– Знаю, не надо напоминаний.
– Кто бы мог подумать? – сокрушенно вздохнула Войтич. – И разве она одна?
– Очевидно, тут дело не в ней и не в тебе, а в том, почему в принципе такие концлагеря могли возникнуть в нашей стране… Но ты заговорила со мной о наследстве. С какой стати?
– Потому что собираюсь ждать тебя здесь, капитан. Может быть, в этом же доме. Куда бы судьба ни забрасывала тебя, как бы сладко или дурно тебе ни было – всегда помни: где-то там, в Каменоречье, ждет тебя женщина, которую ты умудрился ласкать посреди двух фронтов. И не важно, будет у меня какой-то мужчина или не будет. Лишь бы ты появился. Если тот, кто возле меня прижился, сам не уйдет…
– …Пристрелю, – добавил вместо нее Беркут, и оба расхохотались.
– Я так понимаю, что у каждой женщины есть свой, судный мужчина. Так вот, таким, судным, мужчиной моим случился ты. Почему так произошло – не знаю и знать не хочу. Набиваться, жизнь тебе калечить – тоже не собираюсь. Но до конца дней буду помнить, что у меня один «судный» мужчина. И мужчина этот – ты, – вонзалась ему ноготком в грудь Калина.
Когда капитан добежал до гребня, за которым, на каменистой равнине, начинались хуторские дворы, яростная атака немцев уже захлебнулась, но в разных точках плато – в развалинах домов, между скалами, на склонах небольших ущелий – пристрелка все еще продолжалась.
На сей раз немцы, судя по всему, не собирались отходить под прикрытие первого вала – как это они обычно делали после каждой неудавшейся атаки, опасаясь того, что русские могут проникнуть им в тыл по подземным ходам. Сейчас они продолжали концентрироваться в небольших укрытиях, очевидно, рассчитывая на поддержку роты, расположившейся на правом берегу реки.
– Эй, как вы там чувствуете себя?! – ободряюще крикнул Беркут, обращаясь к нескольким бойцам, не совсем удачно притаившимся в руинах дома и сарая. Немецкий пулеметчик, засевший на вершине валуна, заставлял их втискиваться в присыпанную мокрым снегом щебеночную грязь, пресекая любую попытку подняться. С высоты его «сопки» эти руины просматривались как на ладони, и только камни, из которых когда-то были сложены строения, да «негордое» ползание пока что спасало бойцов от его пуль.
– Как на приеме у архиепископа, – послышался голос Мальчевского. Но где притаился сам младший сержант, он так и не понял. – Этот «тутанхамон египетский», что на валуне засел, второй час тосты произносит, а пить не дает! Ты там с ним не можешь чокнуться?
– Он прикрыт от меня выступом!
– Ага, устроился, сволочь, как у верблюда на горбу, старообрядец христогосподний!
– Ох, и словарь же у тебя богатый! – не удержался капитан, чтобы хоть как-то морально поддержать его. После удачного отражения очередной атаки он чувствовал себя куда увереннее, чем должен был бы чувствовать комендант тающего на глазах и, по существу, гибнущего гарнизона.
– Германские солдаты! Слушайте меня! Я – лейтенант Хейнштоф, который попал в плен! – прокричал во всю свою голосовую мощь Беркут. – Командир русского гарнизона предлагает вам отойти на исходные позиции! Если через двадцать минут вы этого не сделаете, их штурмовые группы появятся у вас в тылу! И начнут истреблять вас! Всем отходить на исходный рубеж! Повторяю: всем германским солдатам предлагается отойти на исходный рубеж!
Андрей отлично понимал, что этот странный ультиматум не способен заставить немцев отойти. Но в то же время не сомневался, что он внесет сумятицу в их настроение. А значит, даст хоть какую-то передышку его бойцам. Только бы они сумели воспользоваться ею.
– Эй, лейтенант Хейнштоф, или как там тебя!
Несколько мгновений Беркут отыскивал глазами того, кто вступил с ним в переговоры, пока наконец не наткнулся на гребешок тулии офицерской фуражки, несмело высовывающейся из-за выступа почти рядом со стволом пулемета.
– Слушаю вас!
– Если ты владеешь русским, то передай их командиру, что это я даю ему двадцать минут! Чтобы он мог сдать весь свой вонючий гарнизон!
– Поговори с ним еще, поговори! – Скосив глаза вправо, капитан увидел Калину. Он узнал ее по тому, как, не по-мужски виляя бедрами, Войтич восходила на склон каменной ложбины. И при этом странно, на вытянутых руках, держала винтовку. – Отвлеки, я сейчас…
– Хорошо. Я передам это коменданту, – Беркут видел, как Калина заползает по желобу. Там, наверху, она окажется в удобной седловине. – Он рядом со мной. Но кто вы?! Как вас представить?
– Я – обер-лейтенант. Командир группы, которая…
В треске стрельбы, доносившейся со стороны основной штольни, Беркут не уловил выстрела, произведенного девушкой, однако ясно услышал отчаянный крик немецкого офицера, медленно поднимающегося из-за уступа. Один из пулеметчиков попытался перехватить его, чтобы обер-лейтенант не полетел вниз, но тотчас же сам опрокинулся на спину, грохнув каской по стволу пулемета.
– Ты говори с ними, капитан, говори! – донесся до Андрея азартный голос Калины. – Там еще третий. И несколько человек подбегает! У меня тут с ними последнее, кровавое танго…
– Не высовывайся, засекут! – предупредил ее Беркут. – Мальчевский, проскакивай сюда! Прикрой! – и, выхватив из кармана лимонку, бросился к пулеметному гнезду.
Залег Андрей как раз в тот момент, когда пулемет снова ожил. Очередь прошла у его головы, а высекаемые пулями каменные искры прожигали кожаные перчатки и впивались в руки.
Переждав пулевую истерику немца, капитан чуть приподнял голову и видел, как девушка на какое-то мгновение поднялась на колено, выстрелила и вновь залегла, но лишь для того, чтобы передернуть затвор и осмотреться.
Почти в то же мгновение, когда прозвучал следующий ее выстрел, Беркут рванулся к пулемету, залег уже метрах в десяти от него, сжавшись под небольшим валуном… но очереди не последовало.
«Неужели сумела снять второго пулеметчика? – не поверил своему везению Андрей. И тут же услышал голос Калины:
– К пулемету, капитан! Они подползают! К пулемету!
«Она еще и командует!» – холодно вскипел Беркут. И все же понимал: девушка права. Если немцы опять оседлают эту высотку, выбить их оттуда будет почти невозможно. Андрей бросился к скале.
Левее хутора, воспользовавшись замешательством немцев, к каменному барьеру, полукругом охватывающему хутор, бежали еще несколько бойцов, во главе с Мальчевским. У самой скалы капитан наугад метнул на ту сторону лимонку, переждал взрыв и, поднявшись на уступ, схватился за ствол пулемета. Почти в то же время к ручкам его потянулся подползший на четвереньках вермахтовец. Переметнувшись через покатую вершину скалы, Беркут ударом сапога выбил «шмайссер» из рук привставшего на колени немца и, выстрелив ему в грудь, упал у пулемета, сразу же поворачивая это грозное оружие в сторону «первых ворот» Каменоречья, где показалась новая волна серо-зеленоватых шинелей.
– Не кипишись, – жаргонным лагерным словечком охладила его Калина, оказавшаяся уже почти рядом с Андреем, чуть в стороне от скалы. – Ударишь, когда подойдут ближе. И посматривай, что там позади меня! – распоряжалась так, словно принимала командование на себя.
– Ты и в самом деле ведешь себя, как снайпер?
– Может, и не снайпер, но лучше меня никто из всей охраны лагеря не стрелял.
На фоне заснеженного гребня, черный «бюст» немца возник, словно полигонная мишень. Калина хладнокровно сразила его и яростно, по-мужски что-то прокричала. Во время всплеска этих эмоций она все же успела дослать в ствол патрон и, как только чуть левее гребня возникла другая полуфигура, с той же убийственной меткостью подсекла и ее…
Однако дальше немцы нахлынули волной и, поудобнее пристроив пулемет, Беркут тоже вынужден был подключиться к бою, очень сожалея, что не сможет проследить за тем, как эта демоническая женщина будет вести себя дальше. Тем более что слева от него уже заработали автоматы группы Мальчевского.
– Соберите оружие! Я прикрою! – раздался голос Калины, когда уцелевшие немцы отошли за первый вал. – Только не мельтешите перед мушкой!
– Слушай, капитан, как тебе эта Кровавая Варвара, что у тебя под боком? – восхищенно уставился на Калину младший сержант, остановившись на минутку возле Андрея. – Хорошего «племянничка» пригрел старик. Жаль, что я поздновато подметил, что что-то там не то…
Врезавшись в камень позади Мальчевского, пуля с заупокойным воем срикошетила прямо у его головы.
– Куда же ты целилась, христодевственница проклятая?! – в ужасе завопил Сергей, поняв, в какой близости от заветного мужского места прожгла сукно эта подлая бабья пуля.
– Если бы целилась, ты бы уже не хрюкал.
– Да я тебя, стерву, сейчас так причешу! – поднял он ствол автомата.
– Закрой парашу, вояка хренов! – презрительно осадила его Калина, отпрянув однако за выступ валуна. – Не то вторую пулю я всажу тебе в глотку.
– Прекратить! – вмешался капитан. – Мальчевский, к бойцам! Собрать оружие и боеприпасы! Войтич, – грозно, по-командирски, назвал ее по фамилии, – справа, позади тебя – немцы. Помоги той группе!
Калина медленно, слишком медленно, неохотно переставила карабин на выступ правее себя.
«А ведь она с куда большим желанием послала бы еще одну пулю в этого “недострелянного” ею младшего сержанта, – понял капитан. – Слишком уж непривычно для нее не попадать в живую мишень».
– Так, где ж это ты, паршивка, вот так вот стрелять научилась? – незло, благодушно поинтересовался Мальчевский, когда бой наконец утих. – Нет я знал, что стреляешь ты метко, сам видел, как там, у «ворот», фрицев отстреливала, но чтобы вот так!..
Вернувшись к разрушенному крыльцу своего дома, Войтич уселась на иссеченную осколками каменную плиту скамьи и, как ни в чем ни бывало, принялась чистить карабин.
– У таких же паршивцев училась, как ты. Но те хоть учили. От тебя-то какой толк?
Поняв, что этот вопрос не последний, Калина вошла в дом, хлопнув дверью перед носом младшего сержанта. Однако Сергея это не остановило. Отряхнул шинель, пригладил русые усики, он водрузил на макушку темени измятую, прожженную в нескольких местах шапку – и решительно подался вслед за ней.
– Да я не к тому, не к приставанию, – извинился прямо с порога. – Ты, Варвара непорочная, и впрямь отлично стреляешь. Не то, что эти амбалы окопные: лишь бы небо смолить. И как ты целишься, видел. Тирная манера.
– Какая-какая?! – раздраженно переспросила Калина.
– Ну, тирная, тирная. Как в тире…
– Пошел ты!.. – прошипела Войтич. – Тебя бы в тот тир, в котором… Вместо мишени.
– В какой «тот»? – все еще не терял благодушия Мальчевский. – Что-то я не понял относительно «того тира, в котором»?..
– Слушай, ты, шестерка лагерная, я ведь могу всадить тебе в лоб, как в десятку. Мозги твои провентилировать.
Опешив от такой грубости, Мальчевский растерянно оглянулся на дверь, не слышит ли кто. К счастью, старик находился в соседней комнате, возился, растапливая печь. Несмотря на то, что чувствовал себя Брыла плохо, сегодня он все же поднялся. А вообще он вел себя так, будто все, что происходит на плато, в каких-нибудь двадцати метрах от дома, его совершенно не касается. В своем доме-крепости, упрятанном под скалу-навес, он словно бы находился на некой нейтральной территории или в защищенном табу храме местных, каменнореченских аборигенов.
Мальчевский еще ни разу не видел, чтобы, растревоженный стрельбой или обстрелом, Брыла выскакивал из дома, бросался к штольне или, наоборот, хватался за оружие, пытаясь защитить свое пристанище. Во всех его действиях, в самом степенном, не знающем суеты поведении чувствовалась то ли мистическая заговоренность ото всех бед и смертей, то ли философски осознанная обреченность старого человека. Возможно, он и слышал то, что говорила сейчас племянница, или кем она ему там приходится на самом деле, но его присутствие как бы оказывалось не в счет.
– Однако жаргон у вас, мадам…
– Потому что в этом мире нужно быть мужиком. Вы, мужва, так перепаскудили его, так перепаршивили, что только такие, как ты, самые наглые и бесшабашные, и могут выжить в нем. А застрелить тебя – для меня действительно раз плюнуть.
Она произнесла это так просто и так спокойно, что Мальчевский ни на мгновение не засомневался: именно так, «раз плюнуть». Только поэтому заговорил с Калиной без привычных своих шуточек – подковырок.
– Ладно, о мире и мужве – не будем. Но что стрелять умеешь по-мужски, это мне как-то сразу приметилось. Тут, видишь ли, дело какое… До войны я был физкультурным организатором. Занимался классической борьбой. Когда до нормы мастера спорта осталась одна победа, получил травму. Впрочем, ты в этом все равно не смыслишь. Как и лекари-знахари, которые списали меня с ковра.
– Что ты плачешься? Мне твои слезы, как утопленнику петля.
– Да это к тому, что, когда началась война, я как раз вез свою команду стрелков. К пограничникам, шефам своим, ехали на Буг. Ну, приехали к вечеру в часть, чтобы, значится, утром провести состязание. Лучшим моим стрелкам-снайперам значки ворошиловских стрелков должен был вручать сам генерал.
– А вручали немцы, – ухмыльнулась Калина. – Не жуй жвачку. Где они вас, стрелков ядреных, прихватили?
– Ты по-человечески уже и говорить разучилась, – не выдержал Мальчевский. – Признайся, сколько по лагерям отмутузила?
– Может, тебе еще и справку показать? Что не сбежала, что «под чистую»?
Мина приближалась так медленно и с таким воем, словно ей приходилось натужно пробуравливать серый гранит зимнего неба. И, хотя осколки щедро посекли нависший над домом скальный карниз, а несколько даже врубилось в массивную, крепостной кладки, стену, все равно Калина восприняла взрыв лишь как мучительный конец заунывного вытья.
– Ну так что дальше? Накрыли вас немцы вместе с этой частью, и что? – совершенно спокойно продолжила Калина, как только отгрохотали взрывы еще двух мин и снова наступило затишье.
– В хате мы ночевали. Неподалеку от части, – объяснил Мальчевский, уже стоя у двери. Разговор не получился, он это понимал. Калина вела себя так, что разламывать весь этот черствый кусок своей судьбы Сергею уже не хотелось. Хотя было в этой девушке что-то такое, что заставляло его присматриваться к ней, оценивающе следить за ее грубоватой, далеко не женственной походкой. – Проснулись от гула самолетов, которые – это я сразу определил – шли со стороны границы. Первая волна улетела на восток, вглубь, а вторая сразу же набросилась на часть. Деревню не трогали, шерстили именно военный городок да небольшой полигон, подступивший к леску неподалеку от нашей хаты.
– Так и должны были сделать. Не оставлять же вас нетронутыми.
– Словом, поднял я свое перепуганное «войско», быстро одел его и сразу повел на дорогу, ведущую к части. Чтобы, как мыслилось, помочь красноармейцам обороняться. Но пока мы под разрывами добежали до городка, застали там лишь санитаров, переносивших поближе к лесу раненых.
Казармы уже были разрушены и горели. Склад с горючим взорвался на наших глазах. Ну а все уцелевшие бойцы, как и полагалось им на случай войны, ушли в сторону границы, поддерживать пограничников. Там, у этого злополучного склада, я потерял двоих из девяти своих ребят. Тех, что первыми достигли части и первыми же бросились тушить.
Оставшихся повел назад, к селу. Еще удалось прихватить возле части четыре винтовки.
– Что ты выплакиваешься мне в подол? – озлобленно перебила его Калина. – На кой мне все эти твои страсти?
– Слушай ты, голубка иерихонская, – помотал головой Мальчевский. – Можешь ты хоть раз в году человека выслушать? Если сама растелиться на три добрых слова не в состоянии, то хоть не лязгай клыками, когда хороший человек хорошим словом тебя напутствует.
Девушка коротко, резко рассмеялась. В этом смехе не было ничего женского: какой-то хриплый дрязг замороженных, пропитых связок. Подхватив положенный младший сержантом на стол «шмайссер», она, не переставая смеяться, вырвала из него рожок и очистила ствол от патрона. А проделала все это так заправски и так «между прочим», словно несколько последних лет только то и делала, что возилась со «шмайссерами».
– Потом ты со своими стрелками отходил к родному местечку, – снова напомнила Сергею о его саге. Это напоминание звучало, как просьба о перемирии. – Отходил, да не дошел…
– Точно, – подтвердил Мальчевский, немного замявшись. – На окраине соседнего села наткнулись на десантников. Человек сорок. Стреляли мои ребята неплохо, но этого на войне мало. Нужно еще иметь крепкие нервы и уметь воевать. И пока мы по кладбищу отходили к церкви, остался я лишь с двумя хлопцами. Только с двумя, понимаешь? Может быть, мы бы еще продержались часок, потому что отстреливались хорошо, по науке. Из-за каменных стен – да по движущимся мишеням. Человек десять уложили – не вру.
– Не так уж и много, – процедила Калина.
– Но тут прорвались немецкие танки с десантом на броне. Одним снарядом снесли колокольню, вместе с парнишкой, который взобрался туда. Другим проломили стену. Последнего моего вольного стрелка добили уже на моих глазах.
Штыком. Раненого. Прямо у входа.
Мальчевский помолчал. Калина не торопила его. Она ждала заключительной фразы этого рассказа. Ждала, пока хватило терпения.
– Ты-то как свою шкуру спас, если последнего на твоих глазах?
– Под обломки заполз. Там еще пыль столбом стояла.
Немцы метнули гранату, затем добили раненного ее осколком парнишку и дальше пошли поливать огнем. Ну, успокоились, осмотрели то, что осталось от церкви, по лестнице поднялись, заглянули на руины колокольни… Словом, отсиделся тогда твой младсерж Мальчевский, как нашкодивший кот. А потом уже тылами пробирался. Вместе с безлошадными нашими кавалеристами из окружения выходил. Так что там, в церкви… Прием вроде бы детский, как в жмурки, тем не менее жизнь он мне спас.
– Hу, за такую жизнь, как твоя, можно было бы и не цепляться.
Мальчевский умолк, поднялся, нервно поправил шинель, ремень. Перебросил с руки в руку автомат.
– Я тоже так считал, когда заходил сюда. Что за жизнь свою тебе особенно цепляться уже не стоит. Потому что шел с твердым намерением пристрелить тебя, как шавку.
– Что ж мешает? – спокойно спросила Калина, передергивая затвор своего автомата.
– Жалость, – бросил Мальчевский уже из-за порога. И изо всей силы грохнул дверью. – Нашел перед кем исповедоваться, идиот! Это ж надо: первый раз на веку чуть ли не полжизни чужому человеку пересказал! И кому? Какой-то немецкой шлюхе!
Он не видел, что Калина вышла вслед за ним. Не видел, как вскинула автомат.
– Эй ты, ублюдок деревенский!
Мальчевский оглянулся и замер. Одной очередью Калина прошлась по склону плато слева от его фигуры, другой – справа. Пули проходили в такой близости от тела младшего сержанта, что ему казалось, будто ощутил в своем теле каждую из них.
– Все, оттатакала свое? – спросил он, сдерживая дрожь, охватившую все его тело.
– Еще раз пикнешь что-нибудь относительно немецкой шлюхи – весь магазин в лоб вложу. Ни под одним камнем церковным не отлежишься.
К одиннадцати вечера в светлице дома Брылы перед Беркутом предстали лейтенант Кремнев, сержант-разведчик Исмаилов, а также Мальчевский, Сябрух и Калина Войтич. Ни слова не говоря им, капитан подождал еще немного, и лишь когда в комнату ввалился запыхавшийся лейтенант Глодов, прошелся перед этим небольшим строем.
– Судя по всему, немцы готовят атаку на нас с правого берега, по льду. Бойцы, засевшие на косе, в руинах, которые мы называем «маяком», видели группу офицеров, которые в бинокли изучали наш берег, и солдат, которых они заставили испытывать лед на прочность.
– Так и было, испытывали, – поддержал его Кремнев. – А со стороны реки плато наше более доступное, нежели со стороны левобережья.
– Поэтому, – продолжил излагать свой план Беркут, – я принял решение нанести противнику упреждающий визит вежливости. Сегодня в полночь.
– Опять идти на тот берег? – не сдержался Сябрух. – Дык яны ж нас перебьют еще на льду! У них там теперь пуляметы, по берегу панад рэчкаю! Они сейчас так укрепились после того, как вы в плен унтер-офицера ихнего взяли.
– Точно. Напротив косы замечено две пулеметные точки. И ходит патруль, – простил Сябруху его несдержанность капитан. – Но мы перейдем речку южнее, в районе села.
– Села?! – еще больше удивился Сябрух. – Дык это ж верная погибель.
– Со стороны шоссе у нас более плотная опека. Кроме того, немцы привыкли, что наши вылазки обычно нацелены на шоссе, на долину. А вот на том берегу с диверсионным рейдом мы еще ни разу не побывали. Войтич, вы покажете, где лучше войти в село, объясните на местности, как там в нем ориентироваться, и вернетесь к группе лейтенанта Глодова, которая будет прикрывать нас, затаившись на льду у левого берега.
– Я пойду с вами только в том случае, если возьмете с собой в село, – тут же отрубила Войтич. – И не надо базарить по этому поводу.
– Даже не собираюсь возражать, – мгновенно сориентировался в ситуации Беркут. – Просто, я не вправе был заставлять вас принимать участие в этой операции.
– Нам уже пора выяснить и договориться, капитан: боец я или не боец? Если не боец, тогда воюйте без меня. Если же боец, тогда никаких исключений, я участвую во всех операциях гарнизона.
– Этого альпийского стрелка в юбке надо бы зачислить, – посоветовал Мальчевский. – Она одна укладывает стольких, сколько все мы, остальные.
Беркут сдержал улыбку, выдержал приличествующую случаю паузу и жестким приказным тоном произнес:
– Рядовой Калина Войтич, отныне вы зачислены в состав гарнизона, на должность снайпера, и будете находиться в моем непосредственном распоряжении.
– Вот так бы с самого начала, – самодовольно пробубнила себе под нос Калина.
– А теперь слушайте задание. Реку переходим ниже косы, со стороны плавней. На правом берегу тоже видны островки камыша – это облегчает подход. В селе сейчас полно немцев. В том краю села, где мы появимся, у машинного двора, скопились десятки машин. Да и на улицах их немало. Конкретного объекта рейда у нас не будет. Каждый действует в одиночку. Наша задача: вызвать панику, не дать врагу нормально отоспаться, уничтожить как можно больше живой силы и техники. На весь этот рейд в село – час. Через час, под прикрытием группы Глодова, которая будет состоять из пяти человек, отходим на свой берег.
– К моменту отхода ваши бойцы, лейтенант, – обратился он к Глодову, – должны подтянуться к берегу и рассредоточиться до ста метров по фронту, создавая видимость, будто действует большая групп. Вопросы есть?
– Простите, товарищ капитан, – подал голос Глодов, – мне не совсем понятен замысел этого рейда. Нам приказано удерживать плато, готовить плацдарм. Мы это делаем. Идти на тот берег – значит, дополнительно рисковать людьми и тратить боеприпасы.
– Чтобы ответить на ваш вопрос, лейтенант, следует вначале ответить на вопрос: «В чем смысл войны?» – Андрей остановился напротив лейтенанта, прощупывая его рослую, но довольно мешковатую фигуру придирчивым взглядом. – Дело не только в плацдарме. Мы должны вести активные боевые действия в тылу врага, используя для этого любую возможность. Обычные бои на истребление. Или, может быть, вы трусите?
– Товарищ капитан, просил бы…
– В таком случае отучитесь задавать бессмысленные вопросы, – резко одернул его Беркут. – Все, готовьтесь. Всем взять по две гранаты, ножи, патроны. Проверить, смазать оружие. На той стороне в виде трофеев подбирать только патроны и гранаты. Ну, еще пулемет, если посчастливится. Без пятнадцати двенадцать сбор у плавневого колодца.
Когда бойцы ушли, Беркут вдруг вспомнил об Арзамасцеве. Неужели прошел линию фронта? Он уже твердо решил, что не станет докладывать о дезертирстве ефрейтора, а если и возникнет этот вопрос, заявит, что сам послал его в разведку. Еще лучше – на связь. В общем, ответ подскажут обстоятельства.
Подсказать, конечно, подскажут. Однако мрачное предчувствие нашептывало капитану, что с этим человеком приключилась беда. Он знал о нерешительности Арзамасцева, о его беспомощности в рукопашной, о проявлявшемся в самые неподходящие моменты безволии. Вряд ли такой человек способен в одиночку пройти линию фронта. И если попадется в руки немцам, тоже вряд ли выдержит. А ведь его примут за разведчика. Или диверсанта. Если узнают, что сбежал из плена и партизанил, – тоже не пощадят.
Ну а на допросах их прежде всего будет интересовать личность коменданта. И когда в гестапо или СД узнают, что здесь оказался их старый знакомый, Беркут… Того и гляди, где-то поблизости объявится Штубер. Как специалист по вскрытию укрепрайонов и подавлению дотов.
«Да, Арзамасцев… Проявил ты себя, ефрейтор!».
Нет, кто бы мог подумать, что этот парень действительно решится на дезертирство? Крамарчук никогда бы не позволил себе такого. Крамарчук – нет. Господи, скольких ребят он потерял за эту войну!
«А может, и Крамарчук еще жив! – в который раз уже подумалось Беркуту. – Ведь везло же ему до сих пор. Но, даже завидев его перед собой, тебе трудно будет заставить себя поверить в это воскрешение».
– Войтич, – позвал он девушку, выйдя в коридор. И, хотя Калина не ответила, осторожно приоткрыл дверь.
Девушка сидела, прислонившись к теплой стене, за которой была печка, и старательно чистила затвор карабина. Беркуту показалось, что она делает это благоговейно. Он еще не встречал женщины, которая бы с такой любовью относилась к оружию и столь хладнокровно вступала в бой. Для санинструктора дота Марии Кристич оружия как бы вообще не существовало, а Калина… Эта вела себя, как заправский фронтовик.
– Чего тебе?
– Хочу спросить. Только ответьте искренне. Ответ ваш останется между нами. Вы действительно дали возможность Арзамасцеву уйти на тот берег, к линии фронта? Вы ведь сказали, что, еще спускаясь на лед, заподозрили…
– Я еще задолго до рейда «заподозрила». Что из этого? Я ведь тогда все выложила, капитан. Какого дьявола? Зачем он тебе нужен?
– Хочу знать, где он, что с ним.
– Передай по рации, что сбежал. Там его перед строем, как дезертира. Или в штрафбат. Тогда тебе сразу полегчает.
– Странная вы женщина, Войтич, – теперь Беркут упорно обращался к ней только по фамилии. Проведенные вместе ночи – как бы не в счет.
После всего что он узнал о Калине, мог бы вообще не разговаривать с ней. Хотя никакой особой неприязни к ней не питал. В конце концов она была надзирательницей коммунистического, а не фашистского, концлагеря. А значит, Родины не предавала.
Калина медленно поднялась, вставила затвор в карабин и ловко, по-мужски перебросив его из руки в руку, повернулась к нему. Первое, что поразило Андрея, – перед ним словно бы стояла не Калина Войтич, а совершенно иная женщина. Она впервые предстала перед ним без головного убора, и капитан был удивлен, увидев эти вьющиеся, спадающие на плечи волосы, которые, как оказалось, она старательно прятала под огромной заношенной, превращающей ее в уродину солдатской шапкой. В постели он обратил внимание, что у нее довольно длинные волосы, однако не придал этому значения, не сумел полюбоваться ими.
Еще при первой встрече с ней, когда капитан даже не предполагал, что перед ним девушка, он заметил, какое у «этого парнишки» грязное, словно припудренное золой, лицо, какие неестественные синие круги под глазами. Теперь же, глядя на ее довольно привлекательное обличье – прямой, с детской курносинкой нос, не очень выразительные, но слегка припухшие губы, и голубые (он заметил это еще тогда, когда, Войтич появлялась перед ним с умышленно состарившимся лицом), словно бы подсвечиваемые изнутри глаза, – Андрей как бы заново открывал ее для себя, заново знакомился.
– Что, капитан, началось? – не насмешливо, а скорее сочувственно, улыбнулась она. – Извини, платье одеть не успела. Но ты поменьше пялься, легче будет смириться. Тем более что весь мой марафет – только на эту ночь. Перед рейдом на тот берег. Как-никак домой наведываюсь.
– Почему только на одну? – оторопело пробормотал Беркут. И глаза отвести не смог. Лицо Калины и так оказалось слишком близко, а она еще и тянулась, тянулась к нему, уже приподнимаясь на носках. – Оставайтесь, какой вы есть, привлекательной, я бы даже сказал, красивой.
– Ты бы «даже сказал»!.. – передразнила его Калина.
– В любом случае, маскироваться уже нет смысла.
– Чтобы превратиться в солдатскую шлюху: не немецкую, так красноармейскую? – грубые жаргонные словечки, время от времени слетавшие с губ девушки, воспринимались с еще большей неестественностью, чем карабин в ее руках.
– Но речь не об этом.
– Об этом, об этом. В лагере – да, там я вовсю старалась, марафетилась. Представляешь, тысячи жадных, голодных на мужиков, физически и внешне опустившихся баб?! Видел бы ты, с какой бабьей ненавистью глазели эти стервы, когда я появлялась перед ними: волосы в пояс, на губах помада, юбочка в обтяжечку и хромовые сапожки? Вот ради них, ради стервозных взглядов этих лагерных потаскушек, я бы и сейчас вовсю старалась.
– А ради мужчин – нет? – механически уточнил Андрей, не ощущая никакого желания развивать эту тему. – Странная позиция.
– Ради мужчин – уже не то! – вдохновенно вскинула подбородок Калина. – После женского концлагеря – уже не то! Мужчины, они, конечно, алчны, плотоядны. И все же плотоядство их не идет ни в какое сравнение со стервозной опостылостью лагерниц. С их изголодалой бабьей завистью… – глаза Калины светились азартным огнем мести, а губы передернула преисполненная садистского наслаждения улыбка палача, для которого казнь – не суровая обязанность, а порыв вдохновения.
Беркут поморщился, закрыл глаза и отступил от девушки. Слушать все это было невыносимо.
– Через час пойдем на тот берег, – напомнил он, пытаясь поскорее увести Войтич от лагерных воспоминаний, – попытайтесь отдохнуть перед дорогой.
– Да что мне отдыхать? Я готова. Что, не нравится, когда я про лагерь начинаю? Не нравится… Чувствую.
– А почему это должно нравиться мне? – резко спросил Андрей. – Я вообще принципиально, не желаю слышать об этих лагерях. И, если хотите знать, воюю вовсе не для того, чтобы в это время где-то за Уралом создавались новые лагеря для «врагов народа».
– Сказал бы ты такое по ту сторону фронта, капитан, тут же и быть бы тебе лагерником. Да не бойся, на тебя не донесу, – с ленцой проговорила Калина, выдержав едкую, изнуряющую паузу. – Приглянулся ты мне.
– Только поэтому?
– Только.
Андрей молча, понимающе кивнул. Прозвучало откровенно.
– Словом, так, Войтич: вы доведете нас лишь до того берега. Объясните, как лучше войти в село – и сразу же возвращаетесь.
– Ни черта подобного! Я же сказала: готовлюсь дом проведать. Может, на месте его только пепелище осталось.
– Тогда – на свой страх и риск. Вне группы. Выделить провожающего?
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.