Сергей Александрович, нет у вас ощущения какой-то неправды или не до конца правды? Подозрения, что во всем этом процессе и его результате была заложена некая ловушка? Все ведь уже понимали (за исключением разве что кое-кого из больших союзных начальников), что СССР обречен и никаких достроенных или там перестроенных союзных конструкций всерьез и надолго больше не будет.
Я думаю, что мало кто в тот период предполагал или по крайней мере предвидел дальнейшие шаги после подписания Союзного договора. Ельцин правильно заметил: Горбачев получал как бы свое верховенство. Ельцин получал независимость. Но что за этим стояло, ни тот, ни другой, по-моему, не знали. Ну, Борис Николаевич предполагал, конечно, что России развязывают руки и мы имеем возможность переходить к экономическим и политическим реформам. Это совершенно было очевидно. Потому что у нас уже был готов пакет законов, направленных именно на это.
А вот что будет с Советским Союзом, особенно в том его экономическом состоянии, я думаю, мало кто понимал. Откуда центр будет брать деньги, когда все передается республикам? То, что демонтировался не Советский Союз, а демонтировалась империя с ее привычками, с ее, так сказать, навыками, было совершенно очевидно. Но тот Советский Союз, который оставался… Нужно было очень четко прописывать вещи, относящиеся к ведению Советского Союза. Горбачев не раз об этом говорил: оборона, связь, космос и прочие вещи. И это правильно.
Но будущего никто не видел, поэтому, естественно, это создавало ощущение чего-то такого нетвердого, неустойчивого. И, я думаю, это ощущение было у всех, оно было и у Горбачева. Мне кажется, все они вздохнули с облегчением или хотели вздохнуть с облегчением, что прошли вот этот очень трудный этап разногласий.
Но какое содержание за этим этапом стояло, никто не понимал до конца.
Я думаю, что никто не знал. Все нужно было начинать с нуля, и это создавало ощущение неуверенности, ненадежности, лукавства.
Это важное замечание, оно многое ставит на свои места. Но все-таки не удалось ведь удержать союзную конструкцию ни в каком виде – ни в имперском, ни в обновленном. И многим современникам было понятно, что не удалось бы…
Между тем сегодняшнее руководство страны начало вдруг давать запоздалую оценку или выражать свое отношение к тому, что произошло в 1991 году, характеризуя распад СССР такими речевыми фигурами, как «геополитическая катастрофа», «страшная беда», «большая трагедия» и так далее. В таких вот тонах видятся нынешней российской власти события тех давних лет. С чего вдруг, к чему? Какое содержание, какой посыл, какие цели стоят за этой оценкой, как вам кажется?
Любая власть стремится к тому, чтобы ей доверяли, чтобы ее любили, чтобы ее высоко ценили. Поэтому, когда жизнь систематически улучшается, когда мы видим жизненный рост людей, то, вообще говоря, не нужны никакие дополнительные пропагандистские усилия для того, чтобы люди благодарили власть за это. Но, когда что-то не получается, тогда начинаются ограничения, и с этими ограничениями связана необходимость объяснений. И когда начинают объяснять, прежде всего ссылаются на то, в каком состоянии все это досталось: власть, государство и прочее.
Так говорит не только нынешняя власть, так говорили во все времена. И Сталин всегда ссылался на то, что при царизме было хуже, а нам досталась разрушенная после гражданской войны страна, и так далее.
Ядерные боеголовки оказались в других республиках, и надо было сделать все, чтобы либо создать единое командование и таким образом оставить их под нашим присмотром, либо все это как-то перевезти в Россию. |
Но к «лихим» и буйным 90-м, не считая возникающих время от времени всплесков общественного порицания, отношение вроде бы сравнительно нейтральное. Было и было… Впрочем, это вполне объяснимо: нет необходимости доказывать, что не будь буйных 1990-х, не было бы сытых и благополучных 2000-х. На это ума хватает. А вот к тому, что произошло в 1991 году, к распаду СССР, отношение совершенно однозначное – как к трагедии, как к беде, как к тому, чего не должно было произойти. Вот откуда корни этих стенаний?
Я попробую объяснить. Во-первых, я бы не хотел, чтобы в ходе нашего разговора создалось ощущение, что у нас все было хорошо. Мы сделали очень много ошибок, грубых ошибок. И Борис Николаевич Ельцин, и Верховный Совет, и депутаты, и я как депутат и как руководитель Администрации Президента. Конечно, у нас было много ошибок, которые были порождены порой незнанием, порой недостатком информации, порой нехваткой опыта, порой жестким противостоянием.
Но что касается гибели Советского Союза, то эта катастрофа будет нас преследовать еще много-много лет, потому что нормальная экономика, особенно потребительская экономика, может работать при определенном числе потребителей, скажем так. Неслучайно все страны работают на расширение рынка. Потому что расширение рынка – это стабильность, это устойчивость, и, когда наступает кризис, можно спокойно его пережить, как это сделал Китай, как сделала Индия в 1998 году. Наверное, главная причина неудач горбачевской перестройки состоит в том, что нужно было начинать с создания рыночной экономики, введения частной собственности и создания рыночного пространства и его расширения. А мы потеряли даже то, созданное в советское время, рыночное пространство.
Мало этого, мы потеряли интегрированную промышленность – она была интегрированная, так ее создавал Советский Союз, – а она тоже сдерживала распад. Скажем, одна ступень ракеты делается в России, вторая ступень ракеты – на Украине. И десять раз подумаешь, прежде чем разорвать эти отношения. А они сегодня разорваны. Но об этом думали и этого боялись руководители республик, но не простые люди. А недовольство жизнью и массовые выступления идут все-таки от людей.
Не могу не спросить вас об августе 1991-го. Вы, насколько я знаю, все эти нервные три дня были в Белом доме.
Четыре ночи.
Четыре ночи. Один вопрос в связи с ними у меня к вам. Мы еще будем в нашем цикле диалогов подробно об этом говорить, но сейчас вопрос не по событийной фактуре, а по эмоциональному, психологическому наполнению. А об этом можно спросить только у очевидца. Вот сегодня, по прошествии стольких лет, как вам видится, чего все-таки в те дни и ночи было больше – некой одержимости, некоего ража, адреналина, ажитации осажденных за правое дело или реальной опасности и реальной угрозы?
Сегодня мы знаем довольно много подробностей относительно вероятности штурма в разные дни и шансов обороняющихся, техники принятия решения о силовой операции, способности, а на самом деле неполной способности союзного руководства, в том числе военного, принимать какие-либо вменяемые решения в сложившихся обстоятельствах. Но мы не очень достоверно знаем, что испытывали люди по обе стороны противостояния. Так вот чего там, в Белом доме, было больше – ража, ощущения свободы, беспокойства по поводу организации своей защиты или элементарного страха перед неизвестностью, неведомой опасностью?
Раж появился 22 августа, когда все закончилось, а 19-го, конечно, мы мало что понимали. И я, когда летел в Москву утром 19-го числа, только понимал, что совершен переворот. Вот это я понимал. Был даже определенный внутренний, куда-то ушедший страх, но на самом деле было огромное желание все-таки защитить и не дать остановить то, что мы начали. Это уже было как наркотик, понимаете?
И когда по пути я увидел эти бронетранспортеры, танки, и из них большое количество вне строя, было такое двоякое ощущение: похоже, ребята не хотят ехать в Москву и сделали так, что у них там гусеница распустилась или еще что-то. А когда приехал и снял трубку телефона, оказалось, все городские телефоны работают, спецсвязь работает, и тогда я вообще пришел в недоумение и понял: что-то не то. Ведь в советское время, когда что-то происходило, то автоматическая связь с городами прекращалась, мы могли звонить через «08» или через телефонистку. А здесь все открыто, все свободно.
Ну а потом начался ажиотаж: люди стали приходить, начали таскать деревья, кустарник какой-то бросать вокруг Белого дома. Мы начали понимать, что ра-
бота должна идти на разных уровнях. Борис Николаевич, естественно, на уровне президента, защищающего интересы России. А я сразу понял, что надо работать с информированием, потому что никакой достоверной информации о происходящем ни у кого не было.
Главная причина неудач горбачевской перестройки состоит в том, что нужно было начинать с создания рыночной экономики, введения частной собственности и создания рыночного пространства и его расширения. А мы потеряли даже то, созданное в советское время, рыночное пространство. |
Сергей Александрович, в ночь на 21 августа страх-то был, острое ощущение опасности возникло?
Было очень острое ощущение опасности. И я, хотя редко выходил из кабинета – все время сутолока была такая, – помню: в этот день было очень тревожно, и войска на улицах начали вести себя по-другому. Именно в ту ночь я понял, что ситуация в общем меняется: видимо, ребятам дали какие-то очень серьезные команды.
И последнее. Не могу вас не спросить…Вы все-таки многие годы – ну я не знаю, были близки или нет, – по крайней мере проработали рядом с первым президентом России. Я не буду вас сейчас спрашивать о том, сколько было Ельциных, – много об этом разговоров. У меня один простой вопрос: по вашему мнению, в чем главное достижение и главная ошибка первого президента России? Как бы вы это сегодня для себя сформулировали?
Главное достижение в том, что Борис Николаевич все-таки был последовательным. Он не менял своих оценок, выбранных направлений движения, он им был все время предан, что ли. И это очень важно, с ним в этом плане было очень легко работать. Всегда была общая стратегическая линия, и, если ты действуешь в рамках этой стратегической линии, у тебя всегда будет поддержка.
А ошибка?
Ну, ошибки…
Главная, главная…
Думаю, 1993 год – ошибка. Конечно, Чечня – ошибка, без всякого сомнения. Все, что заставило применить силу… Это большие ошибки. И еще одна ошибка в том, что подпал под влияние своего главного охранника, который пытался склонить президента к крутым, порой неправедным решениям.
Горе, горе стране, которую ежедневно приходится спасать.
Жермен де Сталь
Виктор Имантович Алкснис
Политик, общественный деятель
В те годы народный депутат СССР, депутат Верховного Совета Латвийской ССР.
Август. Кульминация
Хроника
17 августа 1991 г.
Председатель КГБ СССР В. А. Крючков, премьер-министр В. С. Павлов, министр обороны Д. Т. Язов, первый заместитель Председателя Совета обороны О. Д. Бакланов, секретарь ЦК КПСС О. С. Шенин и помощник президента СССР В. И. Болдин встречаются на объекте «АБЦ» – закрытой гостевой резиденции КГБ СССР в Теплостанском проезде в Москве. Решения: ввести чрезвычайное положение с 19 августа, потребовать от М. С. Горбачева подписать соответствующие указы или уйти в отставку, передав полномочия вице-президенту Г. И. Янаеву, Б. Н. Ельцина задержать на аэродроме Чкаловский по прилете из Казахстана для беседы с Язовым, дальше действовать в зависимости от результатов переговоров.
Егор Гайдар «Гибель империи»
В канун подписания Союзного договора, оформляющего мирный, упорядоченный роспуск империи, [высшие советские руководители] <…> приняли решение сделать то, на что, на их взгляд, президент не решается из-за слабости характера: употребить силу, восстановить политический контроль, сохранить центральную власть. В течение трех дней выясняется, что дело не в Горбачеве, а в уже изменившейся стране.
18 августа, 13:00
Бакланов, Шенин, Болдин, а также заместитель министра обороны СССР генерал В. И. Варенников и начальник 9-го управления КГБ СССР генерал Ю. С. Плеханов на самолете Министерства обороны вылетают в Крым для переговоров с Горбачевым с целью заручиться его согласием на введение чрезвычайного положения. Около 17:00 они встречаются с Горбачевым. Горбачев отказывает им в согласии.
Анатолий Черняев «1991 год. Дневник помощника президента СССР»
У входа в дачу стоял М. С. <…> Спокоен, ровен, улыбался. <…> Рассказывает: cели, я спрашиваю, с чем пожаловали? Начал Бакланов, но больше всех говорил Варенников. Шенин молчал. Болдин один раз полез: Михаил Сергеевич, разве вы не понимаете, какая обстановка?! Я ему: мудак ты и молчал бы, приехал мне лекции читать о положении в стране. (Слово «мудак» произнес при дамах.) <…> Они мне предложили два варианта: либо я передаю полномочия Янаеву и соглашаюсь с введением чрезвычайного положения, либо отрекаюсь от президентства. Пытались шантажировать. (Не пояснил как.) Я им сказал: могли бы догадаться, что ни на то, ни на другое я не пойду. Вы затеяли государственный переворот. То, что вы хотите сделать, антиконституционно и противозаконно. Это – авантюра.
Валентин Варенников «Неповторимое»
Наша встреча закончилась ничем. Ее результаты были весьма туманными, как это бывало вообще в большинстве случаев, когда Горбачеву приходилось принимать решение по острым вопросам или просто говорить на тяжелую тему. В заключение он сказал: «Черт с вами, делайте что хотите. Но доложите мое мнение». Мы переглянулись – какое мнение? Ни да, ни нет?
18 августа, 16:30
На президентской даче в Форосе (объекте «Заря») отключены все виды стационарной связи, включая канал, обеспечивавший управление стратегическими ядерными силами СССР.
Владимир Соловьев, Елена Клепикова «Борис Ельцин. Политические метаморфозы»
Генеральный директор специализированного предприятия «Сигнал», ответственного за техническую связь президента, Валентин Занин заявил, что, для того чтобы изолировать президента, надо демонтировать, изъять и вывезти тонны оборудования. <…> Вывод специалиста: это был случай добровольного невыхода на связь. <…> И Яковлеву, и Шахназарову, и Вольскому удалось дозвониться до Горбачева вечером 18 августа, когда все телефоны <…> уже были отключены. Странно и то, что он ни словом им не обмолвился о визите к нему заговорщиков.
19 августа, 04:00
Севастопольский полк войск КГБ СССР блокирует президентскую дачу в Форосе. По распоряжению начальника штаба войск ПВО СССР генерала И. М. Мальцева двумя тягачами перекрыта взлетная полоса на которой расположены летные средства Президента СССР.
Борис Ельцин «Записки президента»
В четыре утра небольшое подразделение группы «Альфа» во главе с ее командиром Карпухиным прибыло в Архангельское. Еще не зная цели операции, люди в пятнистой форме проложили от шоссе просеку через лес, а затем выслушали по рации бредовую формулировку: по особому сигналу доставить Ельцина «с целью обеспечения безопасности переговоров с советским руководством». Никто ничего не понял. Но пояснений не последовало.
19 августа, с 06:00
СМИ начинают передавать Заявление советского руководства: «В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым М. С. обязанностей Президента СССР <…> 1… Ввести чрезвычайное положение в отдельных местностях СССР на срок 6 месяцев с 4 часов по московскому времени 19 августа 1991 г. <…> 3. Для управления страной и эффективного осуществления режима ЧП образовать Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП СССР)». СМИ транслируют также два постановления ГКЧП, в том числе о выпуске газет, и Указ исполняющего обязанности Президента СССР.
Нина Беляева, Анатолий Ковлер «Право и политика в дни переворота»
Попытки ГКЧП сохранить имидж законности, легитимности своих притязаний оказались несостоятельны. Сама форма акта объявления ЧП – «Заявление советского руководства» – представляет собой акт индивидуального творчества его создателей, лишенный всяких правовых оснований и оставляющий открытым вопрос: почему вице-президент, премьер-министр и заместитель Председателя Совета обороны составляют «советское руководство».
19 августа, 09:00
Б. Н. Ельцин и руководство РСФСР перемещаются из резиденции в Архангельском в Дом Советов России – Белый дом для организации центра сопротивления.
Владимир Соловьев, Елена Клепикова «Борис Ельцин. Политические метаморфозы»
Главное, чем был Ельцин занят эти три дня, – разговоры по телефону: с президентом Бушем и премьером Мейджером, с верными соратниками и колеблющимися военачальниками, с растерянными заговорщиками – «по нескольку часов не отрывал трубку от уха».
19 августа, 10:00
Б. Н. Ельцин подписывает «Обращение к гражданам России». Из обращения: «Мы считаем, что такие силовые методы неприемлемы. Они дискредитируют СССР перед всем миром, подрывают наш престиж в мировом сообществе, возвращают нас к эпохе холодной войны и изоляции Советского Союза… Все это заставляет нас объявить незаконным пришедший к власти так называемый комитет. Соответственно, объявляем незаконными все решения и распоряжения этого комитета».
19 августа, 10:10
Принят Указ Президента РСФСР «О незаконности действий ГКЧП». Из Указа: «Считать объявление комитета антиконституционным и квалифицировать действия его организаторов как государственный переворот, являющийся не чем иным, как государственным преступлением».
19 августа, утро
Опубликовано заявление Председателя Верховного Совета СССР А. И. Лукьянова о том, что проект Союзного договора по многим своим положениям противоречит Конституции СССР.
19 августа
Руководство России проводит пресс-конференцию, на которой делает заявления о поддержке Президента СССР и незаконности ГКЧП.
Борис Ельцин «Записки президента»
В середине дня было решено создать правительство в изгнании, если падет Белый дом. Для этого на следующее утро Андрей Козырев вылетел в Париж, так как по международным правилам министр иностранных дел может провозгласить правительство в изгнании без получения на то особых полномочий. Группу во главе с Олегом Лобовым мы отправили в Свердловск для руководства демократическим сопротивлением в России в случае ареста российских руководителей и победы путча в Москве.
19 августа, вечер
Пресс-конференция членов ГКЧП.
Борис Ельцин «Записки президента»
Публичный, внешне законный, «мягкий» и «плавный» характер путча выявил главную беду – они были неспособны к открытому выходу на люди. Это были аппаратчики, которые откровенно не подходили к роли политических лидеров, не были готовы к выступлениям, какому-то отчетливому, внятному поведению. <…> Ощущение позора на глазах у всего мира охватило всех, кто видел эту пресс-конференцию.
Вот мы и дошли до кульминации. Итак, в фокусе внимания – три дня в августе и четыре буквы, которые уже стали отечественной историей: ГКЧП. Но начать хотелось бы с повода, первопричины, содержательного мотива – ради чего, собственно, затеяно это исследование и к чему все эти разговоры о древности седой, о событиях, которые вроде как уже быльем поросли. В канун юбилея – 20-летия августовских событий 1991 года – фонд «Общественное мнение» провел опрос соотечественников, и на вопрос о том, хорошо или плохо было бы для страны, если бы тогда, 20 лет назад, победил ГКЧП, 66% респондентов, то есть две трети, затруднились с ответом30. Получается, что многие современники, даже из тех, кто застал эти события в сознательном возрасте, мало что, к сожалению, помнят, а молодые так вообще не понимают, что это такое было. Но непонимание, незнание, забвение – откуда взялась страна, в которой родился и в которой живешь, и какие у нее там были развилки – не делают чести ни самой стране, ни ее жителям.
Виктор Имантович, хочу для начала обратить этот вопрос к вам. Ваша оценка и сегодняшний ваш взгляд на те события? Хорошо или плохо было бы для страны, если бы победил ГКЧП?
Я убежден, что было бы хорошо, если бы ГКЧП победил. Когда я был депутатом Государственной думы, мне довелось в составе официальной делегации Госдумы побывать в Китае, и вот на встрече с руководством Китая один из членов Политбюро КПК нам сказал так: «Ваша беда и вина в том, что вы не смогли пройти через свою площадь Тяньаньмэнь». Я напомню, что в мае 1989 года на площади Тяньаньмэнь были массовые студенческие демонстрации и власть применила силу. Погибли сотни людей. Но после этого, как вы знаете, произошло то, что произошло31. И еще он добавил так: «Мы то решение принимали с огромной болью, потому что там были наши дети. Буквально со слезами на глазах. Но мы пошли на это, чтобы спасти Китай, и мы его спасли. И сегодня Китай – великая держава, и скоро она станет державой номер один в мире, Советский Союз ушел в небытие, а Россию не ждет ничего хорошего».
Вот так сказал один из руководителей китайской компартии. Я убежден, что он прав: если бы ГКЧП победил, то все бы у нас пошло по-другому. Все наши нынешние беды идут оттуда. Проблема только в том, что люди, которые пошли на этот шаг, члены ГКЧП, к сожалению, оказались неспособны по своим даже чисто человеческим качествам взять на себя эту огромную ответственность.
Мне кажется, что ситуация, которая сложилась в стране к лету 1991 года, была уже слишком далека от разрешения силовыми средствами. Наверняка вы хорошо помните, что произошло 12 января в Вильнюсе и 14 января в Риге. Разве эти две ночи не показали, что силовые меры вряд ли к чему-то позитивному могут привести или как-то принципиально изменить ситуацию? Результат обратный ожидаемому. Или вам кажется иначе?
Мне кажется иначе. Я могу привести один пример из той же Прибалтики Никто об этом не говорит, но единственной союзной республикой, где победил ГКЧП, была Латвийская ССР Вот никто… Все молчат, молчит и нынешнее руководство Латвии. Но ведь 19 августа 1991-го в 7 утра они все перепугались. Они, понимаете, вели себя как дети: действовать действовали но все равно все понимали… Историческая память учила их тому, что все это может закончиться плохо. И когда 19 августа Москва вдруг стукнула кулаком – испугались.
Была такая организация под названием «Рижский ОМОН», 200 человек И эти всего лишь 200 человек за три дня полностью взяли под контроль Латвию, все объекты. Об этом никто не говорит, но все – от Совета министров до телевидения – все было взято. Оставался последний объект – Верховный Совет Латвийской ССР и на 21 августа на 15 часов было запланировано взять и его. За три дня погиб один человек: водитель пытался проехать без остановки через блокпост, через патруль омоновцев – ну выстрелили и убили водителя. Это единственная жертва. Но за три дня ни один человек не вышел на демонстрации.
Вы помните, выходили же сотни тысяч, а тут вдруг Рига и вся Латвия затихли, все ждали, что будет. И когда из Москвы 21-го сообщили, что ГКЧП… В общем, вот тут все сразу вышли на улицы, тут же стали принимать законы, декларации о независимости и прочее, прочее.
Вы думаете, этого страха, первого страха, который испытали, наверное, все, даже самые радикально настроенные оппозиционеры, в том числе и в Латвии, в первые минуты и часы наведения порядка, этого страха хватило бы надолго?
Я думаю, да. Если бы этот страх был подкреплен разумной, в том числе экономической, политикой, разумными политическими реформами и при этом все оставалось в рамках закона, то многое можно было изменить.
Как раз-таки экономическая политика и буксовала, реформы реально и не начались. Дело в том, что те несколько указов и постановлений, которые ГКЧП успел принять и издать, были сильно похожи на популистскую «завиралку», а не на разумную политику. Вы должны это помнить: всем желающим – земельные участки до 15 соток32 – и тому подобный бред.
Здесь ведь есть один тонкий момент, связанный с оценкой эффективности технологии под названием «ГКЧП» или там «силовое решение». Вы прекрасно помните, не мне вам рассказывать, какая была экономическая ситуация тогда в стране. Тогда собственно экономика в общепринятом смысле слова уже практически отсутствовала: потребительский рынок в полном развале, внутренний и внешний долг, гигантский дефицит бюджета, дефицит государственных запасов. Страна и Союзное руководство тогда жили исключительно на краткосрочные кредиты Запада, а это были уже десятки миллиардов долларов.
Горбачев прекрасно понимал, что всякое силовое действие, всякое силовое движение перекроет этот спасительный ручеек – единственный и последний тогда шанс на спасение или хотя бы на отсрочку бесславного финала. Если бы ГКЧП удержал власть, то, вероятно, чрезвычайно вероятно, Запад не стал бы больше помогать СССР.
Вы знаете, а я придерживаюсь противоположного мнения. Обратите внимание на позицию Маргарет Тэтчер33. Для нее развал Советского Союза был, во-первых, неожиданным фактом. Это раз.
Ну, это он для всех был неожиданным фактом. Особенно такой быстрый развал…
Во-вторых, они очень боялись. Потому что уже был пример Югославии34, и они тогда спроецировали югославские события на великую державу с ядерным оружием… И Буш, когда приезжал летом 1991 года, говорил, что этого не должно произойти35. Они боялись. Да, человеческой цивилизации повезло, что у нас так получилось. Не знаю уж в силу чего, но ядерное оружие не расползлось.
Почему Запад отказал в конце концов в помощи и Горбачеву? Потому что видел: нет власти в стране, и давать деньги в этих условиях – это просто выбрасывать их на ветер. Если бы Запад увидел, что в Москве есть твердая власть, которая гарантирует отсутствие массовых репрессий, что в стране приличное руководство, которое жестко контролирует ситуацию и будет проводить разумную политику хотя бы с точки зрения международной стабильности, то я убежден: Запад бы пошел на поддержку, может быть, даже публично и открыто критикуя. Их реально страшил распад, неконтролируемый распад СССР.
Однако после площади Тяньаньмэнь власти Запада, и не только Запада, но и почти всего мира от китайских-то властей отвернулись. Правда, спустя время очень даже повернулись обратно… Но Китай все-таки не совсем наша тема сегодня.
Август. Кульминация
Комментарии и свидетельства
Михаил Горбачев «Декабрь-91. Моя позиция»
Эту систему я знал изнутри. <…> Мне говорят, касаясь путча: Горбачев что-то скрывает. А я и не собираюсь все рассказывать. <…> И все думают: да что же он знает такого? Систему, которую изучил изнутри. <…> И должен был действовать, исходя из этого… Но я знал их силу! И должен был их переиграть.
Егор Гайдар «Гибель империи»
От банкротства, прекращения платежей по внешним долгам страну отделяли недели. <…> О крупных западных кредитах в случае успеха ГКЧП думать не приходилось. <…> Бюджетный дефицит в III квартале 1991 г. быстро приближался к 30% ВВП. Это означало, что ситуация на потребительском рынке будет оставаться катастрофической. Без устранения структурных диспропорций, снижения оборонных расходов, дотаций селу, капитальных вложений дальнейшее повышение цен будет лишь воспроизводить дефицит потребительских товаров на более высоком уровне. За все это должен будет отвечать непопулярный и нелегитимный режим. <…> Его судьбу предугадать несложно.
Лев Суханов «Как Ельцин стал президентом. Записки первого помощника»
Заговорщики знали цену времени. <…> Их охватила <…> паника. Оставались считаные часы до подписания Cоюзного договора, после чего весь каркас Союзной власти мог претерпеть нежелательные метаморфозы.
Симон Кордонский «Первый военный переворот в СССР: неудача с последствиями»
Инстинкт самосохранения заставил членов ГКЧП перейти к активным действиям. Однако эти действия в значительной степени носили рефлекторный характер. <…> Организаторы переворота рассчитывали на то, что управляемость системы и сохранившиеся жесткие вертикальные связи позволят им без особого напряжения ввести режим ЧП, несмотря на те изменения, которые были произведены в структуре органов власти в ходе перестройки.
Борис Ельцин «Записки президента»
Тезис о том, что президент СССР оказался заложником в руках экстремистов, и в частности главного экстремиста Ельцина, Крючков излагал перед достаточно широким кругом лиц, обосновывая необходимость ввода чрезвычайного положения. <…> Так рождался этот путч. Путч, который готовился довольно нагло и спокойно. Путч, участники которого почти не боялись ответной реакции, чувствуя под ногами вполне твердую почву. <…> В борьбе с КГБ Горбачеву, как считал Крючков, совершенно не на кого опереться. Генеральный секретарь, а теперь и президент Советского Союза завис в невесомости… Горбачев уже давно не являлся лидером процесса реформ. Его уступки демократам в ходе новоогаревских переговоров были вынужденными и в некотором смысле тактическими. <…> Горбачев не мог опереться и на парламент, который когда-то был ему послушен. Противодействие со стороны депутатов и экономической реформе, и новому Союзному договору, и вообще горбачевской «перестройке» не вызывало сомнений. Огромное раздражение назрело и в армии. Причин была масса: конверсия, свертывание оборонной промышленности, изменение стратегической концепции, уступки Западу в области вооружений. <…> Наконец, дала трещину и основная опора горбачевской власти – исполнительная вертикаль. Новый премьер Павлов за период с апреля по июнь очень резко обозначил независимость своей позиции, «особое мнение» по многим экономическим и политическим вопросам, противодействие общему курсу горбачевской администрации. <…> Для того чтобы «окоротить» зарвавшегося Павлова, у Горбачева, как вдруг выяснилось, не было никаких средств и возможностей. Не было «верхней структуры», которая бы согласованно принимала жесткие решения под влиянием президента. Политбюро было, по сути, легально отстранено от власти. <…> Компартия раскололась на левых, правых и центристов и была очень недовольна своим официальным лидером. Горбачев оказался в одиночестве. <…> Крючков внимательно изучал ситуацию, сложившуюся вокруг главного «прораба перестройки» <…> Горбачев потерял доверие широких слоев населения и начал терять авторитет у главных западных политиков.
Вернемся к оценке эффективности технологии под названием «ГКЧП». Вот вы раньше говорили и в нашем разговоре подтверждаете, что, на ваш взгляд, главная беда этих людей, инициаторов чрезвычайного положения, состояла в том, что они так и не решились идти до конца.
Я думаю, что дело здесь не только в этом. Сегодня после прочтения следственных материалов по делу ГКЧП, после ознакомления с целым рядом иных свидетельств возникает стойкое ощущение, что эти люди не были готовы не только к тому, чтобы идти до конца… Они оказались людьми, не вполне способными к тому, чтобы просчитать свои действия и свою активность на два-три хода вперед. Хотя бы. В следственных материалах есть довольно показательные фрагменты. Скажем, министр обороны маршал Язов говорил в ходе следствия под протокол о том, что не было никакого ГКЧП, были только слова. Или буквально следующее: «Мы ни о чем не думали. Ни о какой дальнейшей, ни о какой ближайшей перспективе».
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.