Лучик солнца ласково коснулся правой ноздри. Носик несколько раз дёрнулся и чихнул.
Зина приоткрыла глаза и сладко потянулась.
Первая мысль, родившаяся в её голове утром 30 июня 2016 года была, естественно о любимом муже Толике: «Вот… гад… опять не задёрнул штору!..Почему-это я должна в свой законный выходной подрываться в такую рань!..Он… видите-ли… любит когда светло в квартире и… как дурачок… радуется этому солнцу… Ну и жил-бы там… на солнце!.. То-ли дело… приятный полумрак!.. – Зинка опять сладко потянулась: К тому-же… я вообще проснулась сама… Он должен был в девять позвонить и разбудить меня своим привычным дурацким: „Вставай… поднимайся рабочий народ!..“ …а… раз не позвонил… значит сейчас где-то без тридцати секунд девять… И проснулась я сама!..»
Зина повернула голову к электронным часам, стоящим на компьютерном столике и последние остатки сна сдуло ураганом негодования: «Какого чёрта!..» – На часах было без тридцати секунд одиннадцать!
«Это он специально!..Хочет… чтобы я проспала в парикмахерскую и ходила с этим гнездом на голове!..»
Гнездо, о котором подумала Зина, свилось у неё на голове в результате ночного зарывания головы в подушку и ни как напрямую не было связано с предстоящим походом к парикмахеру, назначившему ей на 12 часов. Толик, кстати был совсем не против этого похода и обещал разбудить её в девять, как только доберётся до работы.
«Назло пойду!..И налысо подстригусь!..Буду блестеть… как… то самое солнышко!..Пусть радуется!..Только… сначала позвоню и перенесу на три часа…»
На три часа было занято и Зинка расстроилась ещё сильнее. Планы на выходной рушились под напором обстоятельств непреодолимой силы! На три, занято, а к 12 успеть можно, если-только она сейчас-же, как была в пижаме, так на метле и полетела-бы.
Зазвонил телефон.
«Ага… сейчас получит у меня!..И сейчас получит и когда придёт с работы… тоже получит!..И без сладкого останется!..Во всех смыслах!..Будет знать… как меня не разбудить в парикмахерскую!..» – Видимо всё это она попутно и в трубку говорила, так-как на другом конце молчали и вздыхали, а затем робко поинтересовалтсь: «Не сможет-ли Зина прийти на стрижку к четырём?..»
– Толик… это что-ли не ты?..
– Это… из парикмахерской… Можем… на четыре… Если вас устроит… Конечно…
– На четыре… на четыре… – Зинка сперва засомневалась, но всё-же вспомнила, что четыре идёт после трёх, то-есть, времени на сборы ещё больше и, даже можно позвонить подругам не только после, но и до стрижки: Ну… конечно… конечно… устроит!.. – И добавила, обращаясь опять больше к Толику: Я приеду!!!
Когда ситуация с парикмахерской немного разрулилась, Зинка успокоилась и начала потихоньку подключать мозг.
«Почему-же он до сих пор не позвонил?..Это на него совсем не похоже!..Вот уж человек обязательный… до тошноты!..Если обещал разбудить в восемь… сам проспит… но ровно в восемь разбудит!.. Так он… поди… дома телефон опять забыл!..В сотый раз уже!..Ну… может… во второй… Ну и что?..Сечас… даже не вставая с постели… узнаю… забыл он дома телефон или нет… Если дома зазвонит… значит забыл… а… если не зазвонит… Тогда… Тогда… Тогда и видно будет!..»
Зинка нашла в телефонной книге первый номер Толика на «Билайновской» СИМ-ке. На экране появилась его упитанная физиономи в красной футболке. Нажала вызов и «ОК» Послышался хриплый голос Лепса: «Самый лучший день… заходил вчера…» – Зинка отнесла телефон от уха, проверяя, не в квартире-ли звучит? Звучало только в телефоне. Вдруг, музыка оборвалась, что-то запикало и механический женский голос сообщил, что данный номер не обнаружен.
«Что значит… не обнаружен?!.Вот-же он!..» – Зина хотела показать изображение Толика кому-то, кто-бы смог увидеть, но оно вдруг начало таять и полностью испарилось. На чёрном экране было написано: «Пусто».
– Эй… эй..эй!..Куда?!.Опять заглючил… Давно пора поменять эту рухлядь… Позвоню с «Теле 2» – Зина снова вошла в «Контакты» и стала искать номер Толика на второй СИМ-карте, где он обозначался, как «Толик-любимый».
Ни «Толика», ни «любимого» не было во всём списке, сколько Зинка не гоняла его из начала в конец и обратно! Оба номера отсутствовали, как пролетариат при рабовладельческом строе.
«Бред… какой-то!..Куда он мог деться?..НЕУЖЕЛИ!!! – Внутри Зинки, маленьким комочком с горы, набирая обороты, превращаясь в лавину, покатилось чувство, которое Толик относил к их с мамой семейному – паника!: В лучшем случае… украли телефон… В худшем… самого Толика!..И… скорее всего… инопланетяне!.. – Причём, последний вариант представлялся наиболее вероятным, так как в случае кражи телефона, Толик просто позвонил-бы с рабочего: Просто… не мог не позвонить!..Обязан был позвонить!..Значит… что-то случилось с самим Толиком!..Позвоню маме!!!»
30 июня 1980 года Саня Непрухин падал на землю с высоты в три тысячи метров.
Саня проклинал судьбу, проклинал себя, за то, что повелся на «слабо», проклинал товарищей, поймавших Саню на «слабо», проклинал родителей, родивших Саню, проклинал самолёт, что не сломался перед стартом и взлетел в небо, проклинал даже парашют, который вовремя раскрылся и теперь не давал Сане возможности насладиться всей прелестью свободного падения.
А началось всё с того, что оболтусы прыгали в снег с крыши гаражей, а Саня возьми, да и ляпни, что мол: «Что это за высота… вот он запросто сиганёт без парашюта с третьего этажа!..»
Друзья ему не поверили и сказали что «Слабо… Санёк!.».
Снизу, с земли, окно третьего этажа казалось близко совсем, рукой подать. Что тут прыгать! Но, когда Саня залез на подоконник и глянул вниз, то сразу вспомнил, что не успел прополоть картошку. Ну и что, что зима! Озимую картошку не успел прополоть. И вообще, это всё ребячество и дурость прыгать без парашюта хоть с третьего, хоть с пятого этажа, а вот с парашютом Саня прыгнет хоть с неба!
Товарищи опять не поверили и опять сказали: «Слабо… Санёк!..» Вот так Саня Непрухин оказался в ДОСААФе в секции парашютного спорта.
Пока учились на земле, было не страшно и даже по приколу. Когда первый раз прыгали с двухсот метров, было уже не прикольно, а весело. Правда. смех был нервно-истерическим. Ещё присутствовало любопытство, раскроется парашют или придётся махать руками, как птица. Парашют раскрылся и Саня отделался лишь лёгким испугом и подмоченной в прямом смысле репутацией. После следующего прыжка, Саня отделался испугом средней степени тяжести, а после третьего, поклялся больше никогда не прыгать… Но…
Небо, как наркотик!..Как сэкс!..Как море!..Один раз нырнул и хочется заныривать снова и снова!
Саня Непрухин нарушил данную самому себе клятву и летел навстречу земле, проклиная всё на свете.
К тому-же, по непонятной причине, воздушный поток понёс его в сторону от основной группы, через Иртыш, мимо полей СибНИИСХоза, мимо телевизионной вышки, на край света, в Нефтянники. Пейзажи под ногами были просто сюреалистичными, дым от десятков труб промзоны поднимался точно вверх и на какой-то высоте ломался ровно на девяносто градусов и шёл параллельно земле, показывая Сане, куда его должно отнести. И эти знания не внушали оптимизма, Саню несло на жилые дома!
«Или разобьюсь совсем или останусь инвалидом!..» – Решил он про себя, но на всякий случай и за стропы подёргал и «ужом» повертелся, и, закрыв глаза, расслабиться пытался.
Ничего не помогало!
И тогда Саня запел:
– Вот умру я… умру-у…
Похоронят меня-а…
И никто не узна-ает…
Где моги-илка моя-а!..
То-ли кто его услышал, то-ли ветер стих, но сносить на жилые дома его перестало и Саня стал падать вертикально вниз.
«Хорошо… что на пустырь!..» – Подумал Саня.
Плохо, что на дерево.
Пролетая сквозь крону со скоростью пикирующего мешка с картошкой, Саня исцарапал себе все руки и лицо и, всё-таки застрял в ветвях. Купол парашюта накрыл макушку, дерево затрещало, Саню тряхнуло с такой силой, что показалось, будто позвонки высыпались в комбинезон!
Он повис в двух метрах над землей. Попробовал раскачиваться, что-бы содрать купол с верхушки, но стропы перекручивались, ещё сильнее, запутываясь в ветвях.
«Не висеть-же мне тут… как памятник!..» – Саня расстегнул ремни и кубарем свалился на землю, вывихнув плечо и больно ударившись головой о корень.
– Да… что-б я ещё раз!.. Да… ни вжисть!.. Да… пусть эти дураки сами прыгают!!! – Повторил Саня несколько раз во всё своё пересохшее горло. Голова раскалывалась, рука опухла и не шевелилась, по лбу текла кровь.
Саня посмотрел на парашют: «Да… плевать!.. Пусть сами достают…» – И поплёлся в сторону дороги, где надеялся встретить людей.
До остановки Саня дотащился кое-как. Гиря, висевшая на плечах вместо головы, всё время клонила к земле. Хотелось опустить эту чугуняку на землю, сесть на неё и свесить ножки.
Он кое-как дотащил голову до остановки и, не глядя на номер, ввалился в первый-же подошедший автобус. Хотел ещё крикнуть: «Гони в травмопункт!..» – Но не смог пошевелить языком, не причинив голове боль. Всё-таки язык тоже находился в ней и они были каким-то образом связаны между собой.
Саня уселся следом за мужиком в футболке, надетой на левую сторону. Так-как у него кружилась голова, то он подумал, что это не футболка на левую сторону, а его голова наизнанку, и ничего мужику не сказав, прислонился к холодному стеклу и тут-же отключился.
Ему снился паравоз, несущийся по рельсам через бескрайние степи. Саня стоит на крыше и в одной руке у него уздечка, которой он управляет паровозом, а в друго, кнут, которым Саня периодически хлещет и пространство от этого искажается от боли и толкает паровоз вперёд.
Паровоз дымит и постепенно отрывается от земли и вместе с рельсами поднимается к небу. Облака машут крыльями, приветствуя Саню, одетого в золотую тогу, в золотую мантию, развевающуюся на ветру и в золотой короне из терновых листьев, впившихся в голову и шепчущих ему непонятные слова, глухими ударами, отдающимися в висках: «Самый лучший день… заходил вчера…»
Саня с трудом разлепил глаза.
Гигантских размеров мужик в футболке наизнанку, стоял перед ним, словно великан и громовым голосом вопрошал у сжатого у самого уха кулака: «А-Л-Л-О-О…»
«Великанский гном!!! – Почему-то подумал Саня: Нам конец!!!»
Людишки разбегались от великана в разные стороны, с ужасом взирая вверх и моля о пощаде.
Эта сцена напомнила Сане о последнем дне Пампеи и он тоже протянул руки в последней надежде ухватиться за соломинку. Великанский гном не обращая внимания на людишек, направился прочь. Тяжелые шаги глухим эхом отражались от каждой клеточки Саниного тела, причиняя страдания. Земля тряслась и стонала, и многие не могли стоять и падали, давя друг друга.
Великанский гном вышел из пещеры и завалил дверь огромным камнем.
Воцарилась мёртвая тишина…
Вдруг, автобус тронулся, Саня долбанулся головой о стекло и туман в голове слегка прояснился.
Великанский гном на глазах стал уменьшаться и уменьшился до нормальных размеров и, стал вполне себе обычным мужиком, одиноко стоявшим между остановками и держащим непонятную белую штуковину в сжатом кулаке.
А ещё, Саня обнаружил, что давно-уже проехал травмопункт.
О том, что и его и парашют ищут, и уже сбились с ног, не найдя ни того, ни другого, он даже и не подумал.
Толик втиснулся в толпу на остановке и стал поджидать свой автобус.
Автобусы ходили редко и их нужно было брать штурмом. Для этого желательно было пробиться в первые ряды. Но в первых рядах были такие-же испытанные очередями бойцы и они стояли плечом к плечу, как на баррикадах.
Толик нервничал.
Он уже отвык от классовой борьбы и боялся, что даже его девяноста с лишним килограммов не хватит при штурме автобуса и придётся висеть на подножке. А когда нервы у Толика обострялись до предела, у него открывалась способность воспринимать окружающий мир не только через глаза и уши, но и через затылок. Толик затылком чувствовал, что кто-то наблюдает за ним из-за деревьев.
Этот Кто-то был невысокого роста, худощавый и с монтировкой.
В принципе, ничего необычного в том, что рабочий человек среди бела дня разгуливает с монтировкой, не было. Да, хоть с серпом и молотом!..На то он и пролетарий. Подозрение как раз вызывал хорошо одетый человек с портфелем. Особенно, если он носил очки и умел выражаться без мата. Эти были самые подозрительные!..
Толик резко обернулся, насколько это было возможно в толпе, и их взгляды встретились.
Петрович-то, оказывается, следил за ним от самой Заозёрной!
«Вот привязался… как банный лист… Этот поедет и в Москву и в Гондурас… если решит следить до конца… Нет… сбросить его с хвоста необходимо где-то здесь!..» – Мимо медленно проезжало такси, зазывая желающих прокатиться и облегчить свои карманы от лишних денежных знаков. Толик махнул рукой и, на глазах у изумленной толпы, уселся на переднее сиденье рядом с водителем!
Поездка на такси обходилась недёшево и: «… наши люди в булочную на нём не ездили!..», но это был тот самый случай, когда главным был эффект неожиданности, как диарея.
Не побежит-же сантехник за машиной!
Или побежит?
Таксист включил счётчик и Толик сразу-же, ещё не проехав и метра, лишился 10 копеек. За посадку.
– Куда едем?..
– Давай… вперёд… По дороге обьясню… – Таксист тронулся.
Толик обернулся. Петрович шёл следом за такси, набирая скорость вместе с ней. В глазах читалась мольба: «Не гнать так быстро!..» – и попытка запомнить номер таксомотора.
Когда отъехали на расстояние приблизительно где-то между двумястами и тремястами метров, Толик, внимательно следивший одним глазом за счётчиком, а другим, за исчезающим за горизонтом Петровичем, решительно повернулся к водителю, тряхнул головой, собирая в кучку разбегавшиеся в разные стороны глаза, и заговорил скороговоркой:
– У меня всего 15 копеек… Хочешь… высади меня здесь… я не обижусь… Хочешь… поехали на Кордный… У меня есть царские рубли… рассчитаюсь ими… Три царских рубля… за пять минут езды!..
Предложение было заманчивым, но и возни много, чтобы обменять их на «деревянные». К, тому-же был риск, загреметь за маленькие монетки на большой срок.
Водитель резко тормознул и, привыкший во всём полагаться на ремень безопасности, Толик, ввиду отсутствия последнего, прилип физиономией лица к лобовому стеклу, чуть не выйдя через него:
– Покажи…
В кармане у Толика лежали несколько монет.Рубль, два, пять и две железные десятки. Разумеется, никакие не царские!
Вываливать всё он не стал, а нащупал две самые мелкие и худые, и протянул их водителю. Никогда раньше не видевший двухрублёвой царской монеты, он засомневался. Хотя, двуглавый орёл был на месте, что-то смущало. Возможно, год выпуска – 2015!Водитель повертел блестящие монеты в руках и, чем дольше он их вертел, тем туманнее становился взгляд. Отдавать явно не хотелось!
Сейчас скажет: «Моя прелесть!..» – Поймал себя на мысли Толик и выдернул монетки из цепких пальцев. Взгляд сразу-же прояснился.
– Нет… Какие-то они… подозрительные… Мелкие они… какие-то!.. Мне недавно серебрянный полтинник 1931 года предлагали… Вот он весил… так весил!.. Там серебра с килограмм… и то не взял… А тут…
– Ну… нет… так нет!.. – И Толик начал вылезать.
– Стой!..Гони за ездку шестнадцать копеек… По счётчику!..
Толик вывернул все карманы, но больше 15 копеек не было и быть не могло:
– Я тебя просил остановить… когда было пятнадцать копеек… Не буду платить лишнего!..
– Давай… пятнадцать копеек и… рубль царский!.. А то… милицию позову…
Спорить, привлекая внимане, не было никакого смысла. Толик отдал 15 копеек, швырнул на сиденье рубль, вышел, гордо хлопнув дверью и, стараясь не оглядываться, прибавил шагу.
Водитель несколько секунд, показавшихся ему вечностью, боролся с искушением, затем схватил рубль и стал вертеть его в руке, приговаривая: «Моя прелесть!.. Моя собственность!.. Мой рубличек!!!»
Толик шагал по Третьей транспортной улице и напевал: «А я… иду… шагаю по Москве… и я пройти ещё смогу…». Хочешь, не хочешь, смог-бы!
Деваться Толику было некуда, денег на проезд не осталось.
Но, и погода, и пустые карманы, и знакомые с пелёнок заборы, располагали к пению. Душа рвалась вверх вместе с трубами заводов «имени Баранова» и «Полёт», с двух сторон обнимавших улицу, в конце которой виднелся ещё и «Шинный Завод». Родные места!
Толик широко шагал, разинув рот и вдыхая ни с чем не сравнимые ароматы родины, больше всего похожие на протухшие куриные яйца.
Так мог пахнуть только продукт производства шинного завода.
Дорога как раз петляла между проходными этого завода и «Кордной фабрики», давая входящим в этот район, право выбора.
Проходные были двумя сущностями единого организма, ибо не могли существовать друг без друга. Вся продукция Кордной фабрики, до последнего метра корда, уходила на производство шин. Они были мужским и женским началами – Завод и Фабрика, как Рабочий и Колхозница, как Инь и Янь, как Ленин и ходоки, как Горбачёв и перестройка!
Толик шёл и ностальгировал по тем временам, в которые сейчас и угодил, где мог выбрать любую проходную, и «…Ту… заводскую…» и эту, фабричную, но пошёл тогда своим особым путём, в институт, чем родители очень гордились, ибо сами были «от сохи».
Они-то своей участи не миновали, отец, как мужчина, работал на заводе, мастером в строительном цехе, а мать, соответственно, через дорогу напротив, бухгалтером транспортного цеха.
Толик взглянул на часы, половина двенадцатого.
У мамы обед с 12 до 13 и она, за эти шестьдесят минут, всегда пробегала две остановки туда и обратно, но не просто пробегала, чтобы размять ноги, но и успевала накормить его с братом и кота жирного впридачу, а, если оставалось капелька времени, ухватить что-нибуть и себе.
Так как Толик свой обед спонсировал своей будущей жене, отдав на сохранение, то он расчитывал тоже попасть к обеденному столу, ибо организм начал расходовать Толиковы колории, которые он так бережно наращивал все последние сытые годы. Страна пухла на нефтедолларах, Толик на Зинкиных фирменных котлетках «по-бурятски»! А, так-как по утрам в Толика влезала, да и то со скрипом, только чашечка-другая крепкого кофе, то и получалось, что он не ел уже со вчерашнего вечера.
Когда были употреблены с большим аппетитом: салатик из свежих огурчиков и помидорчиков с редисочкой в подсолнечном масле, тефтельки из духовки с картофельным пюре и подливчиком с фирменным Зинкиным соусом, куда она высыпала все имеющиеся в доме приправы и специи, штук двадцать, и от этого он становился особенно вкусным и пикантным. Были ещё бутербродики с кетой, собственного Зинкиного посола, нежнейшие и вкуснейшие, которые Толик запросто мог оприходовать штук пять-шесть за один присест, не смотря на протесты жены, что слишком быстро убывают.
В этот вечер, в связи с тем, что Толику предстоял трехдневный рабочий марафон, была откупорена бутылочка Российского Шампанского, купленного в «МЕтро» и распробованного с пол года назад.«Брют», разлитый в фужеры на высоких ножках, красиво и с удовольствием ложился на благодатную почву. И, уже когда перекочевали в зал, к большому телевизору, но, главное к большому дивану, были съедены по две груши и надкусано яблоко. На большее сил не хватило.
На бананы, ни Толик, ни Зинка, даже не взглянули.
Но теперь Толик хотел есть.
Ему вспомнились пельмени «Русские» в бумажной пачке килограмового развеса, обычно слипшиеся в один комковой пельмень. Перед варкой из этой кучи нужно было выломать несколько штук, поддающихся ломке, а остальной комок бросался в кипящую воду целиком и, по мере оттаивания и варки, от него отлеплялись куски теста и фарша, все по отдельности. И здесь главное было уловить тонкий момент, когда эта субстанция проварилась до такой степени, что её можно было употребить в пищу.
Недоваришь, будешь лопать сырое липкое тесто и холодный мясной фарш. Переваришь хоть на минуту, и получай кашу с мясом!
Но, если всё время ложкой и шумовкой контролировать процесс и все, более-менее целые, но уже сварившиеся пельмешки выловить вовремя, да приправить перчиком, да добавить томатного соуса или лечо домашнего приготовления, ну или сметанки по вкусу, то это получится вовсе не продукт под названием «Пельмени Русские» по ГОСТ такой-то, а – песня!..Которая, как известно: «…и строить и жить помогает!..»
И Толик, абсолютно уверенный, что у мамочки обязательно припасена пачечка пельмешек в холодильнике, под радостную песню пустого желудка, двинулся к родному дому.
Идти оставалось недолго, всего две остановки и первую треть дистанции Толик буквально пролетел, насвистывая: «…То-ре-адор… смеле-ее-ее в бой… то-ре-адор… то-ре-адор!..», но, когда вдали показались очертания двух пятиэтажек-соседей, в одном из которых он провёл всю свою сознательную жизнь, до того момента, как выпорхнул из родительского гнезда, ноги стали притормаживать, как будто кто-то пристроился следом и мазал пятки Толика клеем и ему всё тяжелее и тяжелее стало передвигать ими, и каждый шаг отдавался в голове мучительным вопросом: «Как я взгляну им в глаза?..Как объясню… кто я такой?.. Как смогу говорить и смеяться вместе с ними… если похоронил их обоих на Западном кладбище?.. Отца… в 1999 году… а мать… в 2012!.. Рядом друг с другом… как они и хотели!..»
Толик, хоть и не часто, но несколько раз в год приходил туда один, брал «чекушку» водки и тихо плакал, разговаривая с ними и прося прощения. Он мечтал, хоть на одну минуточку вернутьсч в прошлое и всего-лишь обнять их и сказать, как ему их не хватает!
И вот он в пяти минутах ходьбы от родного дома, но каждый шаг теперь давался с неимоверным трудом.
Кто он такой ЗДЕСЬ?!.
Язык не повернётся сказать: «Мама… папа… здрасьте!..»
Да он старше их, отца на два года, мать, на одиннадцать лет! Как объяснить, что из будущего к ним прибыло девяносто с лишним килограммов их драгоценного сокровища?!.Как быть с таким богатством?!.И что делать с реальным семнадцатилетним Толькой, только что закончившим десять классов и буквально два дня назад всю ночь гулявшим на выпускном вечере, а мама до сих пор не отошла от переживаний той бессонной ночи, когда её мальчик шагнул во взрослую жизнь.
Позавчера, значит шагнул во взрослую жизнь, а сегодня свалился обратно. Непонятно, кто и непонятно, откуда? Причём, более упитанный и сразу на шею, ни денег, ни прописки!
«Мама… папа… Ещё раз… здрасьте!!!»
Нужен был план.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.