Промчалось всё: где, юность, ты!.. Перемелькали наши взлеты На крыльях дружбы и вражды В неотрывные миголеты, В неотразимые судьбы, Чтоб из сумятицы несвязной, И из невнятиц бытия В тиски подагры неотвязной Склонился лысиною я. Зальются слабнущие светы Под мараморохом15 зимы Переливной струею Леты, Незаливной струею тьмы… Рассудку, рухнувшему, больно, — Рассудку, тухнущему в ночь… И возникают сны невольно, Которых мне не превозмочь… ……………….
Да, – и опора в детской вере, И Провидения рука — На этой вычищенной двери Литая, медная доска: Михал Сергеич Соловьев (С таких-то до таких часов). ……………..
Здесь возникал салон московский, Где – из далекой мне земли, — Ключевский, Брюсов, Мережковский Впервые предо мной прошли. Бывало: — – снеговая стая — Сплошное белое пятно — Бросает крик, слетая, тая — В запорошенное окно; Поет под небо белый гейзер: Так заливается свирель; Так на эстраде Гольденвейзер16 Берет уверенную трель. Бывало: в вой седоволосый Пройдет из Вечности самой Снегами строящий вопросы Черноволосою космой, — Захохотавший в вой софистик, Восставший шубой в вечный зов, — Пройдет «Володя», вечный мистик, Или – Владимир Соловьев… Я не люблю характеристик, Но все-таки… — – Сквозной фантом, Как бы согнувшийся с ходулей, Войдет, и – вспыхнувшим зрачком В сердца ударится, как пулей; Трясем рукопожатьем мы Его беспомощные кисти, Как ветром неживой зимы Когда-то свеянные листья; Над чернокосмой бородой, Клокоча виснущие космы И желчно дующей губой Раздувши к чаю макрокосмы, С подпотолочной вышины Сквозь мараморохи и сны Он рухнет в эмпирию кресла, — Над чайной чашкою склонен, Сердит, убит и возмущен Тем, что природа не воскресла, Что сеют те же господа Атомистические бредни, Что декаденты – да, да, да! — Свершают черные обедни (Они – пустое решето: Козлят не с Музой – с сатирессой, И увенчает их за то Патриотическая пресса), Что над Россией – тайный враг (Чума, монголы, эфиопы), Что земли портящий овраг Грызет юго-восток Европы; Стащивши пару крендельков С вопросом: «Ну и что ж в итоге?» Свои переплетает ноги — Грохочет парой каблуков.
Судьба трагическая дышит Атмосферическим дымком, И в «Новом времени» о том Демчинский знает, но не пишет: – «В сознанье нашем кавардак: Атмосферических явлений Свечений зорь нельзя никак Понять с научной точки зрений». Он – угрожает нам бедой, Подбросит огненные очи; И – запророчит к полуночи, Тряхнув священной бородой!..
Так в ночи вспыхивает магний; Бьет электрический магнит; И над поклонниками Агни, Взлетев, из джунглей заогнит; Так погромыхивает в туче Толпа прохожих громарей; Так плещут в зыбине летучей, Сребрея, сети рыбарей. За ним вдогонку – следом, следом, Михал Сергеич делит путь, Безмолвный, ровный, кроя плэдом Давно простуженную грудь, Потея в вязаной рубашке, Со столика приняв поднос, На столике расставив шашки, Над столиком поставив нос; И скажет в пепел папирос В ответ на новости такие: – «Под дымкой – всё; и всюду – тень… Но не скудеет Мирликия…17 Однако ж… будет: Духов день!»
Свой мякиш разжевавши хлеба, Сережа Соловьев под небо Воскликнет – твердый, как кремень: – «Не оскудела Мирликия!.. А ну-ка все, кому не лень, В ответ на дерзости такие, — В Москве устроим Духов день!» Но Соловьев, не отвечая, Снедаем мировой борьбой, Проглотит молча чашку чая, Рукой бросаясь, как на бой, На доску: он уткнется в шашки; И поражают худобой Его обтянутые ляжки; Бывало, он пройдет к шинели: В меха шинели кроет взор; И – удаляется в метели: Седою головой в бобер; А вихри свистами софистик Всклокочут бледный кругозор! Привзвизгнут: «Вот великий мистик!» И – пересвищут за забор!
А мы молчим, одним объяты; В веках – одно: навек одно… А перезвоны, перекаты Снежат, как призраки, в окно; А лампа бросит в занавески Свои литые янтари; Молчат египетские фрески На выцветающих драпри. Михал Сергеич повернется Ко мне из кресла цвета «бискр»; Стекло пенснэйное проснется, Переплеснется блеском искр…
Он – канул в Вечность: без возврата; Прошел в восторг нездешних мест: В монастыре, в волнах заката, — Рукопростертый, белый крест Стоит, как память дорогая; Бывало, он, – оснежен весь, Светлеет, огоньком мигая; Бывало, всё взревает здесь: Играет скатерть парчевая, Снегами воздухи взвивая; И в ней – прослеженная стезь; Хрустя перемокревшим снегом, Бегу сюда отдаться негам, Озябший, заметенный весь.
Так всякий: поживет, и – помер, И – принят под такой-то номер.
3
Под стук сердец – «в концерт, в концерт» Мудрец, юнец. Но что их манит, То – запечатанный конверт: Словами тайными обманет; Немой, загаданный глагол, Неизрекаемый, – он волит: То мараморохами зол, То добрым делом соглаголет; Изранит стужами минут, Багрянит, звуками измуча, — Такой мяукающий зуд, Такая дующая туча!..
Звук множит бестолочь голов И гложет огненное сердце; И в звуках нет толковых слов; Здесь не найдешь единоверца; Из мысли: вылетят орлы; Из сердца: выйдет образ львиный; Из воли: толстые волы… Из звука: мир многоединый. Тот, звуковой, – во всё излит; Та, звуковая, – золотая; И этот – камень лазулит; И этот – пламенная стая.
У той: —
– Над златокарей згой Град Гелиополь: дева Отис, Милуясь лепетной серьгой, Целует цветик, миозотис; Рогами гранными, как черт, Туда – в века, в лазури-ляпис — Граниторозовый простерт В нее влюбленный, странный Апис.
У этой: — – Вытечет титан, Златоголовый, змееногий; Отзолотит в сырой туман: И – выгорит, немой и строгий; Седое облако висит И, молний полное, блистает, Очами молний говорит, Багровой зубриной слетает, Громове тарарахнув в дуб Под хохотом Загрея-Зевса…
Вот этот вот: он – туп, как… пуп: Прочел – приват-доцента Гревса…
И дирижирует: Главач.18 И дирижирует: Сафонов…19 И фанфаронит: часто – врач; И солдафонит: каста «фонов»; Интерферируя наш взгляд И озонируя дыханье, Мне музыкальный звукоряд Отображает мирозданье — От безобразий городских До тайн безобразий Эреба, До света образов людских Многообразиями неба; Восстонет в ночь эфирный пад, В зонах гонит бури знаков: Золотокосых Ореад, Златоколесых зодиаков… …………….. Стой – ты, как конь, заржавший стих — Как конь, задравший хвост строками — Будь прост, четырехстопен, тих: Не топай в уши мне веками; Ведь я не проживу ста лет… Я – вот… Я – здесь: студент московский, Я – на подъезде… Люстры свет. И – Алексей Сергеич П-овский… И – сердца бет, и – сердца стук. Сердца – бегут; на звуки… Верьте, — В субботу вечером наш круг На Симфоническом концерте…
Проходят, тащатся, текут; Вокруг – шпалеры кавалеров: Купцов, ученых, мильонеров (Седых, муругих, пегих, серых!); Марковников профессор – тут; Бурбон… И – рой матрон «мегерых», И – шу-шу-шу, и – ша-ша-ша, И – хвост оторван: антраша… Багровая профессорша; За ней в очках профессор тощий Несет изглоданные мощи И – злое, женино, боа; Вот туалет Минангуá:20 Одни сплошные валансьены; И – тонкий торс; и юбка «клошь», — Не шумно зыблемая рожь, Не шумно зыблемые пены; Блистая ручкой костяной, Взлетает веер кружевной… О, эти розовые феи!.. О, эти голубые!.. Ишь: —
Красножилетые лакеи Играют веером афиш. Графиня толстая, Толстáя, Уж загляделась в свой лорнет… Выходит музыкантов стая; В ней кто-то, лысиной блистая, Чихает, фраком отлетая, И продувает свой кларнет… Возня, переговоры… Скрежет: И трудный гуд, и нудный зуд — Так ноет зуб, так нудит блуд… Кто это там пилит и режет? Натянуто пустое дно, — Долдонит бебень барабана, Как пузо выпуклого жбана: И тупо, тупо бьет оно…
О, невозможные моменты: Струнят и строят инструменты…
15.Марамóрохи – народное выражение в значении «мороки».