Когда я поравнялась с ней и бесцеремонно повернула в её сторону голову, я в каком-то животном ужасе отпрянула в сторону и замерла. Это была наша с Мариш приятельница из времён юности. Одна из тех редких подруг, которая прервала контакты не только со мной, но и с Мариш, да и со всеми нашими знакомыми.
– Вика?! – это был скорее вопль, чем вопрос. Мой голос сорвался не столько от изумления, сколько от страха. Она так изменилась! Она стала очень-очень плохо выглядеть. Нет ничего удивительного в том, что я подумала, будто это не наша ровесница. Мне кажется, я даже вижу седые волосы в давно отросших корнях её волос. Первое, о чём я подумала – это наркотики. Но пристально вглядевшись в её глаза, которые с какой-то мольбой смотрели на меня, я поменяла точку зрения – скорее, болезнь.
– Оля… – протянула она. – Это ты, надо же!
Вика попыталась улыбнуться. Может быть, не болезнь, а горькая утрата? Я слышала, что люди могут поседеть из-за смерти близкого за несколько часов. Ладно, я ничего не понимаю в эмпатии!
– Что у тебя случилось? – выпаливаю я.
Мне стыдно, что я так с места в карьер. Но я даже не знаю, как можно прикидываться, что это обычная встреча давних знакомых, которым следует обменяться парой дежурных фраз.
Она так жалобно смотрит на меня, как будто я – её последняя надежда. Я не нахожу ничего лучше, как подойти к ней и взять за руку. Я вглядываюсь ей в глаза с немым вопросом.
– Оля… – она не знает, как начать. – Честно говоря, я приехала сюда, потому что вспомнила про Марину. Я хотела позвонить ей в дверь, но передумала в последнюю секунду. А потом я не могла уехать, и я здесь уже очень давно. Я иду к метро, а потом иду сюда снова. Но мне не хватает смелости… я не знаю… – её голова падает в моё плечо, и она начинает горько плакать.
– Пойдём со мной, – я беру её под руку и веду к своему подъезду. – Мариш переехала несколько лет назад. Но она приезжает сюда к маме почти каждые выходные. А мы с мужем переехали в квартиру моих родителей. Если ты захочешь, я дам тебе Маришкин телефон.
– Я не пойду, – Вика резко останавливается, высвобождается из моей поддержки. – Я не буду входить в ваш дом, – она мотает головой, словно я пытаюсь затащить её в какое-то место, где с ней случилась невыносимая беда. – Я приношу людям несчастья.
Мне становится страшно. Она похожа на помешанную. Она вот-вот взорвётся в истерике. Я не знаю, что делать. Беспомощно озираюсь по сторонам. Мне кажется, что люди смотрят на нас с неприятным любопытством.
– Это всё глупости, – убеждённо говорю я. – Тебе нужно посидеть немного, я дам тебе какое-нибудь успокоительное. Пойдём со мной.
– Нет! – она изо всех сил мотает головой, и отступает на шаг назад.
Что мне, врезать тебе, что ли? Я вспоминаю, что людей нещадно бьют по щекам, когда они так ведут себя. Они сразу успокаиваются, могут и поплакать, но зато потом приходят в себя.
– Вика, скажи мне, что случилось? Хочешь, мы найдём Мариш? Что мне сделать?
– Нет, не надо ничего! Я всё испорчу! Я приношу беду… – она выпучивает глаза и начинает медленно отступать. – Я завистливая. Я согрешила. На чужом несчастье счастья не построишь. И я разрушила столько жизней. И свою. Почему я не разбилась вместе с ним? Я должна была умереть вместо него. – Она замирает, глаза становятся стеклянными, и она орёт: – Я должна была сдохнуть!
И она уже бежит куда-то сломя голову. Я бегу за ней. Мне бы хотелось забыть обо всём этом кошмаре. Хотелось бы поддаться страху и удрать в обратном направлении, домой. Лучше бы я вообще её не встречала…
Мне удаётся поймать Вику. Я так зла на неё, что это добавляет мне львиную долю физических сил. Я разворачиваю её к себе, хорошенько трясу за плечи. Он издаёт душераздирающие крики. Мне даже страшно представить, что о нас думают окружающие. Я должна быть хладнокровной. И я бью её по щеке. Раз! Два!
Господи, помогает! Как в кино! Она стоит смирно и смотрит на меня. Взгляд осознан, она будто поняла что-то и получила умиротворение.
– Так, сейчас мы идём со мной. Я некуда не отпущу тебя в таком состоянии, – мне ужасно стыдно за свою злобу на неё. И хотелось бы, чтобы мой голос звучал мягче. Но я инстинктивно чувствую, что должна быть напористой с этой мадам.
Вика послушно отвечает:
– Хорошо. Идём.
Мы в квартире. Я провожаю её на кухню. Роюсь в ящике и уже капаю успокоительное в стакан с кипячёной водой. Протягиваю ей. Ставлю чайник.
– Я хочу предупредить мужа, что у меня гости. И попросить его зайти попозже, когда ты успокоишься. Да?
Вика кивает.
Я звоню и прошу его немного задержаться. Я не объяснила причину, а он даже не подумал про любовника. Ладно. Зато спасибо за понимание.
– Расскажи мне, что стряслось, – я сажусь напротив неё и придвигаю к ней чашку с горячим чаем и сахарницу.
Вика поднимает на меня глаза и внимательно что-то ищет в них. Она как бы раздумывает: стоит ли мне доверять?
– Какое самое страшное предательство может совершить подруга? – серьёзно спрашивает она меня.
Вот заладила: предательство, грех. Она раздражает меня, а должна вызывать сочувствие.
– Ну не знаю… – тяну я. – Наверное, увести любимого. Или растрепать что-то, о чём никто не должен был знать.
– Да… – она задумывается о чём-то, потом снова переводит на меня взгляд. – Ведь она доверяла мне. А я ничего, понимаешь, ничего не могла с собой поделать! Ну любила я его! И всё так быстро… произошло… Я даже не успела опомниться.
– Так, ты увела у подруги мужчину, – заключаю я. – И она знает?
Вика горько улыбается:
– Ты даже не представляешь, насколько всё хуже. Всё гораздо хуже.
– Расскажи мне. Тебе надо выговориться.
Она подаётся вперёд, наклоняется над столом ниже, пристально смотрит на меня, как будто хочет рассказать какой-то секрет:
– Ты когда-нибудь хотела мужчину так, что сводит коленки? Стоит тебе подумать о нём – и твой живот ноет от боли. Его манеры, его голос: ты досконально запоминаешь каждый его жест, каждое слово, будто всё имеет значение, будто всё относится к тебе. Ты цепенеешь, когда смотришь ему в глаза, и тебе кажется, что это очевидно всем, и ты пытаешься не смотреть ему в глаза, но ты не можешь оторваться от них. А когда он говорит с тобой – всё вокруг затихает, исчезают все объекты и предметы, и каждая секунда обретает чёткую оболочку, каждая из них отсчитывает ваше время, и ты просто хочешь, чтобы оно замерло, чтобы никогда это всё не кончалось. Тебе не нужно ничего, кроме этого. Ты сходишь с ума без него, а когда с ним – ты становишься безумна. Это нельзя побороть, понимаешь? С таким чувством нельзя справиться. Ты готова на всё ради него: наплевать на общественное мнение, пойти по головам, сменить веру, уехать хоть на край света.
Мне хочется остановить её. Я правда не понимаю, о чём она говорит. Между страстью, которую я испытывала не раз, и тем, что описывает она, какая-то неземная пропасть. Я не верю ей.
– Я понимаю, это невозможно было перебороть, – вру я. – И вы переспали?
– Мы не просто переспали, – качает она головой, – мы стали любовниками.
Ну, это типичная история. Муж устал от жены, стал изменять с той, что поближе – им же лень далеко ходить. А теперь всё, видимо, стало явным. Он вернулся к жене, а дружба и любовь с Викой закончилась. Она прекрасно понимала, на что идёт.
Вика смотрит на меня так, будто понимает ход моих мыслей:
– Мы действительно любили друг друга. Он хотел бы уйти от неё. Я ненавидела её, понимаешь? Я хотела, чтобы она умерла. Она, и её не родившийся ребёнок. Я готова была отравить её, задушить, изрезать ножом, мне было всё равно, лишь бы её не стало. – Глаза Вики лихорадочно блестели. Её речь становилась быстрой и жёсткой, будто она отделяла слова слешами, а не привычными знаками препинания. – О нас узнали друзья. Все презирали меня. Я перестала разговаривать с другими. Все от меня отвернулись. У меня никого не осталось. Кроме него. А он не мог. Он не мог бросить её. Он вдруг перестал звонить. Не брал трубку. Я стала приходить к их дому. Я ходила туда-сюда. Ждала у подъезда. Я видела её. Она вышла с ним из машины. Она чиркнула по мне взглядом, а он даже не посмотрел на меня. Всего несколько месяцев назад мы обнимались и целовались с ней на прощание. Я плакалась ей в плечо. Она поздравляла с днём рождения мою маму. Я помогала ей готовить праздничные ужины. Я оставалась у них на ночь. Мы вместе путешествовали. Я была частью их семьи. И вот я стою – а они просто проходят мимо… Как будто я чужой человек. Они обошли меня стороной, словно грязную нищенку, покрытую нарывающими язвами. С отвращением, со страхом, с презрением. Меня все стали презирать.
– Ты не знала, что она беременна? – не выдержала я.
– Нет. Когда мы переспали в первый раз – нет. А потом мне стало всё равно. Когда они прошли мимо меня, мне хотелось накинуться на неё. Мне хотелось ударить её головой об асфальт. Бить её ногами по животу, чтобы они оба испустили дух.
Мне становится жутко не по себе. Я впервые столкнулась с такой жестокостью в реальности. Неужели женщина может так ненавидеть?
– Ты тоже осуждаешь меня, – она поджимает губы, опуская уголки рта вниз. – А ведь у нас с ним мог быть ребёнок. – Она плачет. – Если бы не она… у нас мог бы родиться малыш.
– Ты тоже… была?
– Моё тело не выдержало этого напряжения. Я сказала ему, а он прервал все контакты. Я не понимаю, почему? Ведь мы так любили друг друга. Почему он выбрал её? – она по-детски утирает слёзы кулачками. Её лицо снова становится злым. – Я думала, она его заколдовала. Не может так быть, что он вдруг перестал что-либо чувствовать. Он просто не такой человек, чтобы равнодушно оставить любимую женщину с ребёнком.
Я не понимаю, о ком из двух женщин она говорит.
– Я пошла к ведьме. – О, ну да ладно! – И она сказала мне, что это приворот. Она сказала, что он очень сильный, и опасно снимать его.
Вика, что ты несёшь?! Я просто ушам своим не верю. Она хотела переманить мужика от беременной жены снятием приворота?
– Но я попросила снять, – горько выдыхает она. – И он погиб.
– Кто погиб? Ребёнок?
– Они оба погибли, – холодно произносит она. – Сначала малыш, а потом он… – через рыдания она пытается объяснить, что произошло, но ничего непонятно. Я встаю, обнимаю её за плечи, и она содрогается в моих руках. Разбитая, потерявшая друзей, любимого, ребёнка. И всё это произошло из-за какой-то непобедимой страсти? Я просто ничего не понимаю.
Потом мы долго сидели молча. Я предположила, что мой муж мог бы отвезти её до дома. Хотя, честно говоря, я думала об этом с каким-то чувством брезгливости. Вика и вправду выглядела так, будто от неё веет смертью. И я просто вызвала такси.
Я тоже презирала её. И осуждала. Ничего с этим не поделаешь. Я не понимаю, почему она не остановилась. Тем более это, судя по её словам, была её близкая подруга, а не приятельница. Они не просто перемалывали косточки знакомым на досуге и втайне завидовали друг дружке. Они были почти как семья. И она сама виновата в том, что всё разрушилось.
Я отправила её на такси, и мне было совершенно всё равно, доедет ли она, не покончит ли с собой. Я никогда не чувствовала такого безразличия к человеку, даже абсолютно чужому. А ведь она тоже была моей подругой. А ведь она могла поступить также со мной.
Мой муж вернулся домой. Я кратко изложила ему историю Вики за ужином. Он пустился в долгие рассуждения о разуме и чувствах. Но слушала я вполуха.
Постепенно на меня стало накатывать какое-то беспокойство. И связано оно было с моим резким отношением к поступку Вики. Мой муж часто говорит о том, что есть некий защитный механизм психики, который вызывает очень странную перверсию в склонностях человека. Когда мы стыдимся какого-то желания или черты характера, мы очень раздражаемся, встречая это в другом человеке. И мне показалось, что такого рода раздражение сейчас присутствует у меня по отношению к Вике. Что знакомого себе я увидела в ней? А я…я могла бы так поступить? Могла бы я переспать с мужем моей подруги, если бы вдруг испытала нечто похожее на те безумные чувства, о которых говорила она?
И я снова возвращаюсь к своей «второй причине», не дающей мне покоя. Дело касается нашей встречи с Ильёй в прошлую субботу. Я ожидала от неё большего. Стоит признать, что я обиделась на него. Он не поцеловал меня в щёку, ни при встрече, ни на прощание. Он ни разу не посмотрел мне в глаза. И я обиделась, будто он обязан был уделить мне больше внимания. Я хотела, чтобы он как-то так подстроил ситуацию, чтобы мы поговорили вдвоём. Например, предложил мне постоять рядом, пока он будет курить на балконе. Или попросил составить ему компанию на улице у машины, пока он будет ждать Мариш от мамы. Я не знаю, но что-нибудь можно было придумать! И эти абсурдные претензии к чужому мужчине производят на меня ошеломляющий эффект.
Господи, неужели он мне нравится?
Я собираю в общую ёмкость, словно снимаю с дерева ёлочные игрушки, все мои мысли о нём с тех пор, как мы поговорили в первый раз: он меня понимает, я хочу услышать его, я хочу поговорить с ним, я хочу его увидеть. Я вспоминаю песню про моё имя, которая теперь неизбежно возвращает меня к дорожке из красной плитке, когда мы шли вдвоём, и он напевал её. И внутренний диалог, который вела с ним, возвращаясь с работы. А ещё это бешеное чувство эйфории – я словно попала в сказку, и моя фея исполнила желание – когда незнакомый номер в моём телефоне обратился в его голос.
Нет, этого не может быть. Эта типичная история, когда подруга предаёт подругу ради страсти, никогда не случится со мной! Это чувство, которое сносит всё на своём пути – я никогда не позволю ему родиться! Эта гостья Вика, история которой сейчас кажется ничем иным как зловещим предостережением – всего лишь случайность! Я в ужасе собираю все её слова в мусорный мешок: презрение друзей, равнодушие любовника, ненависть к подруге, не родившийся эмбрион… окровавленную голову с раскрытыми светлыми глазами. Я заворачиваю всё это в чёрный, непроницаемый, шуршащий пакет, и выбрасываю в мусоропровод. Я протираю стол, о который опирались её руки, на который падали её горькие слёзы. И мою за ней стакан и чашку так тщательно, чтобы никакая аппаратура не обнаружила там её ДНК. Всё, я расчистила место преступления. Но убрать свидетеля я не могу. Придётся ли рассказать Мариш про эту встречу? Мой муж наверняка обмолвится, что к нам заходила Вика. Постараюсь не начинать разговор об этом сама…
И больше никогда, никогда-никогда не позволять себе этой мерзости. И если я вдруг вспомню о том, что мне не положено, словно мантру буду повторять: я ничего к нему не чувствую… я ничего к нему не чувствую… я ничего к нему не чувствую.
Муж выжимает из относительно свободной дороги всё возможное. Мы безнадёжно опаздываем. Я специально хотела присутствовать на его докладе, чтобы изобразить из себя хорошую жену, поддержать его. Мы обговаривали этот вопрос заранее, ещё несколько месяцев назад. Конечно, теперь я жалею об этом. Тогда это был минутный порыв, и повторить настроение того далёкого дня сейчас я не могу.
Последние выходные были такими тухлыми, что после них я чувствовала себя как выжатый лимон. Нам не нужно было ехать ни к ребятам, ни к родителям, даже в магазин. Не было назначено никаких встреч. Мне кажется, за два дня я сказала так мало фраз, что они уместились бы на одну страницу форматом А4. Я ждала понедельника с нетерпением, а сейчас понимаю, что этот день будет не разительно живее, чем прежние два.
Правда, вчера вечером я получила от Мариш смс с приглашение приехать в Нару на выходные. Будут долгие майские праздники, и мы можем даже остаться на ночь, если захотим. До прошлой среды я встретила бы такое предложение заикающимся от восторга согласием.
– Набери ещё раз! – рявкает мой муж.
Я послушно нажимаю на кнопку мобильного устройства. И в очередной раз безуспешно пытаюсь дозвониться сначала декану, потом куратору, чтобы предупредить: Александр Владимирович немного задерживается из-за пробок, нельзя ли перенести его доклад, пропустив вперёд одного или двух других выступающих.
Мой муж переживает, потому что не знает, в каком зале будет всё происходить. К тому же первые выступления всегда слушают важные люди, а после трёх-четырёх докладов они расползаются по своим делам. Пока организационные моменты будут улажены, может пройти неизвестное количество времени. И действительно, что может быть неприятнее, чем выступать перед пустой аудиторией?
– Попробуй зайти на сайт, – требует мой муж.
Как назло, сайт снова не грузится.
– Вот так всегда! Почему мне всегда так не везёт? – мой муж в отчаянии.
Сначала мы застряли из-за какой-то аварии, теперь никто не берёт трубку, и информация на сайте института о том, где проходит конференция, тоже недоступна по техническим причинам. Неужели ничего нельзя сделать? Конечно, нет! Потому что мой муж начал день не с той ноги. И значит всё сегодня будет идти наперекосяк. С ним так всегда происходит, когда на носу важное событие. Может это и вправду карма?
– Зачем я только послушал тебя, и поехал не как обычно? – раздражённо вздыхает мой муж.
Я, наверное, должна была ожидать этого? Ведь я всегда во всём виновата. Теперь вот предложила поехать другой дорогой – мы сделали крюк, но там обычно не бывает пробок. Если бы не дурацкая авария… Откуда я, чёрт побери, могла об этом знать? Но я и вправду чувствую себя виноватой – это какая-то неведомая сила у моего мужа – заставлять меня так думать.
– Если бы я поехал один – этого бы не случилось…
Как ты можешь такое говорить? Я не понимаю! Я хотела поддержать тебя, попёрлась в чёртов понедельник на чёртову конференцию, где буду подыхать от скуки. Потому что эти грёбаные непонятные термины жужжат у меня в ушах каждый вечер, каждый вечер, каждый грёбаный вечер, когда ты приходишь с работы. И каждый раз, когда я пытаюсь поддержать беседу, разделить твои интересы, составить тебе компанию – я получаю упрёк как пощёчину. Выясняется, что я глупая, что я равнодушна к твоим страстям, что из-за меня мы опаздываем.
Мне так хочется сказать ему, какой он козёл! Но я снова молчу. Я пытаюсь проглотить обиду вместе со слюной, только она всё равно застревает в горле. Это неправильно. Если его не остановить – будет только хуже.
И он уже продолжает бить меня словами:
– С тех пор, как мы стали жить вместе, моя жизнь превратилась в каламбур. Я забываю дома ключи, права, выхожу на работу в тапочках. И я постоянно опаздываю! Потому что ты всё время говоришь под руку. Как у тебя это получается? Уму непостижимо! Ты говоришь какую-нибудь хрень, которой я пытаюсь придать хотя бы подобие формы, чтобы понять тебя – а ты уже планируешь маршрут, и снова говоришь какую-нибудь другую хрень. И пока я переосмысливаю твои слова, мы уже едем по этой чёртовой дороге! У тебя просто нечеловеческие способности к суггестии.
У меня есть два оружия против него: язвительность и немота. Мне требуется немало сил и времени, чтобы добраться до своего сейфа с этими маленькими револьверами. Нужно взять себя в руки, постараться пропускать его слова мимо ушей, успокоиться – и вот я вспоминаю код, заставляю пальцы перестать трястись и прокручиваю нужную комбинацию. Как же невелик мой арсенал. Но если бы меня предупредили, что такого рода средства пригодятся мне в семейной жизни, а не навыки в постели и домашнем хозяйстве, я была бы более подготовлена. Итак, чем отстреливаться сегодня? Я никак не могу сделать выбор.
– Ты открыл новую черту моего характера, и делаешь мне комплимент в такой неуклюжей форме, – вздыхаю я.
– Это не новая черта, я всегда признавал, что ты умеешь мной манипулировать.
Кажется, я поняла значение слова «суггестия».
– Если бы я умела тобой манипулировать, секс был бы у нас чаще, чем раз в сезон, – снова вздыхаю я.
– Зачем ты всё время утрируешь? И ты сейчас хочешь поговорить об этом?
– Мне не хочется говорить с тобой о сексе, ничего нового я не услышу. Буду умирать от скуки. Впрочем, и заниматься им с тобой мне уже тоже не очень хочется. По аналогичным причинам.
– Ну вот и славно. Приедешь домой и посмотришь какой-нибудь фильм.
Моя сдержанная язвительность сменяется подступающей злобой. Она выталкивает обиду из горла и вырывается вместе с ней словами:
– А ты подрочишь на какую-нибудь книгу.
Я краем глаза вижу, как его пальцы впиваются в руль и краснеют. Но ему надо быть сосредоточенным на дороге, иначе мы (нет, не разобьёмся) можем не доехать до чёртовой конференции. Я поворачиваю к нему голову и молча смотрю. Он, наверное, считает до десяти, чтобы успокоиться, как учил меня.
– Ты всё время провоцируешь, – цедит он сквозь зубы. И выдыхает: – К счастью, это единственное средство, которым ты можешь вызвать у меня хоть какие-то эмоции.
Всё. Он невозмутим. Теперь мы будто и не опаздываем никуда. Он словно выплеснул на меня своё раздражение и, обидев, успокоился. Да что там, он выглядит удовлетворенным.
Меня взбесило, что он так быстро вернул себе самообладание. Я чувствую себя такой беспомощной, словно болонка, тявкающая на гигантского каменного сфинкса. Мне хочется вцепиться ему в горло, чтобы вырвать хоть какую-то эмоцию. Хоть сдавленный крик. За его головой с невероятной скоростью проносятся бетонные столбы, здания, деревья – каменные джунгли превращаются в одно серо-зелёное смазанное пятно. На выемке под ручником начинает дребезжать телефон. И моё сердце пульсирует с болезненной отдачей в грудь. Мне становится трудно дышать, будто меня ударили в диафрагму. И мысли в голове превращаются в предложения-слова: выцепить, вырвать, выжать, выцедить. И я будто лунатик медленно отстёгиваю ремень безопасности.
Я смотрю ему прямо в лицо, готовая накинуться. Его взгляд косится куда-то мимо меня, по-видимому, он просит телефон. Я уже не слышу его голоса. Как только он встречается со мной взглядом, я рывком кидаюсь к нему, ныряю под его руки, различив только испуганное «Оля!».
Я уже ничего не соображаю. Только изо всех сил тяну ремень на его брюках. Пряжка беспомощно звенит, ударившись о дверь машины. Пуговица выскальзывает из дырки. Бегунок на молнии слетает вниз. Я пробираюсь в чёрную ткань, на ощупь ищу для него выход. И как только его член выныривает из ширинки, я жадно хватаю его губами. Они сухие, я облизываю их, не выпуская головку изо рта, я обмакиваю её в своей слюне. Она разом набухает под моим языком. Я захватываю ладонью ствол точно под головкой, и веду вниз, к самому основанию. Слишком сухо, но я не буду сразу брать весь член в рот. Я же знаю, как тебе нравится.
Я отпускаю его, только посасываю головку: сжимаю её между губ, обвожу круги языком, превращаю круги в спираль, и от самого кончика двигаюсь к основанию выступа, и напрягаю язык так, чтобы он скользил точно прилегая к нему, и снова поднимаюсь вверх. Мои губы сдвигают кожицу вниз, когда я погружаю его в себя, а когда я скольжу вверх, они захватывают её так крепко, чтобы она снова накрыла головку. Я опять засовываю его в свой рот, выпуская так много слюны, чтобы она растеклась по всему члену. Теперь он мокрый, будто весь был в моей дырке. Какой же он твёрдый, как хочется засунуть его поглубже. Но я специально медлю, прежде чем разогнаться.
Сашина рука вцепилась в мои волосы, они запутались в его пальцах. Я не знаю, хотел ли он оттолкнуть меня сначала, когда я только коснулась его члена губами, но теперь он хочет мой рот. Он слегка давит на мою голову вниз – он хочет, чтобы я взяла его целиком. Я слышу, как он дышит. Я чувствую, как он замирает, вдыхая, и выдыхает вместе со стоном. Я двигаю рукой вниз и вверх по его набухшему члену, а мой язык наращивает темп, и губы уже захватывают головку целиком. Я упираю её в нёбо, я глажу ей свой язык. И чувствую немного солёной смазки во рту. Саша стонет снова. Подожди же ещё чуть-чуть. Сейчас я засуну его в рот целиком.
Мне не хватает воздуха, я отпускаю его член, и ласкаю его рукой от головки до основания, делаю вдох и пошире открываю рот. Сначала мой язык прилипает к его члену, создавая ему мягкую и влажную подушку для погружения, и я захватываю его губами, и решительно двигаюсь ему навстречу. Он скользит между моими губами, между языком и нёбом, и упирается в самую глотку. Саша вместе со стоном шепчет моё имя, и надавливает на мою голову сильнее, его головка теперь в моём горле, и я чувствую, как она пульсирует, набухает, продолжает дрожь всего его члена, всего его тела… и выстреливает внутрь меня горячей струёй. Я держу его внутри себя, пока он не перестанет дёргаться, а потом медленно выпускаю его изо рта. Сглатываю сперму вместе со слюной.
Я выбираюсь из-под Сашиных рук. Мне даже не хочется смотреть на него. Я слышу, что он тяжело дышит, и пытается убрать член, и застегнуть штаны. Я смотрю на дорогу. Впереди почти целый понедельник, а потом вторник… бесконечная будняя неделя. И мне так хочется, чтобы так же быстро, как он кончил, так же быстро, как его жидкость проскользнула по моему горлу, проглотить эту неделю, и начать день субботы. Начать его в Наре.
Мы снова приехали в Нару. Но я чувствую себя ужасно. Жара так сдавила мне виски, что я не могу расслышать собственные мысли – слова заглушает треск и гул. Я пыталась поспать в машине, но уснуть сидя у меня не получалось. Невозможность привести тело в горизонтальное положение раздражала и усугубляла боль. К тому же мы поссорились с моим мужем.
Конечно, я сама виновата. Когда мы проезжали мимо придорожных магазинов, я уловила взглядом вывеску «Интим-игрушки». И вспомнила, что на мне красное бельё. Кажется, мой муж даже не обратил на это внимание, когда я щеголяла утром по квартире в новеньких кружевных трусиках, и встала рядом с ним у зеркала, поправляя бретельку на бюстгальтере. Я не услышала комплимента, или хотя бы комментария. Я не удостоилась даже взгляда – неужели причёсывание волос занимало всё его внимание?
– А смотри, что на мне, – игриво произношу я, заворачивая юбку.
– Я слежу за дорогой, – бурчит мой муж.
– Саш… – протягиваю я.
Не поворачивая головы, он отвечает:
– Я видел, что на тебе красные трусы, если ты об этом.
– И это всё?
– А что я должен добавить? Что сочетание твоих красных трусов и задранной чёрной юбки является признаком сексуальной агрессии? Ах нет, подожди, я должен выдать какой-нибудь банальный комплимент. Который ты как всегда с неумением примешь. К тому же я терпеть не могу красное бельё.
Я смотрю в упор на его щёку. Мне так хочется, чтобы на ней остался красный отпечаток от моей ладони, после того, как я врежу ему. Впрочем… Раз терпеть не можешь… Я с невозмутимым видом открываю окно, стаскиваю с себя трусики и вышвыриваю их на дорогу. Надеюсь, они не прицепятся к какой-нибудь из следующих за нами машин. Зачем вводить людей в заблуждение, что здесь происходит что-нибудь интересное?
– Ты сдурела? – мой муж даже отвлёкся от дороги и вперился в меня таким взглядом, будто я совершила какое-то богохульство. Наверное, он переживает, что я открыла окно в то время, как работает кондиционер.
– Извини, сейчас закрою, – спокойно говорю я, нажимая на кнопку.
– Ты вообще понимаешь, что делаешь? – он опасливо поглядывает в заднее зеркало, потом вытаращивает глаза на мои ноги. – Объясни мне, как ты собираешься… как ты будешь в юбке… без белья… Кто вообще едет в юбке на дачу на шашлыки, ты мне можешь объяснить? Да ещё и в красных трусах. А теперь… ты просто ненормальная. Ты меня просто… выбешиваешь.
– Значит, красный цвет свою функцию выполнил.
К сожалению, внимание не совсем такого характера я хотела привлечь. А приехать без белья и в юбке на дачу – это я, конечно, загнула.
Нас снова встречает Мариш. Сегодня мы не опоздали, и костёр только разожгли, а шашлык, сырой и не нанизанный, ждёт на кухне. В гостях, как и в прошлый раз, Катя с Антоном, и Яна. Также Мариш пригласила наших некогда общих знакомых – Лену и Славу. Одно время Лена была мне очень близкой подругой, возможно, не менее близкой, чем Мариш. Со Славой они познакомились на работе, и, несмотря на предостерегающие стереотипы из уст подруг, Лена стала с ним встречаться. Как-то неожиданно (особенно для меня) служебный роман превратился в гражданский брак. Сколько же лет назад это было? Кажется, пять или шесть… Суть в том, что переезд Лены к Славе (и его маме, кстати) сыграл разъединительную роль в наших отношениях. Я категорически отговаривала её заводить отношения на работе, да и Слава, как мне казалось, этого не стоил, а приглашение съехаться Лена сочла предпосылкой к заключению счастливого брака до конца дней. Она, по-видимому, предположила, что я завидую её счастью. Мы с Сашей тогда ещё не начали встречаться, а у меня как раз закончился (полным провалом) роман с мужчиной, на счёт которого я питала некоторые надежды.
Конечно, кому-то из них пришлось бы поменять место работы, и выбор пал на Лену (честно признаюсь, я тайно радовалась, что оказалась отчасти права). Потом был короткий период, когда мы совсем не разговаривали – думаю, так складывалось случайно. Но постепенно мы снова стали общаться, встречаясь в общей компании. Конечно, наши отношения с подругой больше не были прежними, и время доверительных бесед вдвоём за бокалом вина кануло в небытие, кажется, навсегда. Зато нейтральные темы вроде последних событий из жизни звёзд, современных бестселлеров и модных тенденций сезона с ней всегда поднимались легко и обсуждались довольно долго – она охотно делилась впечатлениями, а я не без удовольствия играла непривычную для себя роль слушателя.
Мы с Мариш часто обсуждали наших общих знакомых, с которыми она продолжала поддерживать отношения. И я знала, что в жизни Лены особенных перемен не произошло – она по-прежнему работает там, куда устроилась после покинутого места встречи с любимым, мама Славы по-прежнему живёт с ними (не по материальным причинам), и Слава так и не сделал ей предложение. Наверное, я злорадствовала, когда смаковала эти сплетни. А ведь я её предупреждала!
Очень жарко. Солнце отражается от металлической крыши за беседкой. Оно буквально режет глаза, и головная боль начинает стучать в висках. Мне хочется оказаться на месте кого-нибудь другого – весёлого, здорового, и в трусах. Передохнуть от физического и морального дискомфорта хотя бы минут двадцать.
Мы проходим в дом. Прохлада окутывает меня, словно шёлковое полотно. Как же замечательно! Я даже чувствую, как уголки губ сами по себе ползут вверх.
В прихожую выходит Лена. Она улыбается, раскрывает руки для объятий. Она неплохо выглядит: стройная, с ярко выкрашенными в приятный шоколадный цвет волосами, в хлопковом комбинезоне с короткими шортами успокаивающих бежевых тонов; её улыбка выглядит искренней, но глаза выдают грусть. Я обнимаю её.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.