например, на «под шубу» запросто могло пролиться, потому как «под шубой» именно на том краю стола и находилась. Да и оливье, кажется, недалеко.
– И она, хозяйка Зоя, значит, покушала их немного? И оливье, и «под шубой»?
Он стал мне надоедать своими дотошными вопросами, этот Б.Б. Но я проявил выдержку и ответил терпеливо, как мог.
– Ну да, я же говорил. Особенно она на «под шубой» налегла. Да оно и понятно, свекла с селедочкой хорошо на пару нейтрализуют.
– Не все они нейтрализуют… Не все… – пробурчал себе под нос Илюха и сбился, и замолчал.
– Ну и что было потом? – вернул меня к сути Инфант.
– Да ничего не было, тишина. В прямом смысле – ни музыки особенной, ни радости дня рождения. Так что я потихоньку оделся, Жеке махнул и отчалил один, в поздний уже вечер. А что у них было потом, как хозяйка довеселилась? Этого я не знаю. Надо будет с Жекой поговорить, узнать.
– Говорил я с Жекой, узнал, – поднял на меня невеселые глаза Илюха. – Довеселилась хозяйка. В больнице хозяйка, в реанимации.
– Чего?! – не понял я.
– Прихватило ее сильно ночью с животом, даже туалет не помог. Пришлось «Скорую» вызывать. Тяжелейшее отравление, на все тело перекинулось. Врачи точного диагноза пока не установили, но, похоже, от цветочка, который ты, старикашка, ей в тарелку выжал, а потом скормил заботливо. От кактуса этого экзотического. Он из Африки родом, кактус этот. Кураре – не кураре, но туземцы ихние до сих пор в его соку стрелы смачивают. Крупного зверя он не завалит, слона или носорога, но на антилопу какую-нибудь его вполне хватает. Ты говоришь, хозяйка Зоя хрупкая оказалась? Хорошо, что через желудок вошло, потому и выжила пока.
Я сидел и не верил своим ушам, и Инфант, который был рядом, тоже не верил. Он только положил мне ладонь на левое запястье и сжал по-товарищески. Потому что на правом запястье лежала Илюхина ладонь, которая тоже все сжимала и сжимала.
– Кто ж знать-то мог? – только и вырвалось у меня. – Что они дома опасные цветки разводят, да еще в вазочках. А если бы я на его колючки накололся?
– Действительно, – тут же встал на мою сторону Инфант, – и нас бы всех сейчас тут разом перезаразил. У тебя, кстати, никакого повреждения на левом запястье нет? – спросил он, поспешно отдергивая ладонь.
– Да нет, – успокоил нас кактусовед Илюха. – У него, у кактуса этого, через колючки не передается, только вместе с соком. Прям как у нас, у людей. Вот в водичку немного сока попало, а потом на «под шубу». А потом в Зоин хрупкий организм.
– Ну и как она, Зоя, выживет? – Мне стало жалко недавнюю хозяйку. Видимо, не принесли ей счастья горки разбитого хрустала. Пока еще не принесли.
– Да ничего, оклемается, – успокоил нас с Инфантом Илюха. – Только вот на «под шубой» у нее теперь, наверное, непринятие выработается. Никогда ей, похоже, больше не лакомиться «под шубой».
– Ну, это ничего, – успокоился я. – В жизни бессчетно радостей, «под шубой» – больше, «под шубой» – меньше. Ерунда, не в шубе, в конце концов, счастье. Да и под шубой часто ничего нет особенного…
И мои друзья улыбнулись моему оптимизму и легко с ним согласились.
А тут зазвонил телефон, прямо у Илюхи в кармане зазвонил. Илюха его извлек, а потом разговаривал по нему, не долго, но интенсивно.
– Ну что? – спросили мы Илюху, когда он нажал на красную кнопку «отбой». – Какие новости?
– Мишка звонил, Лондырев. У него девушка новая появилась, в которую он шибко влюбился сгоряча. Вот он по этому случаю гостей зовет на сегодня, влюбленность их обоюдную обмывать. И меня пригласил, попросил, чтобы я девушек каких-нибудь свежих с собой прихватил. Народу там много будет, и он боится, что с девушками нехватка может произойти. Ну что, поедем? – обратился к нам Илюха.
– Ну а мы тут при чем, мы ж не девушки, мы наоборот, – заартачился было я. – И вообще, зачем нам туда, где их нехватка, нам надо туда, где их хватка.
Тут Инфант снова встал на мою сторону и снова закивал головой, мол, давай лучше туда, где девушек в избытке. Потому что в любом случае из кафе уже пора было сваливать – кофе в чашках закончилось, да и омлет уже даже на вилку не накалывался.
– Да будут там девушки, – успокоил нас Илюха. – К тому же все незнакомые, что хорошо. Просто недевушки там тоже будут в достатке. Ну а что они нам? Только на пользу, раствориться будет в ком, если потребуется. Потому что, стариканер, с тобой в гости, – обратился он уже непосредственно ко мне, – особенно после вчерашнего… Не знаю… Ты уверен, что твоя разрушительная волна на вчерашнем оборвалась, что цунами закончилось с наступлением нового календарного дня? Что не будет повторных подземных толчков или, как их называют специалисты, автошоков?
– Как-как их называют? – заторопился Инфант, который каждый раз боялся упустить новое, увлекательное для себя слово. Но в ответ ему прозвучала тишина.
– Не знаю, Б.Б., – начал оправдываться я. – Я в себе эту разрушительную силу не контролирую, она мне свыше дана. Хотя, думаю, притухла она после вчерашнего, после опаленной Тамары Павловны и отравленной Зои должна была притухнуть. Про столик инкрустированный да про хрусталь из серванта я уже не вспоминаю.
– А напрасно, – пробурчал Инфант, но мы сделали вид, что не расслышали.
– Ну ладно, будем надеяться, что приутихла, – понадеялся вслед за мной Илюха. – Потому как Лондырев, он вообще хороший парень, ну, вы его видели. Тихий, интеллигентный, в очках, и за девушку я его рад, потому что не часто везет ему с девушками. Так как, говорю, тихий он и интеллигентный, с консерваторским почти образованием.
– Что значит «почти»? – снова попросил уточнения Инфант. Но кого волнуют подобные уточнения?
– Так что ты, старикашка, – продолжал апеллировать ко мне Илюха, – не обижай его, и квартиру его не обижай. Попридержи свою парапсихологическую силу, не направляй ее против Лондырева.
– Я постараюсь. – Я пожал плечами. – Но говорю же, не все в моей власти, не контролирую я ее полностью. Но обещаю, что буду сдерживать ее внутри себя и постараюсь не дать ей выплеснуться наружу.
– Вот и хорошо, – принял мои заверения Илюха. – Давайте сейчас отдохнем друг от друга несколько часов. – Тут он обвел Инфанта взглядом. – А в семь на «Щукинской». Потому что Лондырев именно там, на «Щучке» и поселился.
И мы стали платить за омлет и за кофе. У Инфанта немного на омлет недоставало, но ничего, мы добавили, а потом я поднял глаза на юную официантку, которая смерила нас сверху вниз профессиональным официантским взглядом.
– Счастливая вы, – сказал я ей. И она, заслышав слово «счастье», оторвалась от счета и перевела удивленный взгляд на меня.
– Чего это я счастливая? – заинтересовалась она немного обиженным голосом.
– Да по вашим глазам видно, светятся они прям счастливыми лучиками. Так и хочется стоять перед вами и загорать под вашим взглядом. Как под солнышком летом. Даже крем от загара, похоже, не пригодится.
Я к чему это все начал? Лондырев ведь просил девушек с собой привести, хоть сколько-нибудь. Вот я и закинул невод на всякий случай, так, по инерции скорее. Потому что привод девушек всегда был на моей совести. Так как в «опекунском совете», который был создан при Инфанте, я отвечал за девушек. Не только за них, но в основном – за них. (Читай «Попытки любви в быту и на природе».)
Но видимо, официантка не хотела, чтобы мы стояли перед ней и загорали под ее лучиками и напоминали ей своим видом о креме. И она позвала в сторону:
– Мить, а Мить, – позвала она. – Тут ко мне пристают.
Я посмотрел на Илюху и развел руками:
– Ну не получилось, – сказал я.
И Илюха тоже развел руками, мол, не всегда же должно получаться.
И мы встали и, не дожидаясь обещанного Митю, покинули гостеприимное заведение.
– Ну что, – посоветовали мы Инфанту на улице, – ты отдохни пока малость от омлета с кофе. А в семь на «Щуке» встретимся.
И мы двинулись в разные стороны, потому что Инфант пошел к себе на какую-то Ямскую-Тверскую, а нам с Илюхой требовалось в метро.
– Стариканыч, – предложил я по дороге Илюхе, – может, к Лондыреву Жеку взять? Она же – девушка, как тому и требуется, к тому же она сама наверняка с удовольствием откликнется. Ей, когда перебор с мужчинами, всегда хорошо.
– Конечно, – согласился Илюха. – От Жеки всегда только дополнительное удовольствие.
– Дай мобильник, я ей сейчас позвоню, – попросил я Илюху, и он полез в карман.
– Когда ты уже свой собственный заведешь? – поинтересовался Б.Бородов, который каждый раз, когда я просил у него телефон, заводил один и тот же разговор. – Невозможно ведь без мобильника. Как ты живешь? Несовременный ты человек, нельзя так. Ты должен быть на постоянной оперативной связи. Тебе чего, денег жалко? Ну хочешь, я тебе спонсирую абонентскую плату?
– Какой ты все же коммерческий, Б.Б., даром что экономист, – посетовал я. – Думаешь, все купить можно, даже мою свободу? Нет, она за абонентскую плату не продается. Хотя на самом деле ты просто от досады на меня наезжаешь. От подсознательной досады на то, что засосала тебя коммуникационная Гидра и ты отдался ей покорно, как и все остальные вокруг. А вот я держусь все еще и не поддаюсь ей. Ты посмотри на себя, ты стал зависим от нее, как от тяжелого наркотика, подсел, можно сказать, на сотовую иглу. Ты ведь уже и шага ступить без тяжести в кармане не можешь, ты просто стал придатком к маленькому переносному устройству с несколькими незамысловатыми кнопками. И послушно на эти кнопки реагируешь, как подопытный, когда сигнал раздается. Ты взгляни правде в глаза – ты же, Б.Б., стал рабом лампы. И теперь хочешь, чтобы и меня в ее узкое горлышко вслед за тобой утащило.
– Да, я раб лампы, хоть и не Хоттабыч, – легко согласился Илюха. – Но согласись, ведь и ты не Аладдин.
– Ты прав, я не из Бухары, – признался я. – Но несмотря на это, я свободным человеком родился и не променяю ее на рабское удобство вечно докучливых звонков. Да ты сам посуди, что же это получается: любой желающий может запросто тебя достать в любую минуту, когда ему заблагорассудится?
Илюха только пожал плечами, не соглашаясь, но и не возражая.
– Ну подумай, – попросил я Илюху. – Ну как можно быть постоянно доступным для всех? Даже когда в сортире, даже когда в мыслях своих, в своих фантазиях, даже когда в ночных снах. А когда с девушкой наедине? Представь, вы уже настроились, уже все сложилось правильно, а тут звонок из кармана ее сброшенных на пол джинсов. «Да ладно, – говоришь ты девушке, – забудь». А она тебе в ответ в промежутках между тяжелыми вздохами: «А вдруг важное чего упущу», – и тут же насильственно прерывает процесс.
Я специально подобрал такой жуткий, скребущий по воображению пример. Я знал, что Илюху он всерьез прихватит за чуткую, эмоциональную на девушек душу.
– Важного, конечно, ничего не происходит, – продолжал я описывать драматическую сцену. – Это ее подруга звонит, узнать, как там у вас, все ли в порядке? Подходишь ли ты, оправдываешь ли их надежды? Впрочем, скоро вы с девушкой снова готовы – и на взгляд, и на ощупь… Казалось бы, ничего не может уже вас остановить… Но тут снова звоночек, теперь уже из твоих брюк.
– Вот это незадача, – согласился Илюха и покачал головой. Видимо, с ним происходило то, что театральные режиссеры называют «эффектом присутствия». Но я только сильнее сдавил свою сценическую хватку.
– «Не бери! Зачем тебе? Кому ты нужен?» – законно просит возбужденная девушка. Да ты и сам знаешь, что не нужно. Но внутри червяк сомнения все-таки гложет: а вдруг там что-то важное, не ждущее отлагательств? Пусть даже отлагательств сексуальных. Например, Инфанту срочная помощь понадобилась? Ему же помощь порой надобится. А у тебя чувство ответственности за Инфанта всегда было сильно развито. Даже сильнее тяги к возбужденной девушке.
– Ну, это ты уж хватанул через край, – проговорил Илюха. Но вскользь проговорил, не мешая рассказу.
– Вот ты и отодвигаешь свое желание на второй план, – продолжил я, – и страсть свою, и чувство, и девушку тоже. И стараешься невозмутимым, не выдающим волнения голосом проговорить: «Але?»
Тут я выдержал паузу, потому что подступал к запланированной развязке.
– А там, в телефоне… там совсем другая девушка. У нее, видите ли, интуиция не на шутку разыгралась, и она тут же заподозрила тебя в чем-то для себя очень обидном. Показалось ей, что ты вошел в заговор против нее. То есть такой ничем не спровоцированный приступ ревнивой паранойи с ней вдруг приключился. А тебе теперь его расхлебывать… Но как? Как тебе беседовать с параноической девушкой в присутствии другой девушки, у которой тут же не меньший приступ паранойи начинается?
Тут Илюха звучно вздохнул, проникаясь с головой в нешуточную проблему.
– Вот и расстраивается любовь. Может, не навсегда, но на данный вечер уж точно расстраивается. Ну и что хорошего в такой постоянной телефонной достаче?
– Да, так бывает иногда. Печальная ситуация, – закивал головой Илюха.
– Да и то, Б.Б., – зашел я на новый оборот, – что хорошего в том, что ты всюду доступен для абсолютно для всех? Ведь если доступен, то значит, и контролируемый ими всеми. А значит, ты и жизнью становишься контролируемый.
– Ты думаешь… – снова вздохнул Илюха и потупил глаза к асфальту.
– А моя главная задача, – пошел я на последний рукопашный штурм, – как раз в том, чтобы выйти из-под контроля жизни. Чтобы не отчитываться ей ни в чем – ни где был, ни с кем, ни почему так поздно домой вернулся. И всем другим, пусть и близким, пусть и любимым, но не отчитываться тоже. Потому что когда свободу теряешь, то и себя теряешь. А я, повторяю, свободным был рожден, от свободных родителей!
Тут я выдохнул и затормозил и закончил выступление.
– Розик, бескомпромиссный ты мой борец, – приобнял меня за плечи БелоБородов. – За что мы боремся-то с тобой? За нескольких одновременных девушек? Хотя, я согласен, это тяжелая и бескомпромиссная борьба. – Он снова похлопал меня по плечу. – Ты, впрочем, одну деталь позабыл. Там такая отключающая кнопочка на телефоне есть. Нажал на нее и отключился, и недоступен ты больше.
Я аж засмеялся от его, белобородовской, наивности.
– Ты сам нажимал на нее хоть раз? Ну, когда не в театре и не в филармонии? Она же самая опасная ловушка, эта кнопка. Ведь пойди отключи ее! А потом объясняй всю жизнь, чем был занят таким, что к телефону подходить не хотел и заблокировал его? И будут тебе потом всю жизнь не доверять, и корить, и подозревать почем зря. Не всегда, конечно, «почем зря», иногда за дело будут. Но в конце концов, мог же ты честно, без задней мысли, в филармонии сидеть, большой хор слушать?
– Я большой хор люблю, особенно в филармонии, – закивал Илюха.
Но я его от хора тут же отвлек:
– Вот и окажешься ты без вины виноватым. И пятно на тебе на всю жизнь останется, так ты с ним и состаришься, не отмывшись. Пятно и вечное подозрение, которые будут новые приступы паранойи вызывать. Нет, – замотал я головой, – если уж ты взялся быть доступным для всех, то и неси свой тяжкий крест, не проявляй слабину, не выключай мобильную связь.
– В чем-то ты прав, – согласился Илюха. – Но и оперативность иногда тоже нужна.
– Конечно, нужна, – согласился я. – И поэтому некоторые технические усовершенствования я приветствую. Например, секретарш. Или если денег на них не хватает, то автоответчик хотя бы. Проверяй сообщения периодически и хочешь – отвечай на них, а хочешь – не отвечай, твое право. Понимаешь, ты ситуацию контролируешь, а не она тебя.
– Матерый ты человечище, стариканище, – приободрил меня Илюха. – Вдумываешься ты глубоко в повседневную, бытовую нашу жизнь. Не то, что мы, которые по поверхности скользим, как клопики по воде.
Ну да ладно, на, держи мобилу, против которой ты так рьяно возмущаешься. Звони Жеке. Двигай ее к Лондыреву на «Щуку», чтоб хоть как-нибудь половой паритет у Лондырева поддержать.
И я позвонил по мобильнику на Жекин мобильник, и она подошла, и я, конечно, двинул ее к Лондыреву на «Щуку» к семи вечерним субботним часам.
Там мы в семь и встретились у переднего вагона, все вчетвером, включая Инфанта и Жеку. А потом топали минут пять пешком, пока не вошли в подъезд лондыревского трехподъездного дома, пока не позвонили в его, лондыревскую, дверь. Которую он в результате и открыл.
Чей-нибудь проницательный взгляд смог бы безошибочно определить, что Мишаня Лондырев оказался удивлен нашим, в основном мужским, появлением. Он-то рассчитывал на одного Илюху с двумя-тремя паритетными девушками, а получалось совсем наоборот. Получалось, что мы еще существеннее этот паритет нарушали.
Впрочем, это чей-нибудь проницательный взгляд заметил бы… но не наш. Поэтому Лондыреву пришлось поправить интеллигентские свои очки на интеллигентской своей переносице и посторониться, пропуская нас всех, непроницательных, внутрь.
Мы зашли, достали, налили, попробовали… Потом попробовали еще и лишь потом пригляделись к сторонам.
Ну что, небольшая лондыревская квартирка состояла из двух комнат и одной маленькой кухни. Ванная с туалетом там, наверное, тоже где-то были, но нам туда пока не требовалось, поэтому утверждать не берусь.
В одну из комнат, смежную спальню, тут же прошмыгнул наш скромный Лондырев со своей новоиспеченной девушкой, оставив гостиную тем, кому она и предназначена по определению, – гостям. Что он там делал, в смежной своей спаленке? – можно было только догадываться. Но догадаться можно было легко.
Гостей мы тоже оглядели, и выяснилось, что паритет не так уж и был катастрофически подорван, как нас пугали. А значит, расслабляться было ни к чему – впереди меня ожидали беспокойные, но приятные хлопоты.
Так вот, перевели мы дыхание, осмотрелись. Жека тут же отделилась, определив подходящий для себя объект. Но перед тем как отделиться, нашептала мне на ушко вопросом:
– Вон тот, высокий, со светлыми длинными волосами, с мужественной бородкой. Ты знаешь его?
Я посмотрел на бородку. Как они ухитряются разглядеть в щетине мужественность?
Я пожал про себя плечами. Впрочем, какой я им судья?
– Думаешь, он один, без подруги? – не отставала от меня Жека.
– Какая разница? – заметил я.
– Действительно, – согласилась Жека.
– Рядом с тобой, Евгения, мужчина всегда чувствует себя не только одиноким, но и одичавшим. Ему кажется, что он когда-то давно был выброшен на океанский необитаемый остров и холодал, голодал, питался корешками, терпел лишения много лет. А еще в бессонные ночи он думал о женщинах и тосковал, тосковал… И так продолжается много лет, пока к острову не подходит яхта, красивая, белая, под парусом, но и с мотором на дизеле для пущей надежности. Там внутри, в кают-компании, бар полон напитков, столы ломятся от деликатных яств и эротические фильмы крутятся нон-стопом на широком экране. И спасается обросший, оскудевший островитянин, и ютится на яхте, и отогревается в ней, и начинает искренне дружить с экипажем. Так вот… – тут я, как и полагается, выдержал паузу, – ты, Евгения, и есть эта яхта.
– Почему это экран широкий? – спросила моя мнительная подруга. – Я чего, поправилась слишком или хвостик через юбку выделяется?
Я посмотрел на то место, где мог выделяться хвостик. Но там ничего не выделялось.
– Все в порядке, – успокоил я ее. – А про экран – это такой литературный образ. В смысле, качество изображения на нем хорошее. Да и не только изображения.
И я подбодрил Жеку, легонько похлопав ее по хвостику. Как я и ожидал, он вилял возбужденно от предвкушения новой встречи.
Потому что для тех, кто не знает, скажу, что мы с Жекой уже давно перестали входить в неуставные отношения. Но как случается иногда, наши неуставные отношения плавно перешли во вполне уставные – в товарищеские. И даже больше – в дружеские. А значит, в открытые, откровенные, с искренним участием к друг другу, полные взаимовыручки и вечерних откровенных подробностей.
– Слушай, – задержал я ее еще на секунду, хотя она уже была готова оторваться. – А хвостик, кстати, шевелится.
– Да засиделся, видать, – согласилась Жека. – Хочешь еще потрогать, только незаметно?
– Конечно, – захотел я.
И я приставил ладонь к длинному, свободному Жекиному платью и ощутил легкое щекочущее шевеление. Что означало, что Жека довольна и по-хорошему возбуждена окружающим. Так как Жека виляла своим хвостиком, только когда была неподдельно довольна.
Тут я должен пояснить для тех, кто про Жеку читает впервые, что у нее имелся самый настоящий рудимент в виде лишнего спинного позвонка. Или если выражаться по-бытовому, то у нее был хвостик сантиметров в четыре-пять, которым она после долгих тренировок с самого детства научилась вилять. А так как характер у нее, тоже с самого детства, был жизнерадостный, то и виляла она им жизнерадостно.
Вообще чему только женщина не научится с годами, особенно если о тренировке собственных мышц речь заходит. Любой мышцей может научиться руководить, хотя для некоторых мышц больше времени требуется, чем для других. Но усердие и ежедневные тренировки в любом случае плоды приносят.
Вот бы нам так, парням… Но нет, не получается у нас… И мышцы у нас, увы, не там расположены, где было бы от них больше всего пользы. Да и тренироваться упорно мы не любим. Все на авось надеемся, мол, все будет в порядке. Ну а если на авось понадеешься, то и самому приходится не плошать. Вот мы и стараемся. Хотя по– разному, конечно, бывает.
– Б.Б., – повернул я голову к Илюхе, который тут же рядом со мной оглядывал гостиную, – хочешь Жекин хвостик потрогать, он как раз виляет сейчас?
– А можно? – пришел в восторг Б.Бородов, потому что никогда женского хвостика в руках не держал.
– Сейчас узнаю, – пообещал я.
И узнал. Оказалось, что можно.
– Если только недолго, – согласилась Жека. Потому что если она и была с кем-то холодна и отчужденна, то только не с друзьями. – И чтобы не жать на него сильно, ему и так под трусиками вилять тяжело. Стягивают они.
– Я не буду жать, – тут же пообещал Илюха и обошел Женьку с оборотной от меня стороны. И долго там стоял, незаметно прикладывая ладонь к Жекиному платью.
– Ни фига себе, – вздыхал он с раскрытыми от счастья глазами. – Сам бы не почувствовал – не поверил бы никогда. Я и тебе, старикашка, не верил, когда ты о нем рассказывал. Думал, смешишь ты нас, думал, сочиняешь ты все. А он и вправду существует и еще виляет так забавно. Что ни говори, а все-таки много в этом мире, Жека, что не понятно ни нашим, ни даже вашим мудрецам.
– Мудрехам, – перевел Инфант «мудрецов» в женский род. Но никто на Инфанта внимания не обратил.
– Ты не знаешь, как он виляет, когда его не стесняет ничего, – хвастливо заметила Жека.
Другой бы мог заподозрить в Жекиных словах двусмысленность, но то – другой. А мы Жеку знали и ничего заподозрить не могли, она на самом деле радовалась. И за себя, и за свой хвостик, и за Илюхино изумление, которое просто выпирало из него, просто било наотмашь. И никакой двусмысленности в ее радости не было, потому что здоровая радость – всегда односмысленна. Радость – и все!
– Слушай, – спросил я, – а Инфанту можно?
Но Инфанту оказалось нельзя, во всяком случае, сегодня. Потому что на все существуют разумные лимиты и ограничения, тем более на такое чудо, как виляющий Жекин хвостик.
– Он не поймет, твой Инфант, – засомневалась Жека. – А потом еще донимать начнет, я ж его знаю, чудилу. И вообще, этот Инфант…
И она была права, Инфант действительно стал бы донимать. Как донимать – не известно, потому что у Инфанта находилось в арсенале много разных способов донимания.
А потом Жека отчалила от нас к тому, высокому, с бородкой, кого наметила с самого начала. И завязался у них диалог, который я не слышал, да он меня и не интересовал. Что я, сам не знаю, что в таких случаях говорится? Так, никчемная, легковесная ерунда.
И вообще, мое внимание было обращено совсем в другую сторону. А именно – в сторону двух девушек, похоже, подружек, которые, потягивая из стаканчиков, многозначительно переглядывались между собой. О чем они переглядывались? – я не знал, хотя можно было и догадаться.
– Ну что, Б.Б., берем? – определил я девушек, потому что Илюха, при всех его природных навыках, не всегда умел правильно определить сам. Но тут он последовал за моим взглядом и тут же закивал. Так как девушки полностью заслуживали, чтобы их сначала определили, а потом брали. К тому же они так удачно выделялись одна на фоне другой, просто завораживали контрастом.
Та, что сидела в кресле, привлекала к себе длинными солнечными локонами, спадающими на плечи, манящей, лукавой улыбкой, искрящимися от веселья, смеющимися глазами. Не говоря уже о завидной миловидности лица и плавных формах, лоснящихся из-под одежды.
Другая же, стоящая поодаль, была ее полной противоположностью – бледное лицо, обрамленное короткими черными волосами, горящие, будто воспаленные, темно-зеленые глаза, тонкие яркие губы – все говорило о том, что перед нами натура пылкая, глубокая, ищущая. О таких Тургенев с Достоевским любили писать. Но очень по-разному любили.
– Давай, стариканыч, действуй. Если непосильно станет, то мы здесь, недалеко. Лишь свистни, себя не заставим мы ждать. Хотя я в тебе уверен, такой, как ты, не подведет, – подбодрил меня Илюха относительно девушек.
Я пригляделся к ним обеим и, конечно, выбрал ту, которая светленькая, солнечная, со смеющимися глазками. С натурами глубокими и ищущими всегда мороки значительно больше. К тому же кто знает, отыщут они в тебе то, что глубоко ищут, или нет?
Но одно дело – выбрать девушку, а другое – с ней «не подвести», как просил меня Илюха. И тут все дело в первом движении, в первом слове, потому что, как известно, женщины судят нас по мгновению, особенно если это мгновение – первое.
Конечно, у меня, как и у каждого уважающего себя специалиста, имелись свои наработки и заготовки. Но вообще-то я предпочитаю на импровизации работать, на полете. Когда интуиция и мысль сливаются воедино и протаривают путь для вдохновения. А вдохновение девушки всегда чувствуют и всегда реагируют на него особенно остро. Потому что вдохновение вырывается из тебя наружу летучей такой энергией, которую девушки начинают в себя впитывать и пробовать на вкус. Подходит ли она им? Ну и если подходит, тогда…
Вот я стоял и придумывал импровизацию, такую, чтобы полная свежести оказалась, чтобы как в первый раз. Времени у меня было немного, не я один отметил девушку, много взглядов тянулись к ней со всех сторон, и следовало торопиться. Именно так, как торопится на своей собачей упряжке обветренный золотоискатель из замерзшей Аляски первым забить территорию у рудоносного золотомойного ручейка. Вот и я двинулся к девушке твердым шагом, подбадриваемый Илюхиным взглядом в спину.
Напоминаю: она сидела в кресле, ее правая рука со стаканом покоилась на подлокотнике, а вокруг было шумно и гулко. И мне пришлось пригнуться, ну, хотя бы для того, чтобы она в общем гуле расслышала меня вместе с моей импровизацией. И оценила нас.
Вот я и пригнулся, и присел на кресельный подлокотничек, на второй, на свободный. Девушка окинула меня неудивленным взглядом, видимо, она была привычна и к подсаживающимся незнакомцам, и к их импровизациям. Ее глаза были широко открыты, будто хотели задать какой-то мучивший ее вопрос, рассеять сомнения. А еще она улыбалась… В общем, выглядела она вполне кокетливо.
Я пригнулся к ней еще ниже, чтобы нас ничего не разделяло, чтобы остаться с ней наедине посреди этой шумной и людной комнаты.
– Я тут, кстати, факиром работаю, – начал я с импровизации. – Мое сценическое имя Амадеус Модельянович Розовсконтти. Хотите, я вам свое искусство продемонстрирую?
– Какое искусство? – спросила она, и улыбка ее засветилась еще ярче.
– Могу с фокуса начать, – предложил я.
– С какого фокуса? – повторила она вопрос.
– А вот сейчас увидите, – сказал я, лихорадочно подбирая на ходу правильный фокус. Потому что при наличии неподалеку Инфанта фокусов было хоть отбавляй. Он одним своим нечесаным печальным видом уже гарантировал и фокус, и всю остальную белую магию. А если покопаться в нем поглубже – то и черную.
– Итак, приготовьтесь, – предупредил я, сигналя Илюхе, чтобы он выпускал из загона и гнал на нас тренированного на фокусы Инфанта.
– Я готова, – доверилась мне девушка.
– Трах… – начал я первой строчкой фокуса. – Барабах… – осел я плотнее собственным весом на деревянный подлокотник. – Карабах… – склонился я к девушке, к самому ее ушку. – Бах!!! – закончил я троекратным восклицанием.
И как ни странно, фокус свершился.
«Трах… Барабах… Карабах… Бах!!!» – отдалось мощно отовсюду.
А потом эхом в ушах: «Бах, карабах, трах…»
И мы с девушкой полетели…
Но летели мы хоть совместно, но недолго и скоро, слишком скоро внезапно приземлились.
А потом оказалось, что я лежу на ней, придавливая ее собою, как недавно придавливал подлокотник кресла, на нас падают какие-то тяжелые куски и я ее прикрываю своим собственным телом. А треск все еще не окончился, он все еще трещит повсюду и подламывается.
– Что вы сказали? – спрашивает девушка из-под меня. А глаза ее всего лишь в сантиметрах.
– Бах, барабах, – напомнил я ей губами прямо в ее губы, но тут что-то плотное рухнуло на нас и придавило.
Я хотел, чтобы она еще что-то спросила, чтобы я мог ей еще раз ответить в самые ее губы. Я хотел продлить прекрасное мгновение до бесконечности, но тут она вильнула подо мной своим приятным, упругим телом… а потом вильнула еще раз… Ну, а я знал по опыту, что такое виляние означает. В данном случае оно означало, что пора выбираться из завала.
А когда мы выкарабкались, оказалось, что кресло, внутри которого еще недавно сидела девушка, а на подлокотнике примостился было я, как бы и не существует больше. А вместо него груда поверженного, разобранного по многим мелким частям заготовок – из дерева, поролона, железа.
– Так чего ты сказал? – переспросила девушка уже стоя, тут же переходя на «ты» от недавней нашей напольной близости.
– Сказал, чтобы трах, тарабах, – признался я. – Вот кресло и рухнуло вдребезги. Это фокус такой, я же обещал. Да ты полюбуйся, как именно оно рухнуло! Получи удовольствие! У него же не просто отдельная ножка отломилась, нет. Оно вдребезги распалось, как древняя Римская империя, на много, теперь уже не связанных между собой, кусочков.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.