К счастью, дверь поддается! Я даже дышать перестаю, когда понимаю, что могу открыть ее, но нечеловеческим усилием заставляю себя замереть и прислушаться. Сверху доносятся тяжелые шаги и плеск воды – похититель еще не разобрался с потопом. Я стараюсь двигаться бесшумно, выскальзываю наружу и спускаюсь по лестнице вниз.
Быстро бежать нельзя, можно на что-нибудь налететь или разбить, так что есть время осмотреться. Как он вообще попал в этот дом? Хозяева приезжают сюда только на лето? Не принадлежит же он этому мужику, право слово!
Внизу я вижу ноутбук и ахаю: на экран выведено изображение с камеры на чердаке. И даже из ванной! Господи, да он за мной все это время наблюдал и каким-то чудом не увидел, что я творю с водой!
Псих. Ненормальный неадекватный псих!
Входная дверь заперта, но, к счастью, на обычный замок, изнутри.
Легкие обжигает утренняя прохлада. Весна еще в свои права до конца не вступила, температура держится в районе нуля и без куртки, босиком, бежать холодно. Но оставаться в этом жутком доме слишком страшно.
Я запрещаю себе радоваться и надеяться. Просто оббегаю дом, пригнувшись и держась у самой стены, чтобы не было видно, и несусь к выезду. А вернее, туда, где на земле слабо виднеются следы шин. Я не знаю, откуда мы приехали, машины не видно, но надеюсь выйти хоть к какой-нибудь цивилизации! Если идти сначала перпендикулярно морю, а затем параллельно, то можно найти дорогу.
Держаться леса. Он поедет догонять меня на машине, а из машины почти невозможно заметить хрупкую фигуру среди листвы. И самое важное: постараться до ночи найти убежище, в котором можно согреться. Иначе весенние ночные морозы попытаются меня убить.
Дыхания не хватает, ноги непривычно подворачиваются от каждого неудачно попавшегося камня, но я несусь вперед, не понимая, вышла за территорию дома или нет. Через не слишком-то густой лес ведет узкая дорожка, по которой я и спешу.
Мне кажется, я иду уже очень долго. Во всяком случае, минут пятнадцать, не меньше. Поэтому, как только я утыкаюсь в глухой забор, внутри что-то обрывается. Его не обойти и не перепрыгнуть. Высота метра в два, колючая проволока наверху. Забор уходит влево почти до самого моря, выход через которое тоже закрыт сеткой.
– Нет! Нет! Нет!
Я иду вдоль забора вправо, но он все не кончается и не кончается! Мне хочется разреветься. Он просто огибает территорию дома. Огромную территорию, но закрытую. Я нахожу ворота, которые, очевидно, и есть проезд к дому, но на них нет ни замка, ни пульта управления. А забор все продолжается и продолжается, ведет меня кругом к морю.
Последние метры до пляжа я преодолеваю стиснув зубы и остатки сил направляя на то, чтобы не разреветься вслух. Мне кажется, я иду на автопилоте, больше всего на свете хочется упасть на землю и отключиться.
Это какой-то сон. Жуткий сон, который просто затянулся и скоро все пройдет.
На пляже я неудачно наступаю на камень, и нога подворачивается. От боли из глаз сыплются искры, я издаю слабый стон сквозь зубы. Но зачем-то бреду к кромке воды.
Из этого места нет выхода. Можно пойти по воде в надежде обогнуть сетку, северное море на первой сотне метров совсем мелкое, но я понимаю, что это самоубийство. Лед уже не держит, а вода ледяная. Без обуви это нереально. Ворота управляются с пульта в доме или с приложения. Может, и есть способ открыть их, но я вряд ли найду.
Накрывает страшным пониманием: мне отсюда не выбраться. И придется вернуться к нему в дом. Я слишком долго ходила по участку в поисках выхода, вернуться и незаметно отправить с его ноута просьбу о помощи уже не выйдет.
Идиотка! Надо было искать телефон! Хоть какое-то средство связи, ключи от гаража, машины… хотя толку от них, если я не умею водить, но, может, он забыл где-нибудь телефон. Или закрыть его на чердаке… господи, какая же я дура!
Слезы все-таки проливаются на щеки, застилают глаза. Они кажутся ужасно горячими. Я так замерзла, что ежусь, кашемировый свитер совсем не спасает от пронизывающего насквозь ветра.
Стою на ледяном песке. Смотрю на безмятежную гладь воды, и меня трясет не то от страха, не то от холода.
– Набегалась? – слышу за спиной его голос.
Мысленно готовлюсь к удару, к его злости. Последствия попытки побега неизбежны, а от того, что у этой попытки не было ни единого шанса, еще обиднее.
Оборачиваюсь. Не знаю, что скажу, вряд ли его тронут мои слезы.
Твою мать. Он побрился. Переоделся в светло-серую рубашку и потертые темные джинсы. Стоит в нескольких метрах от меня, сложив руки на груди, и несмешливо смотрит, всем видом излучая превосходство.
Но хуже всего то, что я его знаю.
Вот теперь мне по-настоящему страшно. Оказывается, до сих пор я не знала этого чувства.
Это было тоже весной. Я тогда не знал, к чему приведет банальный душевный порыв.
Поздний вечер, почти ночь. Стою на светофоре, хотя никого вокруг нет: ни машин, ни пешеходов. Но зачем-то стою. Может, потому что в пустой дом не слишком хочется. Надя с Митькой в больнице, лечат ангину, к ним пустят только завтра. А сейчас мне ничего не остается кроме как приехать домой, съесть что-нибудь полуфабрикатное и с полчаса-час попялиться в телек прежде, чем уснуть.
И тут в зеркало заднего вида я вижу ребенка. Девочку лет десяти, худенькую и растерянную. Она одета как-то уж слишком легко для этого времени года. К тому же без шапки: светлые волосы стянуты в высокий хвост. Надя никогда не выпускала Митю без шапки, а вечером и сама накидывала платок.
Девочка ежится от ледяного ветра и испуганно озирается. Рядом нет ни остановки, ни крупного магазина. Только мелкие яркие вывески на первом этаже длинного дома.
Почему меня заботит чужой ребенок на темной улице? Гораздо проще ведь забить и уехать, не подрываясь решать чужие проблемы.
Наверное, потому что дома растет свой.
Я разворачиваюсь на светофоре и останавливаюсь неподалеку от ребенка.
– Девочка! – зову я. – Ты почему одна? С тобой все в порядке?
Она осторожно подходит ближе. Хотя по всем законам педагогики не должна бы. Неужели ей не объяснили, что от дядей на машинах нужно держаться подальше?
– Я не на тот автобус села.
А сама почти рыдает, носом шмыгает.
– Денег на обратный, что ли, нет?
Мотает головой.
– А телефон?
– Нет.
– Мамин номер помнишь?
Ответ снова отрицательный. Я вздыхаю. Не оставлять же ее здесь?
– Адрес свой помнишь?
– Проспект Ленина пятьдесят два!
– Садись, доброшу.
Почему я не звоню в полицию? Впоследствии этот вопрос я буду задавать себе постоянно.
Я довожу ее до дома и высаживаю у темного невзрачного подъезда. Со строгим наказом: больше не теряться и ни в коем случае не садиться в чужие машины! А сразу же бежать в какой-нибудь магазин и просить вызвать полицию. Девочка кивает и дарит мне клубничную жвачку, которую я машинально кладу в карман.
– А меня Лиана зовут.
– Красивое имя.
– Ага. Как цветочек.
– Беги, цветочек. И больше не теряйся.
– Спасибо!
Она счастливо машет рукой на прощание – и убегает вверх по ступенькам. А я трогаюсь с места, чтобы все-таки доехать до дома, перекусить и упасть в постель.
***
Я почти сразу понял, что Сергеева сбежала. Хотя поначалу даже испугался этой ее истерики. Мне совсем ни к чему была безумная баба в доме, да и безумие, пожалуй, искупило бы ее вину. Но узрев разрушения в ванной, понял, что действовала она вполне осознанно. Беготне по всей территории я предпочел разборки с потопом. А когда все убрал и починил, то обнаружил дверь чулана открытой.
Да и к черту. Все равно дальше забора не убежит. Я все тщательно подготовил.
А еще пришло время показаться Сергеевой в истинном обличье. Так что не спеша, растягивая предвкушение кульминации, я побрился и переоделся. Стал похожим на человека, на прежнего Андрея Тихомирова. Хотя вряд ли я им остался: фамилию пришлось сменить.
Камеры позволяли следить за Сергеевой. Мне даже на миг стало ее жалко при виде того, с каким отчаянием она пытается найти выход. И как надежда медленно умирает, а девушка, поникнув, бредет к морю. Я неспешно вышел за ней и долго смотрел на точеный силуэт, идеальную фигуру, которую не скрывал даже мешковатый мохнатый свитер.
Какого хрена она носит эту дешевку, имея такую задницу и грудь?
Но вот Сергеева оборачивается – и я по глазам вижу, что узнает.
– Это вы… – ее губы бесшумно шепчут мое имя.
– Это я.
– Что вам нужно?
– Придумай сама. Ты ведь уже взрослая девочка, верно?
Я вижу отчетливый страх в ее глазах, но теперь этот страх осознанный. Больше нет неизвестности, дикого ужаса перед скрытым лицом неизвестного похитителя. Лиана Сергеева узнает его, но легче ли ей от этого?
Очень вряд ли.
– Идем в дом. Если ты сляжешь с пневмонией, я просто оставлю тебя здесь подыхать.
Она медленно делает шаг в сторону дома и тут же морщится, оседая на песок. Болит нога. Я бы мог ей помочь. Она, наверное, ничего не весит. Но вместо этого я стою и смотрю.
– Идти придется самой. Но если решишь ползти, прогибайся сильнее в пояснице, так вид лучше. Я, знаешь ли, с тех пор как вернулся в Россию, не трахался.
– Да пошел ты, – цедит сквозь зубы маленькая дрянь.
– Надо же, а я уж было на миг подумал, что ты хоть чуть-чуть раскаиваешься.
Гордая девка: выпрямляется и идет к дому, лишь чуть прихрамывая. Хотя каждое движение наверняка стоит ей адской боли. Ну ничего, зато пару дней она будет лежать в постели, прыгая до туалета. Зато не попытается снова сбежать.
– У тебя теперь нет душа.
– Что, руки из задницы?
Надо же, как заговорила, когда его узнала. А то почти со слезами на глазах умоляла выпустить ее. Обещала никому ничего не говорить.
– Нет, просто раз ты не ценишь удобства, части из них я тебя лишу. Придется просить.
Я достаю заранее заготовленную рубашку и, когда мы оказываемся на чердаке, где еще немного сыро, но уже идеально чисто, бросаю ее на постель.
– Переодевайся.
– Что?
Спесь и бравада с нее мигом слетают.
– Переодевайся, я сказал. Одежда грязная и мокрая. В ней нельзя спать. А еще в рубашке не побегаешь по улице. Я не желаю вылавливать тебя из кустов. Переодевайся.
– Я… я не хочу…
До меня доходит, о чем она думает и даже жаль разочаровывать:
– Не бойся. Я тебя не трону. Физически.
– Что это значит?
– Это значит, что если ты будешь слушаться меня, не станешь делать глупости вроде той, что сделала сейчас, то я не стану делать тебе больно. Подсказываю: взять рубашку и переодеться в нее – первый шаг к жизни без неприятных ощущений.
– Зачем вы меня похитили?
Я молчу, но не потому что не готов дать ответ. Просто хочу ее немного помучить. Теперь она знает, кто я и, судя по реакции, помнит все, что случилось десять лет назад. Пусть еще разок вспомнит, во всех подробностях.
Она переодевается, и я не отказываю себе в удовольствии понаблюдать. В конце концов Сергеева из нескладного подростка превратилась в соблазнительную девушку. А я полгода готовил нашу встречу и за это время не нашел времени на секс. Хотя вряд ли у меня на нее вообще встанет, даже передернуть не выйдет толком. Невозможно возбуждаться от вида той, которую хочется уничтожить.
Но фигура хороша. Твердая троечка, накачанная задница, длинные стройные ноги. Хотя в девушках меня всегда больше всего заводила спина. Изящная линия позвоночника, ямочки на пояснице, изгиб талии и хрупкие плечи. Надя поначалу стеснялась, переодеваясь, и всегда отворачивалась, а я с наслаждением любовался ее спиной.
– Ложись, – говорю я, когда Сергеева застегивает последние пуговицы на рубашке.
Забираю ее одежду. Надо сжечь, чтобы и мысли не было снова попробовать сбежать.
– Вы же обещали…
– Я сказал, что не трону, если ты будешь слушаться. Вот и слушайся – ложись.
Даже с расстояния трех шагов видно, как ее потряхивает. Уж не знаю, что она там себе воображает, но, похоже, это намного страшнее того, что приготовил я. Хотя все это позже, сейчас я хочу забинтовать ее ногу. К вечеру наверняка опухнет и покраснеет, но если не зафиксировать, Сергеева изноется.
– Дай ногу, – приказываю, доставая из кармана эластичный бинт.
И аптечку я тоже приготовил. В моем шкафу есть лекарства на все случаи жизни.
Она прячется от меня под одеялом. Приходится вытащить ногу, чтобы я смог ее забинтовать. Наверное, это даже соблазнительно: обнаженная ножка поверх светло-серого одеяла. И мои руки, касающиеся холодной кожи. Каждое прикосновение заставляет Сергееву вздрагивать, а меня стискивать зубы.
Все внутри восстает против прикосновения к ней.
За десять лет я изменился. Приложил максимум усилий к тому, чтобы стать тем, кем меня называли. Подонком, монстром, психом. Я годами убеждал себя, что в нужный момент смогу к ней прикоснуться. Смогу разрушить ее жизнь так же, как она разрушила мою.
Но где-то в глубине души я все еще помню, каково это: бояться. И хоть сейчас страха нет, он изжит, выжжен нечеловеческими усилиями, вместе с собственной душой, воспоминания о страхе еще живут.
Лиана морщится и всхлипывает, а я понимаю, что слишком сильно сжал ее лодыжку. Ничего, потерпит. Не устроила бы потоп и не попыталась сбежать – ничего бы себе не повредила.
– Мы ведь можем поговорить… – Голос у нее не похож на свой.
– Обязательно, – отвечаю я. – Только когда я скажу. И о том, о чем я скажу. А до этого знаменательного момента постарайся меня не бесить. Чем меньше я буду слушать твое нытье, тем меньше у меня будет желание отступить от решения не причинять тебе боль, ясно?
Я заканчиваю с ее ногой, убираю остатки бинтов и поднимаюсь. На самом деле мне хочется связать ей руки, дабы не возникло нового желания мне что-нибудь расхреначить. Но не хочется подниматься к ней в течение дня, чтобы отвести в туалет. Да и бинтовать потом придется не только лодыжку. А чем меньше я нахожусь рядом с ней, тем больше у Лианы Сергеевой шансов.
– Я хочу есть, – говорит она, когда я уже у дверей.
– Потерпишь. Не заслужила.
Мне в спину летит что-то злобное, и некстати вдруг разбирает смех: Сергеева смелая лишь когда я далеко. А когда могу ее касаться, когда могу сжать больную ногу пальцами или одним движением скрутить ее и уложить в постель это самая кроткая и испуганная пленница на свете.
Трусливая и лицемерная дрянь.
***
Когда он уходит, меня накрывает тихой истерикой. Руки дрожат, они ледяные и слабые – признак падения давления. Мысли цепляются одна за другую, сначала я думаю о больной ноге и том, что с бинтом стало полегче, потому пытаюсь успокоить неистово колотящееся сердце. Потом на ум приходит вопрос: а сможет ли он помочь, если у меня слишком сильно упадет давление? Или начнется паническая атака?
Нужно успокоиться. Нельзя поддаваться страху.
Даже не знаю, повезло мне, что я его узнала, или нет. Одна из самых страшных вещей на свете – это неизвестность. Не темнота, не ожидание неизбежного, а неизвестность. И с одной стороны ее не стало меньше. Я все так же не знаю, что со мной сделают и есть ли у меня шанс вообще остаться в живых, но…
Но я хотя бы знаю, что заслужила это.
Со страхом и ненавистью в душе селится еще одно чувство, и я даже не могу дать ему название. Жалость? Сожаление?
Мне хочется разреветься, хочется сказать, что я не хотела, не понимала. Вернуть Андрею Тихомирову хоть часть того, что отняла. Но он не возьмет. Он уже не тот добрый парень, что подбросил меня, замерзшую и испуганную, до дома. Он превратился в того, кем его считали. Я превратила его.
Мое тепло его рассмешит. Оно и меня-то сейчас смешит, только смех этот с привкусом горечи.
Я долго валяюсь в постели. Спать совсем не хочется, а заняться больше нечем. Развлекать меня книгами или телевизором не планируют. И правда, я же не в санатории. Ступать на поврежденную ногу больно. Поэтому до ванной я прыгаю, старательно пытаясь не подвернуть последнюю конечность. Только бы там не перелом! Хотя при переломе, наверное, болит сильнее.
Дико хочется есть. Я всегда завидовала девушкам, которым от стресса кусок в горло не лез. Я не могу думать о еде лишь непосредственно в момент переживания, а вот потом накрывает жутким голодом.
Андрей не приходит в обед и к вечеру. В крошечное окошко я смотрю на закат над морем. Страшно хочется выйти на улицу и вдохнуть вечернюю прохладу, но сейчас это несбыточная мечта.
Лишь когда над морем поднимается луна, замок на двери щелкает. Я не тороплюсь вскакивать с постели, рубашка слишком короткая, и я кутаюсь в одеяло. Андрей молча ставит на стол поднос и, даже не взглянув на меня, снова уходит. Когда его шаги стихают, я бросаюсь к еде. И ненавижу себя за этот порыв. Никакой гордости.
Снова яичница, на этот раз с сосисками. Я вообще никогда ее не любила, дома привкус жареных яиц вызывал тошноту. Но выбирать не приходится, и я съедаю все до последней крошки. Кроме яичницы на подносе только чай. Я медленно пью его, сидя у окна.
После того, как он высадил меня у подъезда, буквально через три часа мы с отцом поехали писать заявление в полицию. Или тогда она еще была милицией? Я помню, как сидела в кабинете следователя, каком-то жутко старом и неопрятном, совсем не вписывающемся в мир девочки из благополучной обеспеченной семьи.
– Что он сказал?
– Что подвезет меня домой.
– И ты села в машину?
– Я не хотела.
– А он что сказал?
– Предложил жвачку.
– Какую жвачку?
– Клубничную.
– Ты взяла?
– Нет. Мама не разрешает брать у незнакомых еду.
– И что он тогда сделал?
Смотрю на маму.
– Убрал ее в карман.
Он изменился. С нашей первой и единственной встречи Андрей Тихомиров изменился даже внешне. Я не знаю, куда он делся, как избежал срока. Знаю, что дело закрыли за недостатком улик или как-то так. Отчетливо помню, как папа бесился и кричал:
– Конечно, блядь, если у тебя в дружках Игорь Крестовский, тебя отмажут даже если ты вырежешь целую школу!
А мама его одергивала:
– Володя! Ну не при ребенке же!
А потом Тихомиров исчез. Газеты и бабушек на скамейках полихорадило еще с пару недель, и общественное внимание переключилось на другое происшествие. Но что творилось во время следствия…
Мы с мамой идем из магазина. Единственная мысль, которая меня занимает: успеем ли к любимому сериалу про ведьму Сабрину. Уж очень хочется посмотреть новую серию. Но мама не торопится: у нее новая стрижка и она хочет покрасоваться. Я знаю, что не стоит ее торопить: домой в этом случае мы придем быстро, но сериала я лишусь на несколько дней. Поэтому остается только надеяться, что успею хотя бы на конец.
После дождя асфальт влажный, всюду блестят мелкие лужи.
– Лиана, смотри под ноги! У тебя же новые туфли!
И я старательно обхожу все, даже самые крошечные, лужицы воды.
– Подождите! – слышим мы взволнованный женский голос. – Подождите! Марина Сергеева?
К нам спешит миловидная русоволосая женщина. Она явно чем-то расстроена: волосы взъерошены, глаза покраснели.
– Ты Лиана? – Она вдруг смотрит на меня.
А затем на маму. И у нее в глазах блестят слезы:
– Зачем вы это делаете?! Зачем?!
– Вы кто вообще?
– Я его жена! Что вам нужно? Деньги?! Скажите, сколько!
– Ах, вот оно что. – Мама отодвигает меня за спину. – Или вы уходите, или я вызываю полицию. Немедленно отойдите от моей дочери!
– Мой муж ее и пальцем не трогал! Он не способен угрожать ребенку!
– Серьезно? Тогда почему же его арестовали? Неужели только на основании заявления? Очнись, девочка, ты замужем за маньяком!
– Андрей не способен тронуть ребенка! У нас сын растет! Он просто подвез ее, и все! Девочка…
Она вдруг опускается передо мной на корточки. Из красивых серых глаз градом катятся слезы.
– Ну, зачем ты солгала? Ну, скажи, что он тебе не угрожал!
Маме все это надоедает. Она крепко берет меня за руку и тащит прочь.
– Так нельзя! Вы ему жизнь ломаете!
Мама оборачивается. Долго смотрит на эту несчастную женщину:
– Попросите вашего мужа объяснить тогда, что полиция нашла при обыске. Если он такой святой. И не приближайтесь больше к моей дочери, иначе окажетесь в соседней камере в СИЗО.
Мы идем прочь, и я боюсь обернуться и увидеть, как та женщина смотрит нам вслед.
Утром я открываю глаза и даже не понимаю, сколько времени. У меня нет часов, в комнате их тоже не наблюдается. Специально это сделано или Андрей просто забыл – неизвестно. Но, пожалуй, судя по цвету неба за окном, не больше восьми. Еще очень темно, почти как ночью.
Страх притупился. Превратился в тревогу, камнем лежащую на душе. Меня больше не трясет от мыслей о будущем. Но оно все еще туманно, разве что расцветает надежда: он не тронул меня, когда был момент, когда я подумала, что прикоснется. Кормит, забинтовал ногу. Значит, я нужна живая?
Для выкупа? Если Андрей десять лет скрывался, то ему нужны деньги, а у отца они есть. Вот только если бы я была уверена в том, что отец заплатит…
Поднимаюсь и осторожно ступаю на ногу. Больно. Наверное, сильный ушиб или вывих. Помазать бы мазью, но об этом даже просить страшновато. Вообще просить что-то у Тихомирова страшно, потому что я не заслужила даже взгляда.
Потом я умываюсь ледяной водой и делаю несколько глотков. Попросить воды – вот первоочередная задача. Воды, затем глянуть на настроение и попробовать закинуть удочку насчет "Финалгона" или другой какой мази для ушибов и вывихов. А потом думать о насущном и, быть может, попытаться поговорить.
Мое единственное развлечение: окно. Солнце встает с другой стороны, так что зрелище рассвета не такое уж захватывающее, но все равно красивое. Нежные пастельные цвета, блестящая гладь воды. Льда с каждым днем все меньше: я впервые вижу такую стремительную весну.
А потом вдруг я вижу Тихомирова. Он выходит на пляж для зарядки. Тайком я наблюдаю, как ходят под кожей стальные мускулы, когда он отжимается, как напрягаются мышцы пресса. Затем он раздевается и вдруг заходит в ледяную воду. У меня внутри все сжимается: я даже не представляю, как это холодно!
Обтирается водой и быстро выходит. На коже блестят капельки влаги, и нельзя не признать, что внешне он очень и очень хорош. Интересно, что с его женой? А еще, кажется, у него был сын. Они уехали вместе с ним? Они знают, что он собрался меня похитить?
Андрей вдруг поднимает голову и смотрит прямо на меня. Я отскакиваю от окна, приземляюсь на больную ногу и тихонько скулю, прижимая ладони к пылающим румянцем щекам.
Возвращаюсь в постель и следующий час терзаюсь сомнениями: притвориться спящей или все же сделать попытку выпросить воды и мазь.
Дом большой, звукоизоляция в нем хорошая, поэтому я не слышу, что происходит внизу. Это не ветхое здание, это частный коттедж на личном кусочке северного моря. Неужели он принадлежит Андрею? Мне слабо в это верится. Если в это поверить, то исчезнет надежда, что кто-нибудь все же найдет меня прежде, чем Тихомиров решится на что-нибудь страшное.
Он приходит, когда становится совсем светло. Привычно не глядя на меня ставит на стол поднос с яичницей. Я с трудом прикусываю язык в последний момент, с губ уже срывается: "Опять яичница!".
– Подожди! – прошу, стараясь выглядеть спокойной. – Мне нужно воды. Я не могу пить из крана.
– Хорошо.
– И у меня очень болит нога.
– Твои проблемы. Не надо было устраивать истерику.
Каков наглец! А сам он, если бы какой-то мужик связал его и засунул в багажник, не устраивал бы истерики?
– Ну, пожалуйста, – прошу я. – Можно мне какую-нибудь мазь?
– Я подумаю.
Не то чтобы меня устраивает такой ответ, но большего не дано. Андрей уходит, а мы с яичницей остаемся наедине друг с другом. Я пытаюсь заставить себя поесть, но организм успокоился после стресса и реагирует на яйца привычным образом: легкой тошнотой. Знаю, что через несколько часов завтрак станет еще противнее, но голод почти не ощущается, и я тяну.
Сколько проходит времени, не знаю, но Андрей снова возвращается. На этот раз с литровой бутылкой воды. Ставит ее на стол и… забирает поднос с нетронутым завтраком.
– Эй! Я же не поела!
– Твои проблемы, – снова получаю ответ.
– А мазь?
Но дверь уже закрывается.
Ладно. Пусть будет вода, я не планировала худеть, но легкое голодание организму не повредит. И зарубка на будущее: есть предложенное сразу.
Господи, как же мне скучно и тоскливо! Минуты и часы тянутся бесконечно. Я брожу по комнате, игнорируя боль в ноге, делаю зарядку, немного сплю. Кажется, я в чистилище. Зуб даю, что там примерно так же уныло и тревожно. И не происходит ни-че-го.
Правда, к вечеру Андрей возвращается. Когда я уже готова лезть на стенку от раздирающей изнутри скуки, он заходит в комнату, держа в руке какой-то синий тюбик. Мазь!
Я, наверное, должна рассыпаться в благодарностях, но, кажется, что меня кто-то проклял. И боги, хранящие заложниц, отвернулись от моего чердака. Потому что вместо "спасибо" я выдаю:
– Я хочу в душ.
– Ты своего уже лишилась. Перехочешь.
– Думаешь, тебе будет приятно, если заложница будет грязная? Со спутанными волосами?
– Мне будет плевать. Тебе нужна мазь или нет?
– Ну, пожалуйста, – сдаюсь. – Я больше не буду.
– Что не будешь?
– Убегать. Ломать. Пусти меня в душ, пожалуйста.
Во всех руководствах для оказавшихся в руках похитителей пишут совет: не смотрите им в глаза! Не наталкивайте их на мысль убить заложника, как ненужного свидетеля. Наверное, это не мой случай. Но об этом я не думаю, я просто смотрю на Андрея. На самом деле я вижу его второй раз в жизни, хоть и успела жизнь эту разрушить.
Он очень привлекателен. Светло-русые волосы, тонкие черты лица, очень выразительные глаза. Я не могу смотреть в них слишком долго, но до ужаса хочется заглянуть, узнать, что за маской, которую он надел. Что ждет меня и на что способен он.
– Хорошо. Пошли.
Еще одна маленькая победа. Не последняя, хочется верить.
***
Это сложнее, чем я думал. Причинить ей боль казалось таким естественным желанием все эти годы. Я не мог добраться ни до нее, ни до тех, кто действовал через нее, но с упоением ждал этого момента. А теперь приходится менять план прямо по ходу дела.
Сергеева должна была меня бояться. Томиться в неизвестности и не быть уверенной в том, доживет ли до утра. А вместо этого ее уже заботят душ и мазь для ушибленной ноги. И не удивительно, я ведь сам пообещал ее не трогать. Меня поразил испуганный взгляд, поразила мысль о том, чтобы и вправду ее мучить.
Я не хочу становиться настоящим насильником. Хотя меня все таковым и считают.
Мы идем до второй ванной комнаты с душевой кабиной. Есть еще одна на первом этаже, но там угловая здоровая ванна, а я не готов ждать, пока Сергеева вволю поплещется.
– У тебя десять минут, – говорю я, когда мы оказываемся внутри. – И если ты что-нибудь выкинешь или сломаешь, я запру тебя в чулане на сутки. Будешь спать стоя.
– Я ничего не сделаю.
Удивительно кроткая и послушная девочка. Будто и не она носилась вчера по территории, предварительно расхреначив половину ванной.
Сергеева вопросительно смотрит, и мне становится смешно.
– Что?
– Ты… выйдешь?
– Нет.
В ее глазах снова вспыхивает страх.
– Я уже однажды оставил тебя один на один с ванной комнатой, и что ты сделала? Нет уж, либо ты быстро моешься под моим наблюдением, либо мы возвращаемся в комнату.
Она медлит, и я начинаю злиться.
– Я уже говорил, что не собираюсь тебя трогать. Успокой свое самомнение, ты не настолько хороша, чтобы мужчины в твоем присутствии теряли голову. У тебя осталось восемь минут.
Она смеряет меня возмущенным взглядом, но заходит в душевую кабинку и только там снимает рубашку. Матовое стекло скрывает все подробности, оставляет лишь силуэт. Я думал, наблюдать за ней будет просто, но оказывается, что скрытое полутонами еще привлекательнее, чем полностью доступное.
Так странно возбуждаться от контуров соблазнительного девичьего тела, когда в полном доступе многогигабайтная коллекция порнухи. Уже давно нет никакой тайны в женском теле, за пару кликов в браузере можно получить контент любой степени эротичности. И уж тем более не должна возбуждать Лиана Сергеева.
Но она превратилась в очень красивую девушку, и этого я в своих планах не учитывал. Но и отступать не собираюсь, уйти сейчас это все равно, что признать поражение.
В конце концов, я имею право на эстетическое удовольствие.
Шум воды стихает, а из-за двери душевой появляется мокрая светлая голова.
– Я не взяла полотенце, – признается Сергеева.
Я молчу.
– Ты не принесешь?
– Ты всерьез считаешь, что я сейчас метнусь тебе за полотенцем? – спрашиваю я в ответ. – Твои проблемы.
На этот раз Лиана уже не смотрит на меня с недоверием. Кажется, до нее постепенно доходит, что лучше слушаться – и тогда хоть какие-то послабления становятся возможны. Она надевает рубашку прямо на голое тело, и хлопковая ткань тут же намокает и становится прозрачной. Я беззастенчиво и нарочито медленно веду взгляд по капелькам воды на шее, по темно-розовым соскам, проглядывающим через ткань.
Она без белья. Неожиданно эта мысль слегка пугает, потому что вообще не должна возникнуть. Но все же возникает и прочно селится в голове.
Девушка делает шаг к двери и… поскальзывается, рискуя как следует приложиться головой об угол душевой. За долю секунды в моей голове мелькает жуткая картина с последствиями: кровь на кафельном полу, дорога до больницы, объяснения, полиция и снова СИЗО, теперь уже за дело. Но тело, натренированное спортом, действует само: я успеваю подхватить Сергееву и поставить на ноги.
Она почти ничего не весит. А еще теперь и я тоже мокрый. Идиотская ситуация!
– Пошли, – бурчу куда грубее, чем следует.
На ламинате остаются мокрые следы аккуратных женских ножек. Сергеева прихрамывает и осторожно ступает на больную ногу. Даже с расстояния я вижу, что лодыжка припухла и покраснела. Потрясающее у девки везение. Почти как мое.
– А мазь? – едва мы заходим, спрашивает она, будто боится, что я забуду.
Но не думает же, что я просто отдам ей тюбик?
– Ляг.
– Я могу сама, – упрямится.
– Нет, не можешь. Я не дам тебе в руки никаких лекарств. Если хочешь мазь, то ложись.
Довольно забавно наблюдать, как она забирается под одеяло, укрываясь им с головой. Даже не приходит в голову сначала высушить волосы, так хочется скрыться от моего взгляда. Значит, заметила недвусмысленный интерес. Испугалась.
Я разогреваю мазь в ладонях и не без удовольствия начинаю втирать в лодыжку Сергеевой. В конце концов, я мужик. Я не жил монахом эти десять лет, любая тоска по семье рано или поздно отступает. Но в последние полгода было как-то не до секса. Сейчас тоже не до него, но я будто разрешаю себе чуть больше в счет давнего аванса.
Однажды я проснулся и понял, что сил прятаться и делать вид, будто новая жизнь – не временная маска, больше нет. Именно тогда я позвонил старому другу, узнал, что человек, помогавший мне скрыться, мертв и возвращением я никому не смогу навредить. Хоть дело и давно закрыто, мне не хотелось подставлять тех, кто помог.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.