Линденштадт готовился к зимним праздникам.
Как помнится, настоящая городская жизнь тут начиналась где-то с середины ноября. Летом все были в загородных имениях и на водах, в октябре горожане возвращались и приводили в порядок дома. Два осенних месяца были бестолковыми и суетливыми, а в ноябре светская жизнь более-менее устанавливалась и вступала в свои права. Всю зиму Линденштадт ходил в театры, танцевал на балах, проигрывал состояния, женился-разводился, вел громкие судебные процессы, и работал не покладая рук…
На дорогах в этот раз было сложнее и суматошнее, чем обычно, и полицейских больше. На почтовых станциях царили сутолока и неразбериха.
Под Кривым бродом ветром повалило деревья. Кто-то из пассажиров принял это за разбойничью засаду и устроил форменную истерику, требуя полицию. На другую станцию целый час не пускали – чинили лопнувшую рессору экипажа какого-то посланника, и наш кучер долго изощрялся в предположениях, куда именно это был посланник.
На выезде из Альтхофа станционный смотритель выдал свежих лошадей другому экипажу раньше нашего, потому что на козлах был его приятель, а на праведный гнев путников заявил, что не первый год на службе, и хлопнул дверью.
Пока ждали смену, Бернстайн нарисовал углем на стене домика смотрительскую физиономию, присовокупив к оной ветвистые рога и значительно увеличив уши. Удачно нарисовал – мимо не пройдешь. Под рожей было приписано: «Не первый год на службе». Грета за эту мелкую шалость напустилась почему-то на меня, хотя моя-то была только идея.
Багровый от гнева смотритель рыскал между пассажирами, ища виновного. Видимо, он рассчитывал встретить чей-то наглый и вызывающий взгляд, а мы тем временем смирно сидели в углу. Отто даже подобрал где-то палку и старательно изображал то ли хромого, то ли слепого.
– Неужели все так рвутся на эту разнесчастную выставку? – спросила Грета, глядя по сторонам. – Вы только посмотрите, еще два экипажа! Надо кренделей взять в буфете, а то съедят ведь…
– Любители искусства, конечно, имеются, – заметил Отто, потихоньку вытирая руки от угля. – Но не только в этом дело. Полно высоких гостей съезжается, будут торговать, договариваться, бумаженции разные подписывать… А насчет буфета мысль отличная. Только мне туда нельзя, смотритель прибьет. Поухаживайте за мной, сделайте милость.
– Везде выгоду найдет, – заметила Грета. – Такой прохиндей, а еще этот, как его… живописец!
Я пожала плечами.
– Так одно другого не исключает…
В Линденштадт явились уже под вечер, отбившись от расписания на два часа. Прошли через большой зал ожидания и встали на площади, обсаженной старинными липами. Было тепло и сыро – оттепель похозяйничала и здесь. На мокрой брусчатке сверкали фонари, голуби купались в лужах.
До самой ночи мы бродили по улицам. В одном заведении ели сосиски с жареной капустой, в другом пили кофе с марципанами. Обошли полгорода – от начала Королевского рва до острова Маргариты, где собирались художники, гончары, кузнецы и разные прочие мастера.
Когда наконец-то уселись на площади Трех королей неподалеку от гостиницы, куранты Рыцарской церкви уже отбивали половину десятого. Под бой часов из башенки выползла кривая фигурка рыцаря, потрясла копьем и уползла обратно.
– У меня ноют ноги, – заявил Бернстайн. Он вручил мне стакан глинтвейна и привалился к спинке скамьи. – Правильно Кунигунда в гостиницу направилась, она-то тебя знает. Ночью толком не спали, день в дороге тряслись. Столько времени еще впереди, но нет – надо сегодня каждый закоулок обшарить… Устал как собака.
– Вот и не трать сил на ругань. Надо пользоваться любой возможностью, – я пожала плечами, – мало ли что…
Отто достал из кружки сосновую почку, бросил на клумбу. Отпил горячего пряного напитка, что-то одобрительно пробурчал. Затем, видно, осмыслил мои слова.
– Мало ли что, говоришь? А что у нас вдруг может случиться?
– Откуда же мне знать… Это в Брокхольме крыша протечет или коза на чужом огороде капусту поест. Горелка у меня лопнет. А здесь все же столица, господин Бернстайн. Вихрь событий…
Бернстайн хмыкнул.
– А ты ничего часом не замыслила? Недаром же с Гретой так профессионально оценивали музейные экспонаты. Что-то конкретное знаешь про эту выставку? Или про нашу поездку?
– Не больше твоего. Органный концерт понравился?
– Уходишь от разговора. Ладно, так и быть – учитывая, что мы пробрались в собор за грошовое пожертвование, я ставлю концерту высшую оценку. Но жонглер на площади меня просто убил наповал…
Отто говорил еще что-то, а я все смотрела по сторонам. До нынешнего вечера и представить себе не могла, как сильно обрадуюсь этому городу – будто старому доброму другу. Он немного повзрослел с момента последней встречи, но похорошел и принарядился. Сняли леса с базилики Святого духа, подновили Регентскую башню. Достроили Малые ворота. Украсили доходные дома…
Но кроме домов и улиц я надеялась увидеть еще кое-что. Точнее – кое-кого. Сюда понагнали полиции со всего королевства, так почему бы среди этой армии правопорядка не оказаться и ему? Допустим, случайно. Или не совсем случайно. Поэтому так не хотелось уходить. Казалось, что сейчас, вот именно в ту минуту, как я встану и уйду, на площади появится один знакомый… А я уже буду на соседней улице. И мы разойдемся.
Разумеется, Бернстайну не к чему знать, что я ищу встречи с представителем закона, да еще не в последних чинах – вот бы обрадовался… Хотя на физиономию Отто я бы посмотрела.
– Все, идем, – скомандовал он и встал.
Я дернула его за рукав.
– Еще пять минут… Завтра ведь все равно до полудня проспишь.
Отто с недовольным видом уселся на скамью и уставился на площадь. Духовой оркестр закончил концерт, музыканты упаковывали инструменты, зрители хлопали и расходились. Торговцы сворачивали лотки и выкрикивали последнюю цену на нераспроданные кренделя.
С дальней стороны площади показалась высокая стройная фигура в мундире. Отсюда не было видно – в каком. Только блестели в свете фонарей золотые нашивки.
У меня дрогнула рука, глинтвейн плеснул через край. Я поставила недопитый бокал на скамью. Человек приблизился, сверкнув эполетами – это был военный, дирижер оркестра. В руке он держал кивер. Встретившись со мной взглядом, офицер отвесил легкий поклон. Я кивнула в ответ, и куранты пробили десять.
Вечер закончился. Пора было уходить.
Наутро сырой ветер разогнал облака. На синем небе чернели ветки лип, вороны на них рьяно выясняли отношения. Звенели колокола Рыцарской церкви. С площади снова пахло выпечкой.
– Мадам, к вам господин Бернстайн, – чинно произнесла Грета.
– Да будет церемонии разводить! – донесся из коридора голос Отто.
– Как спал? – откликнулась я, вдевая серьги.
– Спал отлично, сударыни, – входя, ответил Бернстайн. – Но ко мне прицепилась от вас таинственная болезнь вставания с первыми петухами. Я собирался поваляться хотя бы часов до десяти, но вы навели на меня порчу, чтоб было с кем колесить по улицам. Куда сегодня?
– В Исторический музей, разумеется. По следам преступления века. Грета, идешь?
– Да боже упаси, еще черепков я не видела. Уж найду, чем заняться…
– Как хочешь. Завтракать?
В музей мы явились как раз к открытию. Идти-то через две улицы – к бывшему Малому королевскому дворцу. Грета отправилась глазеть на витрины и афиши, а мы с Бернстайном поднялись по ступеням к главному входу. Перед резными дверями стояла известная мраморная аллегория – Время, похищающее Истину. Тема для Исторического музея самая подходящая. Время олицетворял полуголый мускулистый бородач, на которого в такую погоду даже смотреть было холодно. Дородная Истина воздевала руку к небесам, прося защиты.
На постаменте расположился молодой человек с блокнотом. Истину он завесил своим шарфом так, что Время при всем желании ее бы не обнаружило.
– Новое прочтение, – заметила я.
– Уселся как в пивной, – неодобрительно сказал Отто. – Что? Новое прочтение? Ты о чем?
– Он похож на журналиста, вот о чем…
Это действительно оказался корреспондент одной из столичных газет. Он опрашивал входящих и выходящих, собирал впечатления о музее, и в частности – о таинственной истории с неудачным воровством. В числе прочих обратился и к нам. Я отделалась общими фразами – сказать было нечего, а Бернстайн, который пребывал в приподнятом настроении, охотно вступил в разговор.
– Что желаете знать, сударь? Что лично я по этому поводу думаю? Так вот, – с многозначительным видом заметил он, – вся эта история с «Пером зимородка» не так проста, какой кажется. И мы еще увидим весьма необычное продолжение.
Журналист смерил его взглядом и осведомился, на чем собеседник строит свои предположения.
– Есть на чем, – туманно ответил Отто, – уж мне поверьте.
– Так-с… Понятно. А что вы думаете про привидение?
– Привидение? – переспросил Бернстайн. С него на миг соскочила вся важность, и он озадаченно уставился на корреспондента. – Какое привидение?
– Короля Карла-Леонарда, последнего владельца скипетра, – судя по тону, новость была у всего города на слуху, и не знать ее могли лишь дикие провинциалы вроде нас. – По свидетельствам служащих, король свободно разгуливает по музею, его видели несколько раз, – молодой человек посмотрел на нас поверх очков, – неужели ничего не слышали?
– А к посетителям его величество не пристает? – спросил Отто. – Я, знаете ли, с привидениями не очень… Общий язык с трудом нахожу.
– Нет, конечно – ходит-то король по ночам. Попытка украсть скипетр его весьма встревожила, и Карл-Леонард, по словам очевидцев, лично проверяет сохранность экспонатов. В связи с этим сокращены часы посещения музея, – он постучал по вывеске.
Отто вопросительно глянул на меня.
– Что мы думаем про привидение? Мы вообще что-то про него думаем?
– Скажи, что выражаешь сомнения по этому поводу, – предложила я, – ввиду того, что привидения вряд ли существуют.
– Да, выражаю сомнения. Стойте, звучит недостаточно эффектно, – Отто цокнул языком. – Пишите, сударь! Я решительно отвергаю эти слухи. Никакого привидения нет, и как я уже сказал, вся эта история не так проста, как кажется.
– Не откажитесь ли сообщить для газеты свое имя? – уточнил корреспондент.
– Отто Бернстайн. Младший, – со значением ответил тот.
Имя это на журналиста не произвело ровным счетом никакого впечатления. Он равнодушно записал его, пробурчал благодарность и пошел охотиться на других посетителей. Спустя полминуты мы уже слышали, как он задавал тот же вопрос кому-то еще, и гости наперебой делились своими соображениями по поводу призраков, медиумов и спиритических сеансов.
– Как думаешь, оскорбиться мне или нет? – спросил Отто. – Тоже мне – столичный журналист, а понятия не имеет о нашей фамилии! Измельчала пресса. Погоди… Нет, я глазам не верю: в Исторический музей – и очередь!
Очередь! Это была даже не очередь, а настоящее столпотворение – в первый миг даже показалось, что мы попали не в музей, а в театр на премьеру сезона. Посетители, оживленно переговариваясь, толпились у гардероба и касс, раскупали открытки, памятные монеты и брошюры по истории и экспонатам музея. Среди музейных сувениров больше всего было статуэток Карла-Леонарда – такой популярностью он, наверное, и при жизни не пользовался, хотя короля любили. Где-то были даже леденцы в виде скипетра. Довольно кривые.
– Заметь, цены-то на билеты повысили, – сказала я.
– Ужас, – кивнул Отто. – Интересно, в буфет такая же толпа? Если так, то я выражаю решительный протест всему историческому сообществу…
Стоявший впереди старичок обернулся и оглядел нас со сдержанным неодобрением. Нашивки на его мундире Министерства просвещения сурово посверкивали. Мы отвели глаза каждый в свою сторону, сделав вид, что старичку показалось. Куда смотрел Бернстайн, не знаю, а перед моим взглядом оказалась выдержка из приказа об изменении цен и правилах поведения в музее.
– Глянь-ка, – негромко сказала я.
Отто повернулся и ознакомился с объявлением.
– Да-да, цены повысили, я слышал. Сказал бы даже – задрали. И часы посещения сократили, об этом тот малограмотный репортер сообщил.
– А кем приказ подписан, видишь? Исполняющим обязанности директора.
Бернстайн пожал плечами.
– И что же?
– А директор куда девался? Помнишь статью в газете? Показания-то давал он.
– Да мало ли куда девался… Отпуск взял. Приболел – писали ведь, что у него сердце слабое. А вся эта история вряд ли хорошо на него повлияла. Хоть и подделку сперли, а все равно – взлом, ограбление, полиция…
Мы взяли билеты, прошли по гулкому коридору мимо рядов рыцарских доспехов и встали на пороге главного зала. Вокруг расхаживали нарядные посетители, с видом знатоков обсуждая экспонаты, на которые в другое время они бы глянули только мельком. Если бы вообще тут оказались.
Дворец задумывался как Малый королевский – почему уж Семье он не приглянулся, неизвестно – и здесь по плану располагался Тронный зал. Вдоль стен в два ряда стояли витрины. В углу знамена всех земель Вогезии. Там же был и саркофаг, который обсуждался на предмет похищения. Выглядел он довольно внушительно.
На противоположной от входа стене висел портрет Карла-Леонарда в коронационном костюме, со скипетром и белой борзой, склонившей голову королю на колени. А под ним стояла витрина с «Пером зимородка».
Мы пошли между рядами пергаментов, кирпичей и древних ларцов.
– Как эта штука называется? – спросил Отто, глядя на один из сосудов. – Все время забываю…
– Перегородчатая эмаль.
– Да, точно, – он приостановился. – Момент… Задержимся.
– А раньше ты вроде не интересовался. Благотворное влияние музея…
– И сейчас не интересуюсь, уж извини. Есть карманное зеркало или пудреница?
Я вытащила зеркальце. Бернстайн раскрыл его и осторожно рассмотрел кого-то за спиной.
– Грабителей выглядываешь? – тихо спросила я. – Тоже хочешь прославиться?
– Грабители – вряд ли, но двое очень подозрительных типов, – ответил он, не отрывая взгляда от зеркала. – И мы, кажется, стали объектами их внимания… Что довольно странно.
Я сдвинула сумочку вперед. Отроду не припомню, чтобы в Историческом музее орудовали карманники – более нелепое место для них сложно представить – но в свете недавних событий, когда музей обзавелся кучей посетителей со всех концов страны…
Отто заметил этот жест:
– А, все забываю, что подозрительные типы для тебя и для меня – совершенно разные люди. Нет, это не воришки. Я бы даже сказал – наоборот.
– Полиция? – переспросила я. – В штатском?
Бернстайн неловко повел плечами – обычно это значило, что он в сильном недоумении или затруднении.
– Да вот не пойму. Вроде бы и да, и нет…
– Коллекционеры?
– Не похоже.
– Тогда просто интересующиеся. Вон их тут сколько.
– А то я обычных зевак по виду не определю. Нет, очень уж взгляд цепкий. А вон тот белобрысый тебя уже взглядом начал обыскивать…
Смысл его слов дошел не сразу. Как он сказал – «белобрысый»? Боже мой, неужели… Я еле удержалась, чтобы не обернуться – слишком явно бы это выглядело.
– Дай зеркало! Где ты их увидел?
Бернстайн украдкой глянул через плечо.
– Вон у тех знамен торчали. Нет, поздно – уже в соседний зал ушли.
– Ты их запомнил?
– Не слишком разглядывал, но при случае могу и узнать. А что такое-то? – с любопытством спросил он. – Неужели и ты на ножах с законниками? С каких это пор?
– Скажешь тоже…
– Может, рассчиталась с долгами, ограбив пару банков. Например, Общество коммерческого кредита, и…
– Почти так и было.
– Шучу!
– А я – нет, представь себе, – я жадно разглядывала посетителей. Но нет, ни одного знакомого лица. – Хватить стоять… Идем к скипетру, пока там пусто.
«Перо зимородка» покоилось под стеклом в опечатанной витрине из мореного дуба. На подставке лежала книга, излагавшая полную историю легендарной реликвии. В трех шагах стояла смотрительница зала, явно гордая своей ролью. Она сурово зыркала по сторонам, выглядывая охотников за историческими сокровищами.
Над витриной был укреплен щит с гербом династии – старинный символ, зимородок с ягодой шиповника в клюве. А в черном бархате лежало самое знаменитое птичье перо.
Золоченый жезл, по которому шли ряды огнистых сполохов – аметистов и топазов. Изумруд в навершии был сделан из граненого сине-зеленого стекла, довольно точно повторявшего оттенок легендарного камня, «головки зимородка». И еще одна у скипетра была особенность: ствол его был не прямым, как принято, а походил на ветку шиповника – с колючими отростками и бутонами.
«Перо зимородка» я видела и раньше, однако сейчас в нем будто что-то поменялось. Заиграло. Вся эта до крайности странная история не давала покоя, она оживила музейную копию, зажгла ее искрами той силы, которой было некогда наделено настоящее «Перо». Что думал Отто – не знаю, но, кажется, испытывал чувства такого же порядка…
Карл-Леонард снисходительно посматривал на праздную публику, что по мере сил пыталась приобщиться к королевским тайнам.
Отто прикидывался, что ему все равно, дурачился и говорил глупости. Предлагал натащить черепков от битой посуды, старых ухватов, прочего мусора и сдать это в Исторический музей – может, сойдет за древние реликвии. Главное, придумать легенды покрасочнее да поубедительнее, а уж это мы сумеем, вдвоем-то. Особенно я на такие дела мастер…
В шаге от нас остановился молодой человек – тоже полюбопытствовать насчет «Пера зимородка». Я глянула на посетителя… и тут же забыла про скипетр. Отто продолжал болтать что-то, но я не слушала, рассматривая незнакомца. Или все же знакомца?
Встречался он мне раньше? Нет, скорее всего, нет – я бы вряд ли забыла. И все же в его лице, чертах, даже самом выражении было что-то удивительно знакомое. Где и когда я могла его видеть… На учебе, на выставке? Может, на картине? Да, это вернее – лицо для портрета вполне подходящее.
Темноволосый, карие глаза, узкий подбородок. Невысокий, но хорошо сложен. Тонкие приятные черты. И какая-то легкая нервозность в лице – он дергал красиво очерченной бровью и хмурился.
Все это я заметила сразу, потом обратила внимание на трость. Незнакомец тяжело опирался на нее. В остальном же выглядел прекрасно – в темно-синем костюме, отлично сидевшем, с белым цветком в петлице.
Я смотрела и гадала, кто бы это мог быть. Историк? Да, пожалуй, историк, раз таким взглядом смотрел на «Перо зимородка». В то же время эта нервозность, какая-то общая тонкость наталкивали на мысль, что посетитель имел отношение к искусству. Художник, например. Или скульптор. А вдруг это и вовсе побочный сын короля? Явился взглянуть на реликвию, которая могла бы принадлежать ему…
Воображение уже развивало фантасмагорические идеи насчет возможного участия незаконного отпрыска в похищении скипетра, когда снова донеслась болтовня Бернстайна.
– …раз это Исторический музей, – не унимался Отто, – надо же его снабжать историями, не так ли? Какие-то олухи одну уже подбросили, почему мы без дела? Придумаем что-нибудь про чудо-скипетр. Как там он появился?
Молодой человек поднял глаза, и я встретилась с ним взглядом. И снова это ощущение – будто я его уже видела. Его или кого-то очень похожего.
– Это пастушеский посох, – произнес он приятным голосом.
Отто прервал свой поток и удивленно глянул на незнакомца.
– Это, так скажем, аллюзия на пастушеский посох, – повторил молодой человек. – Первый государь происходил из семьи пастухов и пас овец в краях, где было много зимородков. Прошу извинения, что вмешался в ваш разговор.
– Ну что вы, сударь, – ответила я. – Мы рады умному собеседнику.
– Благодарю за комплимент, – сказал необычный посетитель, – правда, он пока незаслужен. Не так уж я умен, как выясняется… Знаете, до всей этой истории я был совершенно уверен, что никакого «Пера зимородка» в действительности не существовало. И всем это говорил.
– То есть как? – спросил Бернстайн.
– Очень просто. Это была легенда, причем легенда именно придуманная. Рукотворная, если хотите.
– И для чего, по-вашему?
– Такое случается. Были непростые времена, и люди нуждались в каком-то символе, понимаете, некоей вещи, которая дарит надежду. Всюду разруха и голод. Да еще война все не прекращалась. А тут пошли разговоры, что в горах, в той деревне, где родился когда-то первый король, видели, как он бродил со своим посохом. А потом оставил его тогдашнему государю с заветом опереться на него. Красивая история. И, как вы знаете, свою роль сыграла.
Я посмотрела на герб. На лазоревой ленте был выведен девиз нынешней династии: «Я есть опора государства». Впечатляющая метафора…
– Но, видите ли, – историк потер подбородок, – когда я знакомился с первоисточниками, где содержались сведения о скипетре, всюду выходили нестыковки. Люди, описывавшие его, по протоколу не могли присутствовать на церемониях и не имели доступа к реликвиям. Все с чьих-то слов, все по каким-то описаниям и воспоминаниям. А камни в скипетре… Тут вообще странно. Одни самоцветы не умели тогда обрабатывать, другие в Вогезии еще не нашли, в смысле – их месторождения. Соответственно, вещь такого качества вряд ли могла появиться.
– Но ведь это копия, – возразил Отто. Слова незнакомца он воспринял как некие претензии к скипетру. Мало ли какие отношения у Бернстайна были с отцом, но сомневаться в его талантах Отто не позволил бы никому. – Сделали наиболее похожее из того, что могли. И сделали, по-моему, весьма неплохо!
Незнакомец не смутился.
– Я говорю вовсе не об уровне работы, – спокойно возразил он. – Если скипетр сделали просто похожим, тогда не должны были писать это, – прошуршала страница, – вот, взгляните. «Доподлинное воспроизведение оригинала». Это вообще-то документ. К тому же работал Отто Бернстайн, соответственно, исполнение было безупречным. Не думаю, что он позволил бы себе сделать что-то просто «похожее».
Последние слова несколько примирили моего спутника с незнакомцем, и Отто снизошел:
– А вы знали отца?
– Что? – откликнулся тот, листая книгу.
– Я спросил – вы знали Бернстайна-старшего? – спохватился Отто.
– Лично – не слишком хорошо. Он читал курс техники живописи в Академии художеств, я на лекциях присутствовал. Так вот, возвращаясь к скипетру. Я все раздумывал над этими нестыковками, и сама собой родилась мысль, что «Перо зимородка» в том виде, в каком мы его нынче наблюдаем, в действительности не существовало. Оно было лишь на картинах и в чьих-то придуманных воспоминаниях.
– Смело, – заметила я.
– Даже дерзко, – кивнул Отто. – Скажите пожалуйста – столько людей исписали тома монографий по поводу скипетра, и никому даже в голову не пришла этакая остроумная мысль…
Я незаметно толкнула Отто локтем – фраза прозвучала с плохо скрываемым сарказмом. Но сбить историка-художника было невозможно.
– Ваш скептицизм понятен, – ответил он. – Не раз слышал подобное, от своих друзей в том числе. Прозвали меня спятившим архивариусом и подарили шапочку с красной каймой, какие они носят в городских управах… – он прервался, глядя на меня. – Все хорошо?
– Да, продолжайте…
«Спятивший архивариус»… Шапочка с красной каймой. Знакомая фраза, настолько знакомая, что просто резала слух. И я никак не могла припомнить, откуда все это!
– Что до научных трудов, – продолжал историк, посматривая на меня, – то их были не такие уж тома. Именно в исторической монографии скипетр упомянут один раз, и опять же с чьих-то слов. Что до остального – у меня просто свежий взгляд, и не более…
– Простите, – перебила я его, – а мы раньше не встречались?
– Вряд ли, – ответил он, – я бы вас запомнил. – И улыбнулся.
У него были тонкие нервные губы, оставлявшие впечатление то ли придирчивости, то ли легкого высокомерия, но когда он улыбался, это впечатление исчезало, и улыбка получалась просто обворожительной.
– Со мной, судя по всему, тоже не встречались, – суховато заметил Бернстайн. – Так вы художник?
– Не совсем.
– То есть?
– Долго объяснять. То, что перед нами, гораздо интереснее…
Судя по его виду, Бернстайн готовился выдать нечто вроде «что значит „не совсем“, художником можно или быть всей душой, или не быть вообще», и так далее, поэтому я не стала ждать:
– Хорошо, вы говорили – до всей этой истории. То есть, сначала думали, что скипетра не существовало, а потом что-то заставило передумать?
– Да, да. Я считал, что «Перо зимородка» было только легендой, но все оказалось не так просто… – он замолчал, глядя в сторону. В его глазах мелькнуло что-то затравленное, и нервозность во всем облике еще больше обострилась. – Простите, должен вас оставить. Коротко говоря, моя уверенность сильно поколебалась, и теперь я не знаю, точно ли был прав… Увы, мне нужно идти. Еще раз извините, что вмешался в беседу. Желаю хорошего пребывания в музее.
– Торопитесь? – спросил Отто, видя, как тот сделал шаг от нас, сжав свою трость. – Вам помочь?
– Что? Ах, нет, благодарю. Прощайте! – и он, хромая, но быстро двинулся к выходу, лавируя между посетителями.
– Странный тип, – вполголоса заметил Отто, глядя ему вслед.
– А, по-моему, очень милый молодой человек.
– Конечно… Наговорил какой-то ерунды и пошел себе. Видать, наскучило, что мы скептики и не готовы принимать на веру бредни каждого сумасшедшего. Вот и отправился дурить головы еще кому-нибудь.
– Зря злишься. Он сказал, что твой отец был очень талантлив.
– Ага, я даже подумал, что этот зануда не безнадежен. Но все же ошибся. Глянь-ка, про целый скипетр историки наврали, а он один озарился догадкой. А тебе, похоже, приглянулся этот книжный червь, – едко добавил Бернстайн.
– Ты просто невежда. Ладно, пошли дальше.
– К буфету, ты имеешь ввиду. Больше тут делать нечего…
Очередь в буфет оказалась еще страшнее, чем за билетами, и мы вышли из музея. Остановились на ступеньках.
– Смотри, вон наше чудо, – сказал Бернстайн. – Интересно, куда он так заторопился… Небось, кинулся рассекречивать очередную тайну.
– А мне показалось, увидел неприятных знакомых, – ответила я, выискивая взглядом нашего историка. Да, вот он – шел по теневой стороне ближе к стенам домов. – И стремился от них скрыться.
Отто прищурился против солнца, натягивая перчатки.
– Конкуренты по расследованиям…
По улице ехала коляска. Поравнявшись с историком, она остановилась, а из-за угла наперерез ему вышел какой-то человек. Историк шарахнулся от него, но тут из коляски выпрыгнули и схватили его за плечо. Произошла короткая, но, судя по жестам, горячая перепалка – историку-художнику настойчиво предлагали ехать, он отказывался, но силы были неравны. Двое обступили его и попросту запихнули в экипаж.
– Ты это видел?!
Отто во все глаза смотрел на сцену. Собрался с мыслями он очень быстро. Все же был не робкого десятка и тот еще авантюрист.
– Так… Ты отправляйся в гостиницу, а я прослежу за экипажем, – и Бернстайн поскакал вниз по ступенькам. – Узнаю, куда повезли сумасшедшего, и сообщу в ближайший участок. Надеюсь – не пристукнут его по дороге… Ведь думал же с полицией не связываться, а вот поди ж ты!
– Я с тобой!
– Еще чего! Поедешь в гостиницу и нос на улицу не высовывай! Кто знает, что тут творится… Эй! Да, вы, сударь! Свободны?
– Ты мне не приказывай!
Перед нами остановилась городская двуколка с гербом извозчичьей службы. Бернстайн запрыгнул в нее, и, обругав меня на чем свет стоит, втащил за руку.
– Прямо по улице! – скомандовал он.
Коляска двинулась по городской мостовой.
– Быстрее, прошу вас, – поторапливала я, – теперь направо…
– Они уже смешались с другими экипажами! – крикнул Отто, тряся извозчика.
– Ничего подобного! Вон, серая в яблоках, двадцать седьмой номер!
– Не иначе ты влюбилась в книгоеда с первого взгляда! Вот женщины – даже в храме истории одни интрижки на уме! Да быстрее ж вы, повелитель лошади!
– Куда торопимся-то? – пробурчал извозчик.
– Дама за любовником следит, – отрезал Отто. Коляску подбросило, и он ударился лбом. – Поосторожнее!
– Так тебе и надо!
– А ты и рада! Эй, куда они делись?
– На Королевский ров свернули! Вон же!
Надо сказать, что Королевский ров, куда направлялась карета, вовсе не походил на задворки города, а улицы, что могли вывести к таким задворкам, оставались все дальше. Здесь был респектабельный район, где располагались гостиницы, конторы банков и приличные доходные дома…
Пока мы гадали, за что пострадала бедная жертва своей начитанности и догадливости, и что ждет несчастного, то на миг выпустили карету из вида. Меня прошиб холодный пот – потеряли! Но нет, вон он, двадцать седьмой экипаж и серая лошадь… У дверей барочного особнячка с зарослями можжевельника и барельефом лебедя над входом. Дом стоял в глубине улицы и не бросался в глаза.
– Неплохо, – заметил Отто, словно услышав мои мысли. – Вон куда нынче историков прячут… Стойте, сударь! Приехали! Вот, держите, – он выгреб мелочь из карманов и широким жестом вывалил ее извозчику на колени: – Без сдачи!
– Прибавить бы за скорость, – недовольно ответил тот.
– За что, простите?
– Да выходим уже! – я спрыгнула с подножки. Стянула перчатку и глянула на кольцо. Агат горел, как и положено. Что ж, за дело…
Бернстайн замялся у двери в понятном замешательстве. Подошел к окну.
– Ничего не видно, – сообщил он. – И что делать будем? Не стучаться же… Где тут ближайший участок? Ты беги, а я тут покараулю.
– Погоди! Давай проверим – может, не заперто, – я глубоко вздохнула, взялась за дверную ручку и потянула на себя. – Мало ли, забыли впопыхах…
– Не заперто? Сама-то в это веришь? – но он тут же осекся, когда дверь подалась. – Что за чудеса… А если нас там поджидают?
– Да кому мы сдались…
Месяца два назад я вот так же прокралась в чужой дом, и с того момента начались те еще приключения. Как бы в привычку не вошло… А насчет двери, – надеюсь, Бернстайн поверил, ибо давать поводы о чем-то догадываться не хотелось. Теперь, в моем-то нынешнем положении быть пойманной на взломе дверей мне совсем не с руки – даже если взлом имел место с помощью такой необычной отмычки, как фамильное кольцо Вандервельтов.
Мы тихо прошли в полутемную переднюю. Отто осторожно закрыл дверь.
Вроде бы никого. Тускло поблескивали перила и прутья, прижимавшие к ступеням ковер. А это еще что…
– Только попугая не хватало, – свирепо прошептал Бернстайн. – Надеюсь, хоть не говорящий!
На перекладине висело кольцо с белым попугаем. Он мирно дремал, но еще по Максимилиану я знала, что с птицами шутки бывают плохи. А ведь могли бы и на собаку нарваться…
Из-под неплотно закрытой двери слышались голоса: похоже, шел ожесточенный спор. Одно хорошо – если попугай и завопит, его попросту не услышат.
– Самое время звать полицию, – хрипло прошептал Отто, косясь на птицу.
– Погоди! Я уверена, что вот-вот все разрешится…
– В этом-то как раз не сомневаюсь. Вопрос в том, как именно разрешится…
Видимо, спорщики приблизились к двери – голоса зазвучали отчетливее, можно было разобрать отдельные слова, а потом и целые фразы. Из спора выбивался голос нашего ученого, и, странное дело, он будто ругал кого-то, совершенно не стесняясь. Значит, не в таком уж беззащитном положении находился…
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.