Лафре как можно медленнее поднимался в спальню на третьем этаже дома, в котором был вынужден поселиться после женитьбы на Хельде Сирой. Итус при каждом удобном случае выказывал возмущение тем, что со дня заключения брака прошло уже три месяца, а молодые так и не зачали наследника. Сделать это было непростой для Лафре задачей, поскольку ничто не было в силах успокоить мужское вожделение так быстро, как брошенный на Хельду взгляд.
Подходя к кровати, Лафре старался не думать о том, что ему сейчас предстоит делать с женой, которая своим видом отбивала всякую охоту находиться с ней в одном помещении, не говоря уже об одном ложе. Но самой главной пыткой был исходящий от Хельды аромат, соединявший в себе запахи пота, мочи и испарений из отхожей ямы, не смываемый даже после редкой ванны.
Увидев своего мужа, Хельда смущенно улыбнулась, обнажив кривые зубы с желтоватым налетом, и откинула одеяло. Лафре сглотнул слюну, но не от предвкушения, а от ужаса, когда коснулся взглядом тощего тела жены с выпирающими сквозь бледную кожу ребрами и суставами. Он боязливо снял с себя рубашку, скинул штаны и сразу же поймал взгляд Хельды на своем беспомощно висящем мужском достоинстве. Глаза Хельды блеснули, она привстала с кровати, села на ее край и положила холодные влажные руки на бедра супруга, не переставая с восхищением смотреть на его тело, словно не веря, что этот упругий русоволосый юноша достался в мужья именно ей. Отвернув голову в сторону, Лафре поморщился, когда ощутил, как Хельда уткнулась носом ему в пах и коснулась губами члена. В следующую минуту он изо всех сил старался сосредоточить свои помыслы на чем-то приятном, чтобы дать себе шанс исполнить просьбу отца, но сделать это, когда в гениталии впилась Хельда, почти не представлялось возможным. Женщина была заметно обескуражена, не наблюдая никакой реакции мужа на ее отчаянные ласки, и тогда она не нашла ничего лучше, как полностью погрузить его достоинство себе в рот. От одной только мысли, что его самая важная часть тела находится сейчас в этом рту с прогнившими зубами, по спине Лафре побежали мурашки, он крепко зажмурил глаза, а затем неожиданно для себя оттолкнул Хельду так сильно, что та неловко упала спиной на постель и вскрикнула.
Лафре открыл глаза. Непонимающе оглядываясь по сторонам, он вдруг понял, что лежит в своей кровати в казарме в окружении похрапывающих курсантов. «Какое счастье, – испуганно шепнул Лафре, – привидится же такое». Впрочем, радость тут же сменилась ужасом от мысли, что этот ночной кошмар повторится наяву меньше чем через месяц.
Он поднялся и прошел до окна между рядами стоящих в казарме кроватей с курсантами. Из окна виднелся Рубеж, куда сегодня после вчерашнего провального спуска его отец, Гальер Аберус, собирался лично отправиться с пятью своими лучшими солдатами из Вильдумского отряда. Вчера, перед тем как отойти ко сну, Гальер решительно заявил, что вместе с солдатами они точно отыщут и прижгут новорожденного нивенга, даже если ему придется задохнуться ядовитыми парами Низины. «Интересно, – усмехнулся про себя Лафре, – а если они сегодня опять не найдут мать с ребенком, отец прикажет пройтись жгучими стеблями и по своему дряблому заду?»
Тут Лафре услышал крики командира Дамори, которые стали доноситься с улицы, со стороны противоположной казармы, где жили солдаты Вильдумского отряда. Вскоре дверь той казармы распахнулась, и оттуда лениво стали выходить полуобнаженные, только что проснувшиеся солдаты, которые направлялись к пруду, чтобы освежиться перед началом службы. Вот бы узнать, кто из них сегодня под предводительством Гальера Аберуса спустится в Низину.
Солдат поднимали на час раньше, чем курсантов, и Лафре, не дожидаясь, пока Дамори ворвется к ним в казарму и громогласным криком разбудит его и товарищей, тихонько вышел на улицу. В небе сейчас висели несколько больших огненных сфер, от которых исходил такой сильный жар, что ему самому захотелось окунуться в прохладный пруд, откуда один за другим выходили солдаты и тут же присоединялись к остальным, совершающим пробежку по тренировочным полянам деревни Кай-Ур. Лафре освободился от одежды и зашел в студеную воду. Неподалеку от него плескал на себя водой, стоя в пруде по пояс, один из солдат. Заметив курсанта, солдат усмехнулся и кивнул ему:
– Что так рано встал, мелочь?
– Ну, я же будущий солдат, – ответил Лафре. – Хочу уже сейчас начать привыкать к вашему распорядку дня. И хочу побольше узнать о том, что мне предстоит на службе.
– А что, твой папаша тебе не рассказывал о службе?
– Мой отец не из тех, кто будет коротать вечер, услаждая слух единственного сына полезными советами.
– Будь я сыном Гальеру Аберусу, уж поверь, он бы мне рассказал, – подмигнул солдат.
– Можешь забрать его себе. Через полгода встретимся и поговорим. Даю слово, ты будешь умолять меня взять папочку обратно. Еще и приплатишь.
– Тебя хотя бы сечь не будут за ошибки. Ты же сын предводителя Вильдумского отряда.
– У тебя в корне неправильное представление о том, кто есть Гальер Аберус, когда он заканчивает службу и возвращается домой. Даже огонь в камине утихает и боязливо смотрит на отца.
– Надо же. – Солдат зачерпнул обеими ладонями воду и умылся ей. – Кстати, опытные солдаты говорят, что если тебя высекли жгучими стеблями, надо сразу бежать в пруд – ничто так не остужает горящую после порки задницу, как здешняя вода.
– А тебя секли? – удивленно спросил Лафре.
– Меня нет. Но, может, сегодня и высекут.
– А ты что, в Низину пойдешь?
– Ну да. Батюшка твой меня выбрал. Меня и еще двоих ребят из моей роты. И двоих из второй роты.
– Ты первый раз в Низину пойдешь? – не унимался Лафре.
– Даже не в пятый, – с некоторым наставничеством улыбнулся ему солдат, зачерпывая воду и умываясь.
– Страшно?
– Не страшно. – Солдат пошел мимо дрожащего в воде Лафре по направлению к берегу. – Сейчас твой отец приедет, и двинемся к Рубежу. Надо успеть обсохнуть и облачиться.
– Вы в казарме переодеваетесь? – Лафре пошел к берегу вслед за солдатом.
– Какой ты любопытный, – хмыкнул солдат. – Конечно, в казарме. У каждого свои доспехи под кроватью. Шьют каждому по размеру, чтобы в Низине удобно было передвигаться. Форма ж тяжелая, с фонарями на плечах. Нужно, чтобы ничто не мешало двигаться там и орудовать каленым стержнем.
– Дамори нам рассказывал, – не умолкал Лафре, встав на берегу рядом с солдатом, – что когда мы станем солдатами Вильдумского отряда, то будет жеребьевка, и нам присвоят каждому свой номер.
– Так и есть, – разминая руки, ответил солдат. – У всех свой номер. У меня пятый.
За следующий миг слишком много мыслей пробежало в голове у Лафре, главной из которых была Хельда, стоявшая у него перед глазами, со своими жидкими немытыми волосами, глядящая на него со своей глуповатой улыбкой. Он сам не заметил, как его руки схватили первый попавшийся небольшой булыжник, лежавший у самого берега пруда, и вот уже в следующий момент Лафре, вымолвив сдавленное: «Прости», с размаху ударил солдата камнем по голове. Тот не успел даже сообразить, что произошло, и рухнул на покрытый темно-коричневой травой берег. Сердце колотилось, и Лафре ощущал, как оно будто поднимается вверх по пищеводу и сейчас выскочит наружу через рот. Он взял себя в руки, отшвырнул булыжник в воду, после чего припал ухом к груди солдата и задержал дыхание, пока не услышал, как сердце солдата медленно стучит. Лафре оттащил солдата повыше от воды, чтобы тот ненароком не скатился в пруд, и, озираясь по сторонам, бросился в сторону солдатской казармы. Сквозь окна он увидел, как находящиеся внутри солдаты напяливают на себя доспехи. Дамори же стоял на тренировочной поляне и был сосредоточен на курсантах: «Бежим! Бежим, не останавливаемся! Разминаемся! Приветствую вас, Аберус!»
Последние слова предназначались отцу Лафре, который, уже снаряженный, въехал на тренировочную поляну на молодом жеребце. Экипированный Гальер соскочил с коня, подошел к Дамори и что-то шепнул ему на ухо. «Не останавливаться!» – время от времени покрикивал Дамори на запыхавшихся курсантов и вновь отвлекался на беседу с Гальером.
Опустив голову и ссутулившись, Лафре вбежал в солдатскую казарму и сразу же увидел кровать под номером «пять». Стараясь, чтобы никто из солдат не заметил подвоха, он ринулся к кровати, встал на колени и, заглянув под нее, увидел небольшой сундук, в котором, должно быть, находились доспехи солдата, которого Лафре нокаутировал булыжником у пруда. К счастью, остальные были сосредоточены на облачении, и Лафре, достав из сундука тяжелую форму, тоже начал напяливать ее на себя, украдкой поглядывая на других солдат, чтобы понять, как правильно крепятся доспехи. Твердая, массивная, но на удивление удобная обувь – готово. Узкие легкие штаны – надеты. Тяжелая и прочная рубашка с металлическими лоскутами – с трудом, но надета. И самая главная (во всяком случае, для Лафре) часть формы – защитный шлем из тонкого мягкого металла, оставляющий открытыми только глаза. Закинув руку за спину, он нащупал железный крючок, за который, по-видимому, цеплялся мешок с воздухом, идущий по пришитому к внутренней стороне рубашки патрубку в шлем. Он с усилием надел шлем на голову. Если остальные элементы доспехов сели на тело Лафре как влитые, то шлем больно сжал его виски. Голова, очевидно, была единственной частью тела, не совпадающей у Лафре и у истинного владельца доспехов. Но Лафре готов был положить ее хоть в тиски, не говоря уже о шлеме, лишь бы избежать союза с семейством Сирой.
– Кальп! Чего мешкаешь, поганец? Мне преклонить пред тобой колено, чтобы ты соизволил вытащить свой зад на улицу? – рявкнул вбежавший в казарму Дамори.
Опешив от неожиданности, Лафре оглянулся на голос Дамори. Поняв, что Дамори принял его за Кальпа, юноша отрицательно помотал головой в разные стороны, поправил, как мог, шлем на голове, повернулся к командиру и направился к выходу. На улице в шеренгу уже выстроились остальные четверо солдат в доспехах, и перед ними взад-вперед прохаживался облаченный в форму отец. Лафре встал в ряд и уставился на Гальера Аберуса.
«Вы – мои лучшие солдаты! – громко говорил Гальер. – И если засранца не отыщете вы, его не отыщет никто! Мы обязаны найти говнюка сегодня и прижечь его проклятый черенок! Молва о беглеце дошла уже до самой Королевы – я вчера получил ноту от ее секретария. Он разве что не материт меня из-за того, что Вильдумский отряд не может исполнить свои прямые обязанности, ради которых и создавался! Какого клятого пса, Кальп?»
С этими словами Гальер тяжелыми широкими шагами двинулся к Лафре. «Где твои фонари, Кальп?» – приблизившись к Лафре, недовольно спросил отец. От страха по лицу Лафре заструился пот. Или это шлем, плотно прилегающий к лицу, заставил его вспотеть? За миг до того, как Лафре хотел уже открыть рот и, постаравшись изменить голос, ответить Гальеру, отец довольно похлопал юношу по плечу и заметил: «Молодец, Кальп! Не зря ты мой лучший солдат. Не попался на уловку и не вымолвил ни слова. Напоминаю: трепаться без дела нельзя! Иначе воздух будет тратиться быстрее, а у нас и так мало времени в том треклятом месте. А теперь всем повесить фонари на плечи! Взять в кузнице по каленому стержню, вложить его в футляр и зацепить за пояс футляром вниз! У Дамори получить воздушный мешок и зацепить его за крюк за спиной! Кран с воздухом не сметь открывать, пока не доедем до пересадки и пока я не отдам команду. За мной!»
Он развернулся и направился в сторону Рубежа, и остальные солдаты, включая Лафре, последовали за ним.
У Лафре колотилось сердце от волнения, когда они достигли края Медистого плато. Прямо напротив узкого разлома, на противоположной его стороне, высились внушающие трепет массивные стволы игура, где брала свое начало столица. На краю плато стояли две лебедки с подвешенными к ним и раскачивающимися над узким ущельем клетками, возле которых солдат ожидали двое водчих. «Внимание! – скомандовал Гальер. – Водчим занять свои места в кабинах! В первую кабину заходят Таврос, Пираль и Брейт. Во второй со мной поедут Ванор и Кальп. По местам!»
Лафре вместе с отцом и Ванором зашел в клетку, и в следующий момент кабина дернулась и медленно поехала вниз. Лафре часто дышал, но изо всех сил старался взять себя в руки и стабилизировать дыхание. По мере спуска стволы игура становились все толще и объемнее. «Волнуешься?» – усмехнулся Гальер, обернувшись к Лафре, который подумал, что лежащий на берегу пруда Кальп, вероятнее всего, является любимчиком отца. Лафре мотнул головой, и отец одобрительно похлопал его по плечу.
Наконец клетка достигла пересадочного пункта – это была обустроенная вокруг ствола игура дощатая площадка, на краю которой располагались еще несколько лебедок для дальнейшего спуска. Лафре ощутил, что ему становится трудно дышать. Висящие на плечах фонари тускло освещали пространство вокруг, прорезаясь светом сквозь серую дымку. Водчий открыл дверь кабины и шагнул на пересадочную площадку, и следом за ним на нее вышли Гальер, Лафре и Ванор. Через минуту к пересадочному пункту подъехала и вторая клетка, из которой вышли остальные трое солдат. В том же составе все, кроме водчих, оставшихся на пересадке, зашли в кабины, и водчие закрыли за ними двери. «Отпереть краны с воздухом!» – скомандовал Гальер. За миг до того, как кабины начали дальнейший спуск, Лафре нащупал в области шеи небольшой кран и повернул его – в нос ударила струя свежего воздуха, и дышать тут же стало легче.
Путь до Низины показался Лафре необычайно долгим, но вот кабина остановилась. Гальер распахнул дверь и ступил на землю Низины, и за ним поспешил юноша. Казалось, вокруг не было ничего, кроме дымчатой тьмы и стволов игура – таких толстых у основания, что взгляд не мог охватить их и оценить истинные размеры. Вглядываясь в темноту, Лафре заметил какое-то движение. Это была женщина. На первый взгляд, она ничем не отличалась от обычной деквидки, если не считать лохмотьев, в которые она была одета. Когда глаза немного обвыклись во тьме, Лафре увидел, что нивенги были здесь повсюду – они сидели на корточках и собирали в висящие за спиной берестяные короба семена маленьких серых цветков. Как только короб наполнялся, нивенг подходил к высоченной стене Медистого плато, вдоль которой медленной вереницей на толстых тросах ползли вверх и вниз сколоченные из досок небольшие ящики, круглосуточным конвейером доставляющие семена отсюда на поверхность. Нивенг выворачивал в ящики содержимое своих коробов и безучастно отправлялся на дальнейший сбор урожая.
«Рассредоточиться!» – скомандовал Гальер, и Лафре не успел опомниться, как остался один. Не зная, куда идти и что делать, он судорожно озирался по сторонам, пытаясь понять, как выбраться из этой жуткой местности обратно на поверхность так, чтобы его никто не заметил. Он осторожно пошел вдаль, стараясь не задеть нивенгов, которые словно срослись с ядовитой землей и не отрывались от цветков, собирая из их бутонов семена.
Очень скоро Лафре понял, что окончательно заблудился и упустил из виду то место, в котором опустилась кабина. «Да гори оно все! – пронеслось у него в голове. – Уж лучше задохнуться тут, чем лечь в постель с вонючей Хельдой».
Нивенги, давно привыкшие к инспекциям солдат Вильдумского отряда, не обращали на метавшегося среди них Лафре никакого внимания. Они были сосредоточены на сборе семян. Юноша постарался успокоиться и отыскать взглядом хотя бы стену Медистого плато, иначе он рисковал уйти слишком далеко, вглубь между стволов игура, где его определенно не ждало ничего хорошего. Нивенги тем временем безразлично слонялись по Низине. Они наклонялись к цветкам, собирали из их крошечных бутонов семена в короба и тащились к конвейеру.
Продираясь сквозь стволы, Лафре услышал какой-то невнятный писк, который становился громче с каждым его шагом, пока юноша не врезался в нивенга и не сбил его с ног. «Нет, нет, нет!» – голос принадлежал женщине, которая подняла с земли орущий сверток. Лафре кинулся к ней и схватил ее за плечи.
– Это он? Твой сын, которого ищут уже не первый день? – испуганно спросил Лафре.
– Нет, умоляю! Не трогайте его. Умоляю вас, господин!
– Значит, он.
Лафре трясущимися руками дотронулся до футляра, в котором находился каленый стержень, и взглянул на женщину.
– Я умоляю, не прижигайте моего малыша! – всхлипывала мать ребенка, зажимая рот орущего мальчика.
– Это закон Королевы, – сказал Лафре и стал вытаскивать каленый стержень из ножен.
– Молю вас! Прижгите меня.
– Тебя? У тебя что, от страха вырос член? – воскликнул Лафре.
– Как вы не понимаете? Мы не живем тут, – плакала женщина. – Это не жизнь! Мы рождаемся и умираем в этой темноте. Умоляю вас, господин! Дайте моему сыну остаться тайной. Так он получит хотя бы возможность прожить нормальную жизнь наверху. Сжальтесь! Никто не узнает. Заклинаю.
Сообразив, что ему выпал шанс, Лафре изменил тон и сказал женщине:
– Ты знаешь, где есть незасыпанный лаз наверх отсюда?
– Лаз? – вытирая слезы, переспросила женщина.
– По которому отсюда можно выбраться на поверхность. Знаешь?
– Нет, господин. – Она исподлобья взглянула на него.
– Скажешь, где лаз, – не буду прижигать твоего ребенка. – Он шантажирующим взглядом указал на ножны, в которых хорошо виднелся светящийся оранжевым огнем раскаленный стержень.
Женщина тут же переменилась во взгляде и закивала:
– Есть один свежий лаз, я покажу. Покажу.
– Проведи меня. Мне нужно выбраться отсюда незаметно для остальных.
– Да! – радостно закивала женщина. – Идите за мной. У вас мало времени, мало воздуха осталось в мешке. Пойдемте.
Она встала с земли и, прихрамывая, побежала в темноту. Лафре поспешил за ней, стараясь дышать как можно реже, чтобы воздух в мешке не закончился раньше времени. То и дело он сталкивался с другими нивенгами, но вот они достигли стены Медистого плато. «Вот он! Лаз. Наверху, вон там. О нем ваши не знают еще». – Она указала рукой на отвесную стену, по которой конвейером ползли ящики с семенами.
«Цепляйтесь за пустой ящик. Он повезет вас наверх. Вы легкий, – прошептала женщина. – И не сводите взгляда со стены. Как только увидите мерцающий камень, крепко хватайтесь за него, а ящик пусть ползет по конвейеру дальше. Там найдете тропу, которую наши протоптали в уступе стены. Никто в этом месте еще не выбирался на поверхность – лаз совсем свежий, незаконченный. На той высоте вы уже сможете дышать без мешка. Тропа длинная, ползти по ней долго. Я не знаю, что там дальше, но другого хода отсюда нет, кроме этих ваших клеток на веревках».
Лафре задрал голову – стена казалась бесконечной, но где-то вдалеке, наверху, отчетливо виднелся свет огненных сфер. Отстегнув от пояса футляр с каленым стержнем, чтобы было легче выбираться отсюда, Лафре обеими руками ухватился за проезжающий возле него пустой ящик и, повиснув на нем, поехал наверх. «Спасибо! Спасибо, господин! – доносились до него утихающие слова женщины. – Ищите мерцающий булыжник в стене! Его нельзя не заметить. Не пропустите, не то конвейер вывезет вас прямо на поверхность! Вам же этого не надо?»
Он висел на ящике, который медленно и долго полз вверх, к свету и нормальному воздуху. Очень быстро руки онемели, лишившись притока крови, а пальцы перестали чувствовать доску, из которой был сколочен ящик. Порой Лафре задевал своим телом ящики, ползущие вдоль стены вниз, в противоположном направлении. В какой-то момент Лафре ощутил головокружение и задышал резко и прерывисто, испугавшись, что воздуха в мешке осталось совсем немного. Он стал делать глубокие вдохи и не выдыхал до тех пор, пока жажда нового глотка не завладевала им, заставляя против воли сделать очередной вдох. Его накрыл сильный страх, когда он понял, что воздух в мешке закончился и что сейчас он, должно быть, останется один на один с ядовитыми парами Низины. Возможно, он даже на миг утратил контроль над своим сознанием. В памяти нарисовался образ его мамы. Она сейчас, наверное, хлопочет по дому в Кай-Уре, ожидая, что муж и сын вернутся к ужину. Она, такая красивая и как будто все еще молодая, смотрит на него сейчас, и от этой фантазии ему стало чуть легче. Как могла такая чудесная женщина, как его мать, сойтись с деспотичным Гальером? Об этом в их семье не было принято говорить, но еще маленьким Лафре подслушал разговор родителей и понял, что давно, еще до встречи с отцом, мама была помолвлена с одним юношей, но незадолго до свадьбы тот уехал с какой-то девушкой, а обходительный Гальер оказался в нужное время в нужном месте. Лафре знал, что отец любит маму, но не был уверен в том, любит ли Гальера она. Истинной любовью мамы стал он, Лафре, ее единственный сын. Еще до того дня, как он пошел в школу, мама обучила его грамотному и, надо заметить, красивому письму. Мама старалась вырастить сына умным и сильным. «Скорее сильным», – вспоминал он слова мамы. Он же не был уверен в своих силах, ведь даже держать меч он научился позже остальных ребят. «Глупенький, – ласково говорила ему мама, – меч не дает силы, как не дает ее любое другое оружие. Сила в тебе, внутри. Ты и есть сила. Когда твой меч предаст тебя, что у тебя останется? Только ты сам. Ты и твоя сила внутри. Не забывай это, и трудности будет преодолевать чуть легче».
«Сила», – прошептал Лафре, очнувшись от этого забытья, которое продлилось лишь несколько мгновений. Держась за ящик правой рукой, он не нашел ничего лучше, как второй рукой сорвать с головы ставший уже бесполезным шлем, и тут же почувствовал, что может дышать без него. Лафре понял, что ему удалось преодолеть основное расстояние до поверхности, и от этой мысли в глазах защемило, зачесалось от радости.
Он помнил о наказе той женщины из нивенгов, чьего ребенка согласился не прижигать: «Ищите мерцающий булыжник в стене! Вы не сможете его не заметить!»
Ослы, запряженные на поверхности в упряжки и вращавшие колесо механизма, делали свою работу на славу – ящики конвейера ползли вверх и вниз с высокой скоростью. Лафре пытался всмотреться в сырую стену, но все – тысячелетние наслоения земли, корни, глина, кости – смешалось в темно-коричную кашу в его глазах. Как только он уже решил сдаться, взгляд его задранной к небу головы упал на что-то ярко мерцающее в стене. Лафре не знал, тот ли это булыжник, о котором говорила ему женщина из нивенгов, но сил держаться за ящик уже не было. Он схватился за мерцающий выступ в стене левой рукой и разжал кисть правой, повиснув на стене и оставив свой ящик ползти дальше, к выходу из Рубежа. Острые края ледяного булыжника впились ему в ладонь, и тонкая струйка горячей крови потекла по его запястью. Немного пошарив ногами в воздухе, он нащупал уступ и понял, что может стоять. Он прильнул к холодной стене всей грудью, как будто попытался обнять припозднившуюся с рынка маму. Его уставшие руки упали, как две веревки. По мере того, как кровь возвращалась в них, руки ныли, в них больно покалывало. Он отдышался и сжал порезанную о булыжник руку в кулак. Лафре осторожно развернулся, прислонившись к стене спиной, и всмотрелся в темноту ущелья, в котором оказался. Прямо перед его глазами безразлично тянулся конвейер пустых и полных ящиков – вверх и вниз, вниз и вверх. Глаза привыкли к темноте. Лафре ощупал руками стену и нашел небольшой проем, из которого пахло сыростью и червями. Медленно он стал карабкаться по узкой скользкой тропинке, не контролируя прерывистое дыхание. Лаз был поистине свежим – стало пахнуть влажной травой, которая пробивалась сквозь глиняную твердь стены. Лафре аккуратно двигался, не имея никакого представления о том, что ждет его дальше. Ему было плевать. Казалось, он полз бесконечно долго. Время от времени он поднимал голову вверх, с облегчением замечая, что свет становится все более отчетливым, а значит, совсем скоро он должен достичь поверхности. Он замер, стараясь отдышаться и набраться немного сил, чтобы завершить свой бесконечный подъем, и двинулся по тропе дальше с таким остервенелым рвением, что не обращал внимания на содранные в кровь пальцы, которыми цеплялся за кочки, траву и коренья в стене, чтобы не упасть и не сорваться обратно в Низину.
В глаза ударил свет, когда, собравшись с силами, Лафре подтянулся и вылез из ущелья на поверхность. Он не смог с ходу сообразить, где находится – деревня Кай-Ур была вдалеке отсюда, и вокруг виднелись лишь деревья, растущие на самом краю Медистого плато. Пытаясь понять, куда идти дальше, Лафре осмотрел местность и еще раз бросил взгляд на деревню Кай-Ур, отдавая себе отчет, что туда он больше не вернется никогда. Лучше смерть.
В школе Лафре был лучшим учеником и имел хорошее представление о географии Амплерикса. Он принялся изучать открывшийся перед ним ландшафт оценивающим взглядом. Если только его не обманывают глаза или с его разумом не играют иллюзии, впереди, где-то вдалеке, находятся Аладайские озера. Грубая, почти мертвая поверхность седой каменной прерии, на которой стояли Аладайские озера, хорошо была видна отсюда Лафре в ярком свете огненных сфер.
«Это сколько же я, должно быть, прополз, если там действительно Аладайские озера…» – пронеслось в голове у Лафре. Он сунул руку в карман, куда еще в Низине насыпал семян, достал оттуда небольшую пригоршню и отправил себе в рот, чтобы хоть немного утолить голод, от которого до тошноты болело в громко урчащем животе. Прожевав семена, он слабым шагом пошел на юг, оставив очертания родного Кай-Ура за спиной.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.