Ему с трудом удавалось скрывать свое волнение. Ведь все то, что он рассказал о себе, было чистой правдой. Он и сам не мог понять, как это случилось, что он оказался в кухне с ножом в руках. Причем это был испанский охотничий нож, далеко не кухонный. Много раз он представлял себе, как подходит к офтальмологу сзади и вонзает ему нож прямо в спину. В спину, обтянутую принадлежащим Игорю махровым халатом, и как рыхлая белая ткань халата быстро намокает, напитывается алой кровью, а офтальмолог медленно опускается на пол, судорожно царапая пальцами стену.
Вот говорят – «состояние аффекта». Только тот, кто испытал это самое состояние, может понять Игоря и всех тех многочисленных убийц, не выдержавших нервного напряжения и потерявших контроль над своими чувствами. А еще всем этим убийцам знакомо сладкое чувство, которое они испытали, совершая то, чего не выполнить уже не было сил. Чувство удовлетворения от того, что они сотворили, лишив жизни ненавистного им человека.
Вероятно, незаметная грань отделяла в тот день и Игоря от того, чтобы не оказаться в числе настоящих, а не подсознательных убийц.
Удивительное дело, но он так же решительно представлял себе и убийство жены, которую воспринимал сейчас исключительно как совершенно чужого человека, поселившегося в его квартире, человека, поставившего перед собою цель: извести его, выдавить из своей жизни, из квартиры.
Как жалел он, что его неправильно воспитали, не научили драться, отстаивать свои позиции силой. Он многое умел, многое понимал, за исключением тех низких человеческих отношений, когда в ход пускают кулаки, ножи, прочее оружие. Ему всегда казалось, что люди тем и отличаются от животных, что всегда могут обо всем договориться. Однако если такие, как он, и были способны на этот способ увещевания, то другой сорт людей, к числу которых принадлежал офтальмолог (вроде бы доктор, интеллигент, мать его!), либо действительно ничего не понимали, либо делали вид, что не понимают. Мелкие бытовые подлости медленно, но верно убивали в Игоре Абросимове желание найти с этими людьми общий язык. Не было у них этого общего языка! С ним поступали грубо, цинично, при каждом удобном случае демонстрируя свое неуважительное к нему отношение. Что ж, господа, вам не место в этом мире…
Стоп.
Уф…
Он открыл глаза и понял, что спина офтальмолога ему все же приснилась. Это были не просто размышления с подсознательными картинками, а именно тревожный утренний кошмарный сон. И что лежит он сейчас в уютной постели своей новой «жены» – Валентины. Женщины чудесной, доброй и уж точно неспособной на такие низости, на которые оказалась способна его бывшая жена.
Конечно, он поначалу принял ее предложение исключительно как способ сбежать от самого себя, от готовившегося в его душе преступления, от тюрьмы, наконец. Потому что, убив офтальмолога и ненавистную ему женщину, которая раздражала его теперь одним своим существованием (не говоря уже о ее внешнем виде, походке, запахе, взгляде, манере одеваться, голосе, прическе, одежде), он никуда бы не сбежал. Напротив, сам бы вызвал полицию и рассказал им все, как было. Куда он наносил один удар, другой… Возможно, он был бы даже счастлив – в течение пары минут, сразу после совершенного преступления, – но только пару минут…
Но этого не произошло. Он вспомнил Валентину, ее задумчивый взгляд, плывущий поверх ресторанного дымка, ее беззащитную улыбку, когда она предложила ему пожить с ней вместе, и решение пришло само собой. Да, безусловно, это – судьба, это – знак. Он должен немедленно отправиться к ней, подальше от города и его кровавых соблазнов.
В результате они провели вчера восхитительный день – рыбачили, готовили вместе ужин, смотрели фильмы (французскую мелодраму, американский боевик и советскую комедию), потом легли спать. Каждый – под свое одеяло.
С Валентиной было легко, как это ни странно. Он и сам не мог понять, откуда вдруг взялась эта легкость – вместо ожидаемой натянутости, неловкости. Вероятно, Валентина была «устроена» таким образом, что ее присутствие не только его не напрягало, а наоборот – вносило в их отношения, в общение какое-то особое тепло.
К своему стыду, он, вспоминая свои встречи с ней в служебной обстановке, нередко ловил себя на мысли, что, совсем не зная ее, как бы заранее жалел ее, такую некрасивую скучноватую женщину, предполагая, что окружают ее лишь кромешное одиночество и безысходность. Глядя на хорошенькую секретаршу Галочку, к примеру, трудно было предположить, что она одинока, и его нахальное воображение почему-то настойчиво рисовало ее в обществе мужчин, никак не иначе. А вот с Валентиной срабатывало психологическое и зрительное клише, рисующее кадры ее повседневной жизни: маленькая тихая кухня – и Валентина, закутанная в халат, обнимает ладонями большую кружку с дымящимся чаем.
И вдруг – такая перемена! Дорогой ресторан, Валентина в шикарном вечернем платье, ее испуганный и вместе с тем полный любви и страсти взгляд.
Получается, что он совсем не разбирается в людях. В женщинах.
…Он медленно повернул голову, чтобы увидеть ее лицо. Увидеть и понять, что он к ней испытывает, как ее воспринимает. Видит ли он ее такой же, как на работе, или же обнаружит в ней черты той, другой Валентины, которая предложила ему свою руку и сердце?
Оказалось, что ее в постели нет. Смятая подушка, скомканное, сбитое на самый край кровати, похожее на голубое облако одеяло.
Они договаривались спать под разными одеялами. Чтобы было не так страшно. Что было правильно. Но все получилось неправильно – с того самого момента, как погасла последняя ночная лампа. Эта упавшая на них темнота словно развязала им руки, и Игорь первый потянулся к ней, нащупал ее голову, обхватил ладонями, приблизился к ней и губами нашел ее губы… И оказалось, что у нее прелестный рот, будто бы созданный для поцелуев. Он жадно целовал ее губы, словно в любую минуту ему могли отказать в удовольствии целовать их. Потом он сорвал с нее «правильное» одеяло и накрыл ее своим, укутал, как куклу, и прижал к себе, не отрываясь от ее губ, а позже, бормоча что-то вроде: «Тот, кто придумал эти пижамы, должен за это ответить!» – принялся расстегивать маленькие гладкие пуговицы.
Ее теплое тело не приснилось ему. Он знал это точно, потому что где-то в середине их совместных безумств ему пришло в голову включить лампу, и, когда вспыхнул свет, он увидел разметавшуюся на постели, извивавшуюся и постанывавшую, еще не успевшую остыть от его объятий прекрасную женщину. Новую для него женщину. Желанную женщину.
…Он встал, рывком раздвинул белые плотные занавески и впустил в комнату утреннее солнце. И улыбнулся, увидев в окне стоявшую возле калитки освещенную зелеными бликами Валентину, беседовавшую с какой-то женщиной. Приглядевшись, он понял, что она только что купила молоко. Женщины попрощались, и Валентина быстрым шагом направилась к дому.
Игорь вспомнил, что вечером она спросила его как бы мимоходом, любит ли он овсянку на молоке. Любит. Значит ли это, что она сейчас сварит для него кашу?
Какие простые понятия: завтрак, каша, молоко, утро… И как же давно он не испытывал счастья от таких простых и обыденных для большинства людей вещей? В его прошлой жизни не было не то что овсянки, не было элементарной чашки кофе или чая утром. Да и жена, потеряв всякий стыд, уходя вечером, подчас возвращалась домой лишь на следующий день.
Он вернулся к кровати, сложил аккуратно одеяла, заправил постель, заглянул в примыкавшую к спальне ванную комнату и сразу же нашел сухие чистые полотенца и купленный вчера специально для него черный халат.
Выйдя из ванной, он переоделся и спустился вниз. В кухне на самом деле пахло горячей овсянкой. И ему не надо было теперь уже ничего изображать. Он просто подошел к хлопотавшей у плиты Валентине (на ней было желтое домашнее платье), обнял ее и поцеловал:
– Доброе утро, Валя.
– Доброе утро, милый…
Боже, сколько счастья в ее взгляде!
Держа ее в объятиях, он вновь, как и ночью, почувствовал сильнейшее желание, но, не желая напугать ее или показаться чрезмерно сладострастным, позволил себе лишь часть того, что мог бы позволить, будучи ее настоящим супругом. Дневной свет отрезвлял его, сковывал, не давал расслабиться и подавлял влечение.
– Как спалось? – Валентина, как он почувствовал, тоже в обстановке утренней, залитой солнцем кухни испытывала примерно такие же чувства. Щеки ее пылали. Возможно, она стыдилась своей ночной дерзости и смелости.
– Я спал прекрасно. Но ужасно огорчился, когда не увидел тебя рядом, проснувшись.
– Если бы не соседка, которую я попросила с вечера принести мне молоко, я бы тоже еще поспала. Ну да ладно. Ты же не исчезнешь, не растворишься в воздухе… – она подняла на него глаза, как бы спрашивая его об этом.
– Нет, что ты! Боюсь, что я останусь здесь навсегда… – улыбнулся он, еще не зная, имел ли он право так сказать и не выглядит ли это вульгарно, преждевременно.
– Вот и хорошо. Значит, у нас еще много времени, и, за исключением рабочих дней, в выходные мы можем себе позволить спать хоть до обеда! Ты ешь, Игорь, ешь, пока каша горячая. Вот сахар, масло, ложка.
Она засуетилась, заметалась по кухне, подошла к подоконнику, схватила белую керамическую вазу с ромашками, сменила в ней воду, поставила ее на место. И вдруг задержалась возле окна, всматриваясь куда-то. И на какой-то миг словно окаменела. Глубоко вздохнула и резко отвернулась от окна.
– Что случилось? Ты кого-то увидела?
– Ой, да нет, что ты! – Голос ее звучал неестественно и дрожал. – Ну, кого я здесь могу увидеть? Здесь тихое место…
– Почему ты не завтракаешь?
– Да-да, я сейчас.
Она положила в свою тарелку кашу, села напротив Игоря.
– Ты такой красивый, – сказала она, и глаза ее увлажнились. Она была счастлива, он чувствовал это.
Он же едва сдерживался, чтобы не посадить ее к себе на колени.
– Скажи, Игорь… – она переводила взгляд с одного предмета на другой, но не смотрела ему в глаза. – Скажи… Люди… нормальные люди, неиспорченные… они могут между собою договориться?
– О чем?
– Даже не знаю, как сказать… Ну, о верности. О преданности. Вот просто решить раз и навсегда, что они теперь будут жить друг для друга – и все. И чтобы никто друг в друге не сомневался?
– Думаю, да.
– А ты со своей бывшей женой… не договаривался?
– Нет.
– Давай мы с тобой… С тобой… решим раз и навсегда, что будем вместе, не предадим друг друга. Я знаю, ты – хороший человек, я всегда буду тебя любить… Игорь… Если бы ты только знал, как же я боюсь теперь потерять тебя…
– Успокойся, Валентина, – он протянул руку и прижал ее руку к столу, стиснул ее пальцы. – Я буду с тобой. Все хорошо.
– Ты боишься загадывать наперед?
– Я ничего не боюсь. Кроме самого себя. Ты знаешь. Мы с тобой вчера об этом говорили.
– А если ты вдруг узнаешь обо мне что-то такое… Вернее, если кто-то попытается уверить тебя в том, что я совсем не такая, какой ты меня считаешь… Ты ему поверишь?
– Нет, я никому не поверю. А что? В чем дело? Что тебя беспокоит?
– Нет-нет, ничего… просто я так счастлива, что мне страшно…
– Каша очень вкусная.
– Что?
– Я говорю, иди ко мне, сюда… – Он не отпускал ее руку до тех пор, пока она не встала и не подошла к нему. Он усадил ее к себе на колени. Обнял кольцом рук. И вдруг, вспомнив, спросил: – Мне приснилось или ты в самом деле ночью плакала?
Ранним утром они собрались у Лизы в кабинете. Денис, нисколько не смущаясь своими новыми обязанностями, приготовил кофе, принес и расставил чашки перед Мирошкиным, Лизой и Глафирой. Сейчас, когда Лиза уже была в курсе их с Глашей вечерних ресторанных приключений и, главное, оценила их инициативу по достоинству, гордость его так и распирала.
– Ну что ж, давайте работать, – загадочно улыбнулась Мирошкину Лиза.
– Лиза, у тебя глаза блестят так, словно ты уже нашла убийцу Гороховой, – сказал Сергей.
– Денис отвез важного свидетеля, бармена из ресторана «Милан», в прокуратуру, где он попытается составить фоторобот убийцы.
– И кто же он такой?
– Человек, с которым Люба была в ресторане гостиницы «Милан» в день своей смерти. Бармен, Никита, хорошо его запомнил. Они вместе вышли из ресторана, и больше Любу уже никто не видел.
– Отлично. У меня тоже есть кое-что. Значит, так. В крови жертвы обнаружен алкоголь, много алкоголя. Два с половиной промилле!
– Ба, да это же почти целая бутылка водки! – воскликнула потрясенная Лиза. Ей было неприятно услышать такое о «своей» поэтессе.
– Возможно, она просто напилась, понимаешь? Мы же не знаем, как и чем она жила последние дни, что ее мучило? Вот и пришла девушка в ресторан специально для того, чтобы расслабиться… – предположил Мирошкин.
– Она пришла туда не просто так, – сказала Глафира. – У нее была назначена встреча с Северцевым. Во всяком случае, она сказала об этом официанту Толику. Однако Владимир Александрович не пришел, Люба заскучала, ей явно требовалась компания, и тогда она сама окликнула своего старого знакомого… Денис, расскажи, как все было.
Денис охотно пересказал им свой разговор с барменом Никитой.
– Вы хорошо поработали! – сказал Мирошкин. – Вернемся к результатам экспертизы. Наша поэтесса была не совсем здорова, у нее была начальная стадия цирроза, больной желудок… Есть и еще кое-что, что вас, возможно, удивит. Вы вот тут говорили, что ее постоянно окружали мужчины, что она была, по сути, центром мужской компании, люди ночевали у нее дома. Однако спросите Геру: нарушение девственности произошло незадолго до ее смерти…
– Ты хочешь сказать, что ее изнасиловли?
– Нет, я этого не говорил. Возможно, это был обыкновенный половой контакт, но – первый в ее жизни! И не в день смерти, а незадолго до этого. В день смерти она ни с кем в половой контакт не вступала.
– Так вот почему она решила напиться! – предположила Глафира. – Решила отметить это событие… Сколько ей было лет?
– Полных двадцать девять, – ответил Мирошкин, заглянув в документы.
– Да уж, по нынешним временам она «продержалась» очень долго. Особенно если учесть ее образ жизни. Уверена, что никто из всех тех, с кем она общалась, не был посвящен в ее тайну…
– …и все считали Северцева ее любовником! – заметил Денис.
– А может, ее первым мужчиной как раз и стал Северцев?!
– Возможно, и он, – сказала Лиза. – Ты же помнишь, она недавно вернулась из Парижа, а весь этот конкурс был организован и проплачен именно им.
– Хочешь сказать, что ее меценат потребовал расплаты за все хорошее, что он для нее сделал?
– Почему бы и нет? Хорошо, что у нас еще, Сережа?
– Ну, как мы и предполагали в самом начале, смерть жертвы наступила от травм головы, несовместимых с жизнью. По голове ее били половинкой кирпича, его нашли рядом с трупом, на ней имеются следы крови, по групповой принадлежности совпадающей с кровью Гороховой, а прочие удары убийца наносил кулаками. На момент смерти желудок ее был практически пуст.
– Что и подтверждается, кстати, барменом, – сказал Денис. – Она ничего, кроме выпивки, в день, вернее, в вечер своей смерти не заказывала.
– За сутки до смерти – примерно – она ела зеленый виноград и персики, – продолжил Сергей.
– Возможно, этим виноградом ее и угощал тот самый мужчина, который… – вздохнула Лиза.
– Северцев? – одновременно произнесли Глафира и Денис.
– Веревка, которой ее привязали к стулу, была старой, хлопчатобумажной, грязной… – продолжил Мирошкин. – Предполагаю, что веревка валялась в багажнике машины, на которой ее привезли на Аткарскую, к дому, где имеется подвал.
– То есть веревку никто заранее не покупал, – принялась развивать свою мысль Лиза, – иначе она была бы новой… Хотя, это, конечно, тоже не факт. Но пока что вырисовывается следующая картина. Мужчина, он же водитель автомобиля, на котором он привез Любу… Постойте, а с чего это я решила, что он приехал туда на своей машине? А вдруг это было такси?! Денис, срочно звони бармену Никите и попытайся узнать от него, на чем эта парочка уехала из ресторана! Если нужно, пусть он свяжется со швейцаром или охранником, гардеробщиком, может, кто-то их видел?
Денис тотчас позвонил Никите, и через несколько минут бармен перезвонил ему. По лицу Дениса стало ясно, что цель достигнута.
– Значит, так, – сказал он, возбужденно и радостно. – Есть свидетели, которые могут подтвердить, что Горохова уехала вместе со своим приятелем на такси! Больше того: они знают и самого таксиста, он частенько дежурит возле ресторана, его зовут Юра. Думаю, найти его будет легко.
– Отличная работа, Денис, – подмигнул ему Мирошкин, которому Денис и был обязан тем, что тот познакомил его с Лизой.
– Вот и займись этим таксистом, – сказала Лиза. – Бери машину и поезжай.
Денис тотчас бросился выполнять поручение.
– Хороший парень, а? – сказал Мирошкин. – Не зря я его заприметил.
– Хороший-то он хороший, – сказала Лиза, – да только трудно ему будет с нами, юристами! Он еще совсем неиспорченный, принципиальный, смотрит на этот мир чистым, незамутненным взглядом. Так не хочется, чтобы он превратился в циника, как мы с Глашей, к примеру! Ладно. Мы отвлеклись от веревки. Значит, машина не принадлежала тому мужику. И веревку соответственно не взяли, как мы ранее предполагали, из багажника машины. Но трудно себе представить, чтобы он заявился в ресторан с мотком грязной веревки в кармане! К тому же не факт, что он знал, что там будет Люба. Он мог встретить ее там случайно.
– Бармен сказал, что она сама окликнула его. А если бы не окликнула? Или, к примеру, если бы Северцев пришел?
– Вот чует мое сердце, что это убийство не было запланированным, – сказал Мирошкин.
– Думаешь, на месте Любы могла оказаться другая женщина?
– Не знаю. Но история в самом деле странная!
– Что с отпечатками на кирпиче? А следы в подвале? Кому они принадлежат?
– Отпечатки сняли, пробили по базе – у нас этот человек нигде не засветился. Следы обуви также имеются, да только с чем их сравнивать?
– Ну вот, составит Никита фоторобот, найдем мы этого ресторанного приятеля Любы, тогда и будет с чем, вернее с кем, сравнивать.
– Уверен, что этот гад уже смылся из города.
– Возможно. А что с Тайлером? Что-нибудь удалось выяснить?
– Да. Ну, во-первых, никакой официальной информации об ограблении его перевозчика ни в прокуратуре, ни в полиции нет.
– Так я и предполагала.
– О самом Тайлере тоже ничего не удалось выяснить. Разве что один человек намекнул мне, что из-за него пришлось уволиться одному моему хорошему знакомому – Лене Тарасову.
– Лене? Да я его отлично знаю! Он что, уволился?
– Мне сказали, что вроде бы он занимался Тайлером, все пытался кому-то что-то доказать…
– Что именно?
– Лиза, не гони!
– Так что с Леней-то?
– Говорю же – имя Тайлера всплыло, когда Леня распутывал одно дело, связанное с производством синтетических наркотиков. И как только он нащупал, как ему казалось, след и тот привел его к Тайлеру, так Лене сразу же, просто моментально, поручили вести другое дело, в котором ему отводилась роль подсадной утки. Словом, кто-то очень постарался, чтобы у самого Лени в кармане оказался героин. Ну а дальше – сама понимаешь…
– На него не стали заводить дело с условием, что он уволится? Сережа, когда это закончится?! И какая грубая работа! Да сейчас любой молодой опер или помощник следователя, даже сразу после студенческой скамьи, вроде нашего Дениса, догадается, что дело против Лени Тарасова сфабриковано и что Тайлер – центральная фигура в рамках местного наркопроизводства. А если этот принципиальный и «зеленый» человек копнет поглубже, он выяснит, что нити тянутся на самый верх. И тогда жди беды! Знаешь, когда начинаешь думать об этом, лишний раз перекрестишься: хорошо, что такого чистого парня, как Денис, я взяла к себе под крыло.
– Да, это верно. Денис, как и Леня, пошел бы до конца, да только ему досталось бы по полной программе. Если Лене удалось избежать самого страшного, то…
– Ладно, Сережа, давай вернется к нашему делу. Значит, Тайлер по уши в дерьме. И его жена, понимая это (вот что значит женская интуиция!), обращается за помощью ко мне, предупредив, что я должна обо всем этом молчать. Причем, не догадываясь, конечно, что в это же самое время Тайлер обратился за помощью к моему мужу…
– К Гурьеву?! Ничего себе! – воскликнул Мирошкин. – Да у вас, как я посмотрю, семейный бизнес поставлен на широкую ногу!
– Нет-нет, я – пас. Я не буду заниматься делом Тайлера. Это слишком опасно! Ирина просила меня узнать лишь одно: заявил ли об ограблении ее муж в полицию или нет? Вот я ей и отвечу: мол, нет, не заявил.
– Лиза, ты такая наивная! – всплеснула руками Глафира.
– Вот и я тоже хотел сказать… – поддержал ее Сергей. – Неужели ты думаешь, что она на самом деле хотела выяснить у тебя, не обращался ли ее муж в официальные органы, и все? Да чушь это полная! Думаю, она навела о тебе справки, выяснила, кто ты и чем занимаешься, и теперь спит и видит, как ты найдешь этих двух гаишников, укравших у ее мужа миллион евро!
– Вы действительно считаете, что я полная дура и ничего не понимаю? – Лиза выглядела окончательно расстроенной. Разговор с мужем не прошел для нее даром. – Нет-нет, пусть уж этим занимается Гурьев, он же у нас профессионал, а я – так… И, пожалуйста, если вы меня хотя бы немного уважаете, давайте прекратим разговор на эту тему! Кажется, мы собирались поехать на квартиру Гороховой?
Квартира Любы Гороховой располагалась на первом этаже двухэтажного старого особняка, стоявшего на тихой, недлинной, ловко затесавшейся среди основных центральных транспортных артерий города улице Пушкина. Эта улица всегда была темной из-за густо посаженных еще в начале прошлого века лип и кленов, и бо́льшая часть ее жителей уже давно продала свои дома под офисы. Люди эти переехали в более современные, хотя и расположенные дальше от центра благоустроенные квартиры.
Многие дома были отреставрированы новыми владельцами и напоминали своими нежными бледно-зелеными и желтыми расцветками бисквитные торты.
Дома эти в некоторых местах соединялись низкими темными арками, внутри которых и находились обитые – как правило, дерматином – двери. Такая же мрачная и тяжелая с виду дверь с табличкой под номером три вела в квартиру Любы.
Лиза достала ключ и вдруг обратилась к Глаше и Сергею:
– Послушайте! А вы не заметили ничего особенного? Смотрите, – она выглянула из арки на улицу, – вокруг Любиного дома все выкупили, отремонтировали… А что, если ее убили именно из-за этой квартиры? Приставили к горлу нож там, в подвале, и заставили ее подписать бумаги, ну, то есть собирались отнять у нее эту квартиру под офис? Знаете же такие истории.
– Да ей бы и угроз хватило, – заметила Глафира. – Тебе же ее мать сама говорила, что Люба боялась боли. Стоило ее пару раз ударить по лицу, и она бы все на свете бумаги подписала.
– Да? Ну, ладно. Вы же понимаете, версий-то может быть много. И эта – лишь одна из них.
Лиза открыла дверь, и они вошли в квартиру.
Маленькая прихожая, одновременно бывшая и кухней, заканчивалась деревянной, выкрашенной в белый цвет застекленной дверью, ведущей в гостиную.
– Послушайте, тут такая вонь стоит! – сказала Глафира. – Чувствуется, что здесь жил курящий человек. Все пропитано застарелым запахом табака. Смотрите, полная раковина грязной посуды. Пепельница, из которой забыли вытряхнуть окурки.
– Да уж, – Лиза, морщась, осматривала кухню.
– Стоп! – вдруг остановил их своим возгласом Мирошкин, замерев на пороге. – Ну ничего себе! Лиза, у нас труп.
Решив, что ничего страшного не произойдет, если они все-таки войдут в комнату, он позволил женщинам пройти дальше.
Большая комната с прокуренными насквозь стенами и потолком, в углу – белая, обложенная белой плиткой газовая печка. На окнах – некогда белые, а сейчас – кремового, грязного цвета занавески. В центре комнаты – круглый стол, покрытый толстой гобеленовой скатертью, на нем – грязная посуда с остатками пиршества. Вот откуда пованивало прокисшими салатами и протухшей рыбой. Не менее отвратительный и ядовитый, очень характерный дух исходил и от распростертого на полу, на вытертом красном шерстяном ковре, трупа мужчины в сером костюме. Он лежал лицом вниз. Седая шевелюра выдавала его солидный возраст.
– Неужели Северцев?! – проговорила Лиза. – Я хоть никогда и не видела его, но сразу почему-то подумала, что это он.
– Ни крови, ни иных следов убийства… Я имею в виду – он не застрелен, не зарезан, крови-то нигде не видно.
Глафира обошла труп, нагнулась, заглянула в лицо покойнику.
– У него на губах что-то… Может, рвота…
– Вот что, дорогие мои, я должен срочно позвонить и вызывать наших. Вот вам и Люба Горохова! Значит, пока она поджидала своего друга-мецената в ресторане, он в это самое время находился у нее дома?
– Судя по количеству тарелок, за столом пировало пятеро человек. Все пили-ели… Водка была дорогая, хорошая, вино французское, да и закуска тоже солидная. Я обратила внимание еще там, в кухне, на упаковки и коробки из-под рыбных и мясных консервов. Плюс дорогой балык, ветчина, сыр. Даже копченый угорь! Смотрите, вот, несколько кусков осталось. Икра! – перечисляла Лиза.
Глафира прошлась по комнате, остановилась возле письменного стола, на котором, помимо механической машинки «Robotron», высились кипы пухлых папок, стопки бумаги с печатным текстом, какие-то блокноты, записные книжки и разнокалиберные, в большинстве своем самиздатовские, поэтические сборники. Среди всего этого богатства она заметила и пузырек замазки, «штриха», точно такого же, какой обнаружили на месте убийства Гороховой.
– Здесь еще дверь, – сказала Лиза, обойдя стол и толкая дверь, ведущую, судя по всему, в спальню хозяйки.
Распахнув ее, она замерла на пороге. Толстые красные занавески едва пропускали утреннее солнце, окрасившее все предметы в комнате в кроваво-вишневые тона. В том числе и широкую неприбранную кровать с ночной сорочкой на подушке, и лежавшего рядом с кроватью на ковре мужчину в джинсах и белом (но казавшемся розовым) свитере.
– Сережа, иди сюда, здесь еще один труп!
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.