Я отказался. Мой путь лежал к двум молоденьким девочкам в клинике «Шанс», хотя ни я, ни они об этом ещё не знали. Их звали Вера и Бьянка.
***
Лист бумаги был весь в пометках красного маркера, будто в кровоточащих стигмах. Это было заключение рентгенолога, результат МРТ поясничного и шейного отделов. Невролог, сидевшая за столом напротив меня, смотрела на заключение так, как будто не знала, с чего начать. Я решил помочь ей.
– Что, всё плохо? – произнёс я с полуулыбкой, которая совершенно не соответствовала моему внутреннему настроению.
– Даа, – протянула женщина. – Ваша шея… это нечто.
У неё на столе стоял муляж – пластмассовый фрагмент позвоночника. Чётко были видны позвонки и межпозвонковые диски. Невролог взяла муляж и стала показывать то, что я в принципе и так знал: когда позвонки давят на межпозвонковый диск, он выпячивается, либо внутрь, либо наружу. При этом хрящ может задеть нервы и тогда человек чувствует боль. А может и вовсе пережать их, что ведёт в потере подвижности или к инвалидности.
– Наше лечение, – говорила мне доктор (за сорок, кудрявые волосы, ямочки на щеках) – основано на том, что мы раздвигаем позвонки за счёт вытягивания позвоночника на специальном тренажёре, а потом питаем мышцы и хрящи, усиливая кровоснабжение в нужных местах за счёт массажа.
Инвалидом мне быть не хотелось. Поэтому я согласился на трёхмесячный курс лечения, стоимостью около ста пятидесяти тысяч рублей. Почти пять тысяч долларов по тогдашнему курсу. Со скидкой, разумеется. Перед этим я читал отзывы о клинике в интернете – все хорошие. Так я стал лечить шею, которая у меня не болела, и поясницу, которая то ли была источником болей, то ли не была, – в этом у неврологов центра не было полной уверенности.
Вера приходила по выходным. А Бьянка была администратором и я видел её каждый день. Кроме того, Бьянка иногда делала баночный массаж. Также там работали ещё две медсестры, Ира и Анфиса. Всем им было от двадцати до двадцати трёх лет. Как мне сказала позже Вера, внешняя привлекательность была необходимым условием для приёма на работу. Руководство клиники полагало, что клиентам будет приятнее иметь дело с симпатичными девочками.
Бьянка была чувственной азиаткой, Вера – среднерусской красоткой. Как-то она подошла ко мне совсем близко, когда помогла сдвинуть планку ростомера (мне измеряли рост до и после процедур). Руководство запрещало девушкам ходить с распущенными волосами, но в то утро начальства не было и Вера выпустила свою гриву на волю. Её волосы слегка коснулись моей щеки. Я видел, как серебряная серёжка покачивается в нескольких сантиметрах от моего лица. Лёгкий аромат её шампуня щекотал мне ноздри.
– Сто восемьдесят пять и один, – сказала Вера так, как будто это было её личным достижением.
– Мы с вами идём на рекорд, – отозвался я, посмотрел в её серые глаза, и что-то шевельнулось во мне.
С Бьянкой было немного иначе.
Она была первой, кого я встретил в центре. Я увидел, что она симпатичная, и сразу стал искать её внимания. Думаю, это была реакция на уровне рефлексов. Девушка. Молодая. Красивая. Гав, гав!
Она дала мне заполнить какие-то бумажки, а когда пришла забирать их, спросила: «Получилось?» Наверное, она имела в виду, хватило ли мне времени ответить на все вопросы анкеты или что-то в этом роде. «Я справился», – заявил я и приготовился завилять хвостом. Она улыбнулась: «Отлично!» «Хороший мальчик», – перевёл я про себя.
Бьянка чем-то напоминала гейшу. Хотя я никогда не имел дела с гейшами, но её демонстративная учтивость плюс явная примесь восточной крови вызывали ассоциации с податливой глиной, которая примет любую форму, угодную господину. Если мы шли навстречу друг другу в узком коридоре, она всегда отступала в сторону, давая мне пройти, причём делала это очень напоказ: быстрый взгляд прикрытых глаз, шаг в сторону, почтительный наклон головы. Иногда я ломал шаблон и пропускал её. Она благодарила кивком.
Бьянка отлично делала баночный массаж. Лучше всех остальных девочек. Она использовала собственную технику и свою банку. Я чувствовал бодрость после её массажа, но это было далеко не всё. Мне нравилось, что красивая девушка трогает моё тело. Смотрит на меня, полуголого. Привычным движением стягивает трусы пониже, так что видит верхнюю часть моих ягодиц. Это возбуждало. В последнее время я стал внимательнее относиться к своему нижнему белью и вообще следить за одеждой. Купил несколько новых «боксёров» и ловил взгляды девушек – заметят ли они прикольный рисунок на них? Скажут ли что-то? Конечно, они молчали. Но, кажется, кое-что замечали.
Я подарил Рузе шоколадку. Сказал, что это за классный баночный массаж. Через пару дней, когда массаж делала мне Вера, она спросила (кажется, впервые), о моих ощущениях. «Я ведь стараюсь»,– сказала она чуть ли не обиженно. В следующий раз я оставил ей на массажном столе шоколадку, когда уходил. Я выбирал хороший дорогой шоколад, а не какой-то ширпотреб. Вера при встрече не поблагодарила меня и мне стало обидно.
Я пытался шутить с ними, иногда ненароком касался, но в реальности это было всё, на что я осмеливался. Зато моя голова уже работала вовсю. Понимают ли они, что происходит? Думают ли обо мне? Чувствуют ли что-то? Такими вопросами я задавался довольно продолжительное время, но не понимал, что делать дальше. Эти две девушки занимали все мои мысли. Поначалу думать о них было приятно, но время шло, ничего не двигалось, и я стал страдать от неразделенной любви. То есть, не от любви, конечно, но от каких-то переживаний, которых сам я не мог назвать или объяснить. Тогда-то я и обратился за помощью.
***
Алёна, психотерапевт, сказала, что я похоронил себя заживо.
Я часто плакал. Иногда после разговора с Алёной, иногда просто так. В начале мая запенилась черёмуха, сирень, яблони. В ту весну я особенно сильно воспринимал пробуждение природы. Казалось, я сам оттаиваю, как пакет с овощами, который бросили в самый нижний ящик морозилки, да там и забыли надолго. Когда я оттаивал, у меня текли слёзы. Практически каждый день.
Я всё ещё боялся умереть или стать инвалидом, но при этом каждый день выполнял заведённые обязанности: писал письма, редактировал тексты, ходил в магазины, возил ребёнка в секцию плавания, занимался мастурбацией. Я плохо спал. Неврологи клиники советовали мне всякие лекарства от безобидного глицина до актовегина с мексидолом, но они мало помогали. Как-то вечером я вёз ребёнка из бассейна и почувствовал, что отключаюсь прямо за рулём.
Несколько раз принимался писать завещание, а потом бросил эту затею, так как понял, что завещать мне нечего. То немногое, чем я владею, и так отойдёт моей жене по закону. Близких родственников у меня не было.
Я думал о смерти. В ней была какая-то запредельная загадка, которая и манила, и страшила. Как это – меня нет? Вот же я, меня не может не быть. Я по-новому стал смотреть на некоторые вещи. Когда я видел людей на старых фото – давно умерших людей – я вглядывался в их лица и думал – вот сейчас ты поедешь домой готовить обед или забирать ребёнка из садика, но тебя давно нет, хотя ты об этом не знаешь. Мне казалось, я на мгновение проникал в сознание этих людей, крошечную часть секунды жил их жизнью, в то же время понимая, что сейчас их кости лежат в земле или сожжены и запечатаны в урне. «Ты была довольна своей жизнью?» – спрашивал у миловидной девушки, запечатлённой на улице Горького безымянным фотографом в шестидесятые годы. «У тебя был муж? он любил тебя? сколько у тебя было детей?» Я смотрел на фото мамы и папы и пытался уместить в своём сознании факт, что они были – а теперь их нет. Я гуляю по той же улице, по которой ходила на работу моя мама. Вот эти липы и тополя – они видели, как она за руку водила меня в первый класс. А когда я умру, что останется от меня? Я не знал, и мне было страшно.
Запись из дневника.
4 мая 2018 года
«Муторно. Не могу найти в себе опору, что-то, дающее смысл существованию и радость каждому прожитому мгновению. Рутина и стрессы. Моя женщина, которая давно меня разлюбила (если вообще когда-то любила). Ребёнок, который всё ещё нуждается во мне, но с каждым днём всё меньше и меньше. Нереализованные мечты. Унылое угасание впереди. Пустая оболочка скорлупы – моё внешнее существование, а внутри ничего нет. Не могу найти выхода.
Скоро поедем с Димой на плавание. Потом ужин. Завтра с утра в клинику. Потом Диму на тренировку по танцам. Потом мастер приедет снимать размеры под антимоскитную сетку. Потом поедем в магазин. Потом будем ходить по магазину. Потом разгружать сумки. Потом поиграю в фоллаут, пока Лиза будет готовить ужин. Потом монополия с Димой и ляжем спать. Пустая скорлупа».
В те дни и недели я чутко прислушивался к своему организму. Мысль, что я могу стать инвалидом, не давала мне покоя. Я представлял, как лежу, беспомощный, не в состоянии поправить трусы или почесать кончик носа, и вот открывается дверь, и я скашиваю глаза, пытаясь разобрать, кто пришёл, пока, наконец, не вижу женщину, которой когда-то обещал заботу и любовь; она принесла питьё и грусть в глазах.
***
То ли я себя так накрутил, то ли ещё что, но моя ипохондрия была небезосновательной. Я ловил тревожные сигналы отовсюду, из разных уголков своего тела, и пытался интерпретировать их, как новичок, оказавшийся впервые за штурвалом самолёта и устрашённый количеством и разнообразием датчиком, лампочек, переключателей и дисплеев.
В правом ухе появился шум. Несильный, почти неразличимый, но всё же. УЗИ показало, что нарушен венозный отток. На втором приёме доктор в городской поликлинике спросил у меня, помогает ли прописанное им лекарство от головокружения. Я ответил, что никогда не жаловался на головокружение. Он посмотрел на меня с интересом.
Правая рука вроде бы слушалась хуже, чем левая. «Вы не замечали раньше, что правая рука у вас как будто немного подтормаживает?», – спросила у меня врач в клинике. Я раньше не замечал. Теперь вот стал.
Боль в области таза – основная причина, по которой я обратился за медицинской помощью – после пары недель процедур разтроилась. Часть осталась на месте, другая переместилась в поясницу, чётко по центру спины, а кроме того, заболела шея, которая никогда раньше не беспокоила. Я сказал об этом Рузе. Она ответила, что это в порядке вещей, когда боль меняет своё местоположение. Я возразил, что она скорее, не перемещается, а разделяется на несколько составляющих.
У меня стали неметь кончики пальцев рук и ног. Я думал, это нормальный эффект от вытягивания позвоночника и не жаловался. Каждый раз, вставая с кровати-тренажёра, я оказывался на сантиметр, а то и на полтора выше, чем полчаса назад. За рулём я боялся, что онемевшая нога может отказать, когда мне потребуется надавить на педаль. Как-то мне нужно было провести встретиться с очень важным человеком, президентом компании – нашего заказчика. Дело было мартовским вечером. Поскольку офис клиента находился в центре, я поехал на метро, чтобы не застрять в пробке и не искать место для парковки. Я шёл от станции метро к нужному зданию, и молил бога, чтобы мне вдруг не свело судорогой ногу или она не перестала слушаться меня. Я не хотел потерять работу, но больше всего боялся потерять лицо. Я не желал, чтобы на меня смотрели, как на больного. О нет, они бы не сказали «инвалид». Они бы сказали – лицо с ограниченными физическими возможностями. Наверное, даже попытались бы найти работу мне по силам. Клеить марки на конверты, например. Социально ответственный бизнес.
Когда я сказал неврологам о своих симптомах, они попеняли мне, что я слишком сильно растягиваю тренажёр. «Так ведь и навредить себе можно», – сказали они. Почему-то через три недели после начала курса лечения. Я стал осторожнее. Симптомы прошли.
Ну и, конечно, простатит, мой давний друг. Я вставал ночью пописать минимум два раза. Это продолжалось несколько лет. Я ходил к урологам, которые назначали анализы и прописывали разные лекарства, с одним и тем же результатом. Нулевым. Подниматься среди ночи было не так утомительно, как лежать потом без сна и вставать разбитым утром. Когда я слышал, как Лиза спросонок идёт в туалет, а потом из-за закрытой двери доносится звук мощной струи, я завидовал. У меня текла тоненькая струйка, да и её приходилось выдавливать из себя.
Дважды я ходил на консультации к нейрохирургам. Один раз в свою поликлинику, другой – в институт Бурденко, на платной основе. Оба нейрохирурга сказали, что мой позвоночник никак не связан с болью в тазу. «Вам надо не к нейрохирургу, а к психиатру», – заявил бесплатный доктор. Увидев моё ошарашенное лицо, добавил на ломаном русском: «Но я вам лучше напишу», Через десять минут он вышел из кабинета с листом бумаги, где была куча всякой медицинской дребедени, из которой я вынес, что приступы боли мне следовало купировать НПВП, а также обратиться за помощью к психотерапевту. Второй, из Бурденко, был более человечен за три тысячи рублей. Он, по крайне мере, постарался успокоить меня и сказал, что ничего страшного в моих снимках не видит.
Я заметил закономерность в том, как они вели приём. Их в первую очередь интересовало, что у меня болит в данный конкретный момент. И когда я отвечал, что в данный конкретный момент у меня ничего не болит (и это была чистая правда) оба врача делали вывод, что я – не их пациент. Они ведь были хирургами, а хирурги что делают? Режут. А зачем резать человека, у которого ничего не болит? Разве что из научного интереса. Но я бы не дался.
Различие заключалось в том, как эти нейрохирурги оценивали пользу от процедур, которые мне делали в клинике. Бесплатный доктор был категорически против: «Пиявки не достанут до ваших грыж, а растягивание позвоночника действует только те полчаса, что вы лежите на кровати». Доктор из Бурденко с интересом выслушал описание процедур и закивал головой: «Вот-вот, это правильно, надо навалиться со всех сторон».
Мне стало морально легче после этих консультаций, хотя в голову пришла мысль: «А, собственно, от чего меня лечат в клинике?».
***
В клинике меня научили гимнастике по специальной методике. Сначала показали ряд упражнений, а потом я уже сам из любопытства стал искать информацию про автора гимнастики. Выяснил, что был такой болезненный юноша, которому врачи поставили приговор, но он не сдался, изучил целительные техники Европы и Азии и создал свою. Вылечился сам, стал лечить других людей. Типичный восточный гуру. С типичным подходом гуру: «Если вы делаете упражнения и не выздоравливаете, то значит, вы не очень-то и хотите быть здоровым». Как же меня бесят такие высказывания! Так и представляю себе хирурга, которые говорит пациенту перед операцией: «Опухоль я вам, конечно, вырежу, но если вы не хотите вылечиться, то скоро умрёте».
Гуру написал несколько книг, которые я, как и полагается неофиту, прочитал. Кое-что в этих текстах было очень созвучно моему настроению:
«Посмотрите на себя самого и на окружающий мир взглядом стороннего наблюдателя – насколько вам удастся войти в это состояние. Посмотрите взглядом странника, впервые пришедшего в этот мир и впервые увидевшего его. И на своё тело посмотрите взглядом странника – представьте, что вам дали его для удобства путешествия в этом мире, а ваша истинная суть, ваша душа лишь примеряет этот костюм, чтобы потом снова сбросить его1».
А где-то вдали появился огонёк, он звал меня к себе, как огонь на маяке зовёт заплутавшее в шторм судно. Я смутно понимал, что ещё не всё потеряно, что я ещё жив. Я хотел жить – не только формально, но по-настоящему. Хотел любить и быть любимым. Хотел ласкать любимую женщину и заниматься с ней сексом.
***
Вместе с желанием любить в мою жизнь вошла музыка. Хотя «вошла» – не совсем точно. Скорее, вернулась. В подростковом возрасте я, как, думаю, большинство молодых людей, жил с музыкой. Началось всё с грампластинок, которые я проигрывал на советском «Аккорде», в маминой коллекции были Джо Дассен, Дайана Росс, ну и какие-то наши песняры. Потом я пополнил её пластинками Модерн Токинг, Браво (с Агузаровой), Челентано. До сих пор испытываю стыд, вспоминая, как в отделе грампластинок нашего универмага попросил дать мне Альбину и Романо Пауэр. Феличита тогда звучала из многих окон. Потом на излёте восьмидесятых я услышал «Кино», «Алису», «Арию» и «Наутилус». А студентом слушал REM, Guns-n-Roses, старый-старый рок и то, что звучало тогда на радио. Особое место в моей музыкальной вселенной занимала группа Pink Floyd.
На третьем курсе я устроился на постоянную работу в рекламном агентстве. С первой получки я купил стиральную машинку, со второй – японский музыкальный центр: FM-радио, двухкассетник и CD-проигрыватель. Через пару дней пригласил своих друзей и мы танцевали до глубокой ночи, пока в дверь не позвонили соседи.
Музыка была со мной, и когда мне было хорошо, и когда плохо. Весь год от смерти мамы до встречи с будущей женой, я возвращался с работы, покупал у метро бутылку «Киндзмараули», включал Гари Мура и после второго бокала, точнее, стакана, потому что тогда я не заморачивался с поисками подходящей посуды (а иногда и вообще пил из горла) часто катался по полу, рыдая и не понимая, почему я один, и долго ли так будет продолжаться. Через год, солнечным сентябрьским днём я слушал радио «Максимум» (London Beat, No Mercy, Everything but the girl) сдирая в комнате старые обои и клея новые. Я менял свою жизнь и надеялся, что к лучшему.
А ещё через десять лет, когда мы переезжали с Лизой на новую квартиру, я оставил этот центр на лестничной клетке – забирай кто хочет. Если я и включал иногда радио в машине, то это были сборники музыки из восьмидесятых и девяностых. Ничего другого я не хотел.
Но той весной я стал слушать новую музыку (новая часто означало не современная, а незнакомая). Это произошло спонтанно: я установил приложение в телефон, выбрал в нём жанр – рок, – и решил, что всю дорогу до клиники буду слушать, независимо от того, понравится мне или нет. Неожиданно для самого себя мне понравилось. Я открыл новые имена, хотя иногда они подозрительно напоминали старые: Welshly Arms, Pretty Reckless, The BossHoss, Bonfire, Mono Inc, City of the Sun и другие. Я радовался, что музыка всё ещё способна удивлять и волновать меня.
Часто я слушал саундтрек из компьютерной игры Fallout 4 – постапокалиптической истории, в которой музыка играла большую роль. Её горько-сладкий привкус был очень созвучен моему тогдашнему настроению, смеси отчаяния и надежды. Ностальгическое шипение старых записей, Бинга Кросби, Эллы Фитцжеральд, The Ink Spots переносили меня в другое время и даже в другое измерение, где всё было и прошло: и жизнь, и слёзы, и любовь. И опять вернулось ко мне, чтобы напомнить, как это здорово – любить, страдать и мечтать.
Some folks can lose the blues in their hearts,
But when I think of you another shower starts2.
***
Алёна посоветовала мне поговорить с девушками о своих чувствах. Я долго набирался смелости. Я совершенно не представлял себе, что буду делать, если кто-то из них вдруг ответит мне взаимностью. Для меня такой разговор сам по себе был актом невиданной мужественности, который имел ценность сам по себе, а после хоть трава не расти.
Бьянка ушла в небольшой отпуск, так что я решил начать с Веры. С технической точки зрения, ситуация осложнялась тем, что внутреннее помещение клиники представляло собой несколько кабинок для процедур, разделённых занавесками. Радио (там всегда играло «Монте-Карло») немного заглушало голоса, но всё, что говорилось в одной кабинке, было слышно в соседних. Я думал целых три дня, а потом нашёл решение.
На ближайшей консультации я рассказал о своей проблеме Алёне, надеясь поразить её догадливостью, но она лишь пожала плечами и практически без промедления выдала:
– Записка.
Я был растерян. Почему мне, чтобы додуматься, потребовалось три дня, а ей – несколько секунд?!
– Я женщина, – произнесла Алёна с улыбкой. – У меня изворотливый ум.
Я знал, что у меня неразборчивый почерк, поэтому напечатал на компьютере:
«Вера!
Мне надо вам сказать кое-что важное, но не здесь. Не могли бы вы выйти со мной на улицу на несколько минут? Пожалуйста!»
Я сомневался, стоит ли ставить восклицательный знак в конце. С ним концовка смотрелась так, как будто я умолял девушку. Но, с другой стороны, этот знак выглядел тем, чем и являлся – побудителем к действию. Патроном в оружейном стволе. Молотком в миллиметре от шляпки гвоздя. Я оставил его.
Я засунул записку в дальний отсек бумажника, и стал ждать выходных. Вера неожиданно объявилась в четверг. Заменяла кого-то. Я прошёл в кабинку, разделся до трусов и лёг на кровать специальной конструкции для вытягивания позвоночника. Я понял, что разговор произойдёт сегодня. И меня начала бить крупная дрожь.
– Что с вами? – спросила Вера довольно резко, как мне показалось.
– Всё в порядке, – пробормотал я.
Она ушла, а я остался один и меня колбасило, как сосиску в кипящей воде. Я понимал, что это нервное, но не мог успокоиться. Вера подходила дважды, чтобы подрегулировать длину кровати и с каждым разом я понимал, что ответственный момент всё ближе. Я вдруг вспомнил, как в третьем, кажется, классе, влюбился в одну девочку. Она была невысокая, бойкая и улыбчивая. Когда она смеялась (довольно часто) на щеках появлялись ямочки. Как-то я написал на бумажке – I love you – и после уроков, в раздевалке подкинул записку ей в портфель. Она выбросила её на пол, и ушла, как будто ничего и не было. Наверное, подумала, что я положил ей какой-то мусор.
К тому времени я уже ходил в клинику два с лишним месяца, совершенно точно уяснил порядок проведения процедур и знал, сколько раз Вера зайдёт в мою кабинку. Шёл девятый час тёплого майского вечера, кроме меня, в клинике оставалась всего пара пациентов. Я принял решение и успокоился. Когда Вера закончила массаж, я сел на массажном столе, стараясь втянуть поглубже пару лишних кило на животе.
– Вера, – произнёс я негромко, – подождите, пожалуйста.
Она замерла. Я слез со стола, вытащил из кармана брюк бумажник, достал оттуда записку и передал ей.
Она прочитала, удивлённо посмотрела на меня и кивнула.
«Ну вот, – подумал я. – Первая часть марлезонского балета позади. Главное, не забыть, что я собирался ей сказать. Не сбиться».
Я опять – уже в сотый, наверное, раз – стал повторять свою нобелевскую речь.
Когда мы с Леной оказались на улице, я говорил гладко, без запинки. Волнение ушло. Остались только мы: я и красивая девушка, которой – мне это показалось удивительным! – было приятно слушать о моём отношении к ней, несмотря на неожиданность ситуации, несмотря на то, что я был вдвое старше её.
Её реакция показалась мне странной. Я думал, она обольёт меня презрением, или посмеётся надо мной или станет говорить о разнице в возрасте…
– Но как же так, – промолвила доктор моего тела. – Ведь я же помолвлена! Мы это особо не афишировали, правда, но после моей ординатуры, когда он вернётся из армии, мы собирались пожениться.
Она говорила так, как будто всем вокруг, включая меня, были хорошо известны мельчайшие подробности её помолвки: когда, с кем, и как. Я ничего не понимал, кроме самого главного: у меня есть более удачливый соперник. Эта ситуация была мне хорошо знакома.
Я сказал, что не знал о её помолвке. Она выразила надежду, что мы останемся друзьями. Я подумал, что мы никогда не были друзьями, но понял, что она имела в виду – ведь я был клиентом заведения, где она работала. Она просто хотела, чтобы этот случай остался между нами и не повлиял на моё отношение к клинике.
После нашего разговора я испытал облегчение. Я справился со страхом, исчезла причина моих переживаний последних дней. И я понял кое-что про себя – мне понравилось. Мне нравилось разговаривать о своих чувствах с красивой девушкой. Пусть даже это длилось всего несколько минут и ни к чему не привело. Я всё равно запомнил свой эмоциональный подъём и захотел испытать его ещё раз. Мелькнула догадка, что если бы Вера мне не отказала, я бы испытал положительные эмоции невероятной силы. И мне очень захотелось этого. До Алёны оставалось полтора года.
***
В следующий раз с Верой мы увиделись через день, когда она пришла в субботу по своему обычному графику. Вероятность, что я попаду именно к ней, была 50 на 50. Медсёстры разбирали пациентов по порядку, то есть первого пришедшего клиента брала, предположим, Вера, второго, Ира, третьего опять Вера, четвёртого Ира и так далее.
Я сидел на диванчике в приёмной и ждал. Если Вера не хотела общаться со мной, то она могла поменяться очередью с другой медсестрой. Правда, тогда ей пришлось бы объясняться, и я не мог представить, какие доводы она бы привела.
– Антон Николаевич!
Я поднял голову и увидел её – стройную девушку, которая смотрела на меня почти как обычно… но немного иначе.
– Пойдём? – пригласила Вера и провела меня в ближайшую свободную кабинку. Она сразу отошла в самый дальний угол и склонилась над моей анкетой. У каждого пациента была «медкарта», где отмечалось, какие процедуры были сделаны и т. д.
– Как вы себя чувствуете? – этот традиционный вопрос я начал воспринимать совершенно иначе после того, как стал ходить в «Шанс». Обычно люди задают его из вежливости, предполагая услышать что-то вроде «Нормально» или «Хорошо». Здесь следовало отвечать цифрой. Она означала самочувствие пациента по десятибалльной шкале, где 0 соответствовал полному отсутствию боли, а «десять»… я даже боюсь представить.
Обычно я отвечал примерно так: «шея один, бёдра два». Но не в этот раз.
– Я очень рад вас видеть, – осторожно начал я, наблюдая за реакцией Веры. Она улыбнулась и кивнула:
– Я тоже.
– Ваше присутствие действует на меня благотворно, – я немного осмелел, – сегодня у меня ничего не болит.
Это было неправдой. Моё самочувствие ничем не отличалось от вчерашнего. Но мне хотелось удивить её, добиться её внимания.
Вера подняла брови, но записала в анкете так, как я сказал. Я разделся (сегодня на мне были забавные боксеры с рыбьими костями на тёмно-синем фоне). Дальше сеанс пошёл по привычному сценарию… до определённого момента. Произошёл один случай, который не повлиял ни на мои отношения с Верой, но заставил задуматься (самую малость) что, возможно, Алёна, мой психоаналитик, была не так уж и неправа, когда считала, что совпадений не бывает, за каждым из них стоит воля Вселенной, каким бы удивительным или неправдоподобным оно не казалось. И ещё о том, что каждое действие имеет последствия.
В конце сеанса Вера поставила мне сзади на шею пиявки. Это было уже не в первый раз, так что сами пиявки меня не волновали, в отличие от того, что рядом со мной, полуголым, находилась привлекательная девушка, которой я всего пару дней назад говорил о своих чувствах. Процедура выглядела следующим образом: Вера капала мне водой на кожу и ставила на это место пиявку, а потом ждала, когда она присосётся. Первый укус был довольно болезненным, но скоро я просто переставал обращать внимание. Ещё минут через пять значительно разбухших от крови пиявок снимали с тела и клали в одноразовый пластмассовый стаканчик. Я как-то поинтересовался, что происходит с ними потом. «Мы их спускаем в унитаз», – ответила мне одна из медсестёр. Мне стало немного жаль этих маленьких кровопийц. Я понадеялся, что может, не все из них погибают в мрачных тоннелях, но некоторым удаётся добраться до реки, куда их, наверное, в конце концов выносит поток. Но стоило мне подумать о фильтрах, очистных сооружениях, дезинфицирующих средствах, как я понимал, что шансов у пиявок практически нет.
Обычно пиявки, присосавшись к телу, не двигались с места. За ними не нужно было присматривать. Вы просто знали, что с ними (и с вами) ничего не случится. Вашей задачей было спокойно лежать и ждать. Вроде бы вместе с укусом в организм попадали вещества, которые разжижали кровь и улучшали её состав, – по крайней мере, так мне объясняли. Мы с Верой как-то разговорились на эту тему. Она сказала, что многие снимают пиявок сразу же после укуса, – мол, вспрыснули в кровь то, что нужно, и хватит, нечего миндальничать. Сама она придерживалась другого мнения. Мне было интересно слушать её. Не только потому, что она мне нравилась, но и потому, что я вдруг увидел её с другой стороны. То, как увлечено она говорила, как ругала родителей, которые лучше врачей знают, чем нужно лечить их детей, как разбивала в пух и прах аргументы антипрививочников, – напомнило мне о времени, когда я сам вёл такие эмоционально-интеллектуальные дискуссии с однокурсницами. И пусть темы у нас были совершенно другие (например, разбор «Декамерона» Боккаччо или «Чумы» Камю), это не имело значения. Вера стала ближе мне, интересней, а сам я как будто вернулся в прошлое. Где трава, как известно, всегда зеленей.
Одна из пиявок вдруг взбунтовалась. Она переползла через ключицу и двинулась прямиком к левой части моей груди. Перемещалась она неторопливо (видимо, иначе просто не умела) поэтому я не сразу обратил внимание. А когда заметил, то некоторое время не мог сообразить, что делать. Я был один в кабинке, но знал, что скоро придёт Вера. Надо ли звать её сейчас? Настолько ли это важная ситуация или можно подождать? Могу ли я сам справится?
Я решил позвать Веру. Мне пришлось несколько раз произнести её имя прежде, чем она услышала. Она вошла, увидела в чём дело, засуетилась, и принялась упрекать меня:
– Что же вы мне сразу не сказали!
Я оторопел. Мне показалось, что она несправедлива ко мне. Вера была как будто немного напугана и несколько раз спросила, хорошо ли я себя чувствую. Когда пришло время заклеивать пластырем укусы пиявок, девушка обработала те, что сзади, а когда дошла до ранки на груди, сказала: «Я даже не знаю, что тут делать». И ушла, оставив мне ватный диск и кусок пластыря.
На следующий день я снова попал к ней и мы посмеялись над вчерашним инцидентом. А когда ко мне зашёл массажист – весёлый парень, она ворвалась вслед за ним, дала ему коленом под зад и заявила, что он заслужил этот поджопник. Вот прямо так и сказала.
Когда я сообщил об этом Алёне, то заметил, что не понимаю, почему я раньше никогда не слышал от неё таких слов. Да и вообще, так вести себя и так выражаться при клиенте, на мой взгляд, было недопустимо.
Психоаналитик хитро посмотрела на меня.
– Вы грубо нарушили её личные границы, – произнесла она. – Можно сказать, вторглись без разрешения. А теперь она нарушает ваши. Скорее всего, неосознанно.
Некоторое время я молчал, пытаясь осмыслить сказанное, потом улыбка стала растягивать мой рот:
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.