Маруча сорвала этикетку и вынула из упаковки отрез пурпурной ткани с вышивкой из зеленых, серебряных и золотых нитей, изображавшей фантастических птиц. «Какая прелесть! – ахнула она. – Ну что ты, Глиннес! Просто замечательно!»
«Это не все», – сказал Глиннес, вынимая другие коробки. Маруча их открывала, замирая от восторга. В отличие от большинства триллей она обожала роскошные вещи.
«Смотри, это звездные кристаллы, – пояснял Глиннес. – Другого названия у них нет. Их находят уже будто гранеными в пыли погасших звезд. Звездные кристаллы невозможно поцарапать даже алмазом. У них любопытные оптические свойства».
«Ой, какие тяжелые!»
«А вот древняя ваза – никто не знает, сколько ей лет. Говорят, на донышке – эрдическая надпись».
«Восхитительная вещица!»
«Ну, а эту штуку я купил просто потому, что она меня развеселила. Ничего особенного – щелкунчик в виде юртляндского щетинуса. По правде говоря, он валялся в лавке старьевщика».
«Хитроумное устройство! Ты говоришь, им щелкают орехи?»
«Да. Орех кладут между челюстями и нажимают на хвост… Ножи я купил для Глэя и Шайры – они выкованы из протеума. Лезвия – полимерные цепочки молекул металла шириной в один атом. Протеум не ломается, не гнется и не ржавеет. Таким ножом можно рубить сталь, и он не затупится».
«Глэй будет чрезвычайно благодарен, – обронила Маруча несколько почерствевшим тоном. – Шайре тоже будет приятно».
Глиннес скептически хмыкнул, чего Маруча демонстративно не заметила. «Замечательные подарки, это очень хорошо с твоей стороны, – обернувшись к открытой двери, Маруча взглянула на причал под верандой. – А вот и Глэй!»
Глиннес вышел на веранду. Глэй, поднимавшийся по тропе с причала, остановился, хотя ничем не показал, что удивлен, после чего продолжил подъем уже медленнее. Глиннес спустился навстречу по ступеням, и каждый из братьев хлопнул другого по плечу.
Глиннес не преминул заметить, что Глэй был не в традиционном парае, а в серых брюках и черном пиджаке.
«Добро пожаловать! – сказал Глэй. – Я встретил Харрада-младшего, он меня предупредил о твоем приезде».
«Я рад, что вернулся, – заверил его Глиннес. – Вдвоем с матерью тебе, наверное, было скучно. Теперь я здесь – надеюсь, в доме все будет снова по-прежнему».
Глэй ограничился ничего не значащим кивком: «Мм-да. В последнее время наступило затишье. Несомненно, близятся перемены – надеюсь, к лучшему».
Глиннес не был уверен, что правильно понимает брата: «Нам нужно о многом поговорить. Но прежде всего дай на тебя посмотреть. Надо же! Ты повзрослел, выглядишь умудренным и – как бы выразиться поточнее – хладнокровным».
Глэй рассмеялся: «Вспоминая былые дни, я вижу, что слишком долго ломал голову, пытаясь разгадать неразрешимые парадоксы. Все это позади. Я, так сказать, разрубил гордиев узел».
«Каким образом?»
Глэй пренебрежительно махнул рукой: «Это слишком сложные материи, чтобы сейчас ими заниматься… Ты тоже неплохо выглядишь. Служба тебе пошла на пользу. Когда кончается отпуск?»
«Никогда. Я ушел из Покрова, баста! Теперь мне придется, как видно, играть роль сквайра Рэйбендерийского».
«Вот как, – бесцветно произнес Глэй. – Ну да, ты меня на час опередил».
«Заходи! – пригласил Глиннес. – Я привез тебе подарок. И кое-что для Шайры. Ты думаешь, он погиб?»
Глэй мрачно кивнул: «Другого объяснения не вижу».
«Я тоже так думаю. Мама считает, что он „ушел повидаться со старыми друзьями“».
«На два месяца? Нет, надеяться тут не на что».
Братья зашли в дом. Глиннес передал Глэю нож, купленный на выставке достижений технических лабораторий в Бореале на планете Мараньян: «Будь осторожен с лезвием. К нему нельзя прикоснуться, не порезавшись. Этот нож режет стальные прутья и не портится».
Глэй с опаской взял увесистый нож и прищурился, пытаясь разглядеть невидимое лезвие: «Страшная вещь».
«Да, не игрушка. Даже странно. Ну, а второй я возьму себе, раз Шайре он уже не пригодится».
Маруча отозвалась с другого конца комнаты: «Мы не уверены в том, что Шайра погиб».
Ни Глэй, ни Глиннес не ответили. Глэй положил нож на закопченную каминную полку из мореного кебана. Глиннес сел: «Лучше всего сразу объясниться по поводу Амбальского острова».
Глэй прислонился к стене, изучающе глядя на брата мрачными глазами: «Тут не о чем говорить. Так или иначе, я продал остров Люту Касагейву».
«Что было не только большой ошибкой, но и незаконно. Я собираюсь расторгнуть договор».
«Даже так. И как ты это сделаешь?»
«Очень просто. Мы вернем покупателю деньги и попросим его съехать».
«Все очень просто – если у тебя есть двенадцать тысяч озолей».
«У меня их нет – они у тебя».
Глэй медленно покачал головой: «Они у меня были. Их больше нет».
«Куда делись деньги?»
«Я их отдал».
«Кому?»
«Человеку по имени Джуниус Фарфан. Я передал ему деньги, он их взял. Я не могу забрать их обратно».
«Думаю, нам следует поехать и встретиться с господином Фарфаном сию же минуту».
Глэй снова покачал головой: «Не жалей о деньгах. Ты получил свою долю – ты сквайр Рэйбендерийский. Я распорядился моей долей, Амбальским островом – так, как считал нужным».
«Ни о каком дележе нет речи! – взвился Глиннес. – Рэйбендери принадлежит нам обоим. Здесь наш дом, здесь мы родились и выросли».
«Для такой точки зрения, несомненно, есть веские основания, – ответил Глэй. – Я предпочитаю смотреть на вещи по-другому. Как я уже сказал, наступают большие перемены».
Глиннес откинулся на спинку кресла, неспособный найти слова, чтобы выразить возмущение.
«Оставь все как есть, – устало произнес Глэй. – Мне достался Амбаль, тебе – Рэйбендери. В конце концов это только справедливо. Теперь я уеду – можешь радоваться своим владениям, сколько угодно».
Глиннес хотел яростно возразить, но слова застревали в горле. Ему удалось выдавить: «Делай, что хочешь. Надеюсь, ты передумаешь».
Глэй ответил загадочной улыбкой, что, по мнению Глиннеса, означало неспособность найти ответ.
«Еще один момент, – вспомнил Глиннес. – Как насчет треваньев на нашем лугу?»
«Это Дроссеты – я с ними странствовал. Ты возражаешь?»
«Они твои друзья, не мои. Если ты настаиваешь на переезде, почему бы тебе не взять их с собой?»
«Я еще не знаю, куда податься, – сказал Глэй. – Они тебе не нравятся? Пойди и скажи им, чтобы уехали. Ты у нас сквайр, тебе и распоряжаться».
Вмешалась Маруча, сидевшая в кресле поодаль: «Он еще не сквайр, пока неизвестно, что случилось с Шайрой!»
«Шайра умер», – откликнулся Глэй.
«И все равно Глиннес не имеет права возвращаться домой и сразу же создавать трудности. Помяни мое слово, он такой же упрямец, как Шайра, и такой же невежа, как его отец».
Глиннес возразил: «Я не создавал никаких трудностей. Трудности создали вы. Теперь придется где-то доставать двенадцать тысяч озолей, чтобы сохранить Амбаль, и выдворять банду треваньев, пока они не позвали в гости весь табор. Мне еще повезло, что вы не пустили на ветер старый дом прежде, чем я вернулся».
Глэй с каменным лицом налил себе кружку яблочного вина. Всем своим видом он показывал, что скучная перепалка ему надоела… Со стороны луга донесся громкий стонущий треск, завершившийся оглушительным шумом и сотрясением почвы. Глиннес подбежал к концу веранды, чтобы посмотреть, в чем дело. Он обернулся к Глэю: «Полюбуйся – твои приятели срубили старейший из наших барханных орехов!»
«Из твоих барханных орехов», – подчеркнул Глэй, слегка улыбнувшись.
«И ты не потребуешь, чтобы они убрались?»
«Меня они не послушают. Я им обязан за кое-какие услуги».
«У них есть человеческие имена?»
«Гетмана зовут Ванг Дроссет. Его женщина – Тинго. Сыновья – Ашмор и Харвинг. Дочь – Дюиссана. Старуха – Иммифальда».
Нагнувшись к чемодану, Глиннес вынул пистолет и опустил его в карман. Глэй наблюдал за происходящим, сардонически опустив уголки губ, потом что-то пробормотал Маруче на ухо.
Глиннес решительно направился по лугу к опушке леса. Приятно-бледный послеполуденный свет, казалось, делал ближние цвета яснее и ярче, наполняя дали переливчатым сиянием. В груди Глиннеса теснились не находившие выхода чувства: скорбь, сожаление о старом добром времени и, несмотря на попытки подавить ее, жгучая обида на Глэя.
Он приблизился к стоянке треваньев. Шесть пар внимательных глаз следили за каждым его шагом, оценивая каждую деталь его внешности. На площадке перед палатками было не слишком чисто, хотя, с другой стороны, и не слишком грязно – Глиннесу приходилось видеть более нечистоплотных дикарей. Горели два костра. Над одним подросток поворачивал вертел с плотно нанизанными пухлыми цыплятами древесных курочек. Из котла над другим костром несло удушающе едким травяным суслом – Дроссеты варили кочевническое пиво, от частого употребления которого белки их глаз со временем приобретали поразительный золотисто-желтый оттенок. Лицо перемешивавшей варево женщины, огрубевшее от солнца и суровое, сохранило черты лукавой проницательности. Ярко-красные крашеные волосы спускались ей на спину двумя тяжелыми косами. Глиннес прошел чуть дальше, чтобы не дышать зловонными парами.
От поваленного дерева навстречу шел пожилой человек, только что собиравший с ветвей барханные орехи. За ним тяжеловесно переваливались два нескладных молодца. На всех трех были черные штаны, заткнутые в складчатые черные сапоги, бежевые шелковые рубахи навыпуск и цветастые головные повязки: типичный наряд треваньев. Помимо повязки, Ванг Дроссет носил плоскую черную шляпу – из-под нее выбивались буйные кудри цвета жженого сахара. Кожа его напоминала оттенком пережаренное печенье, а глаза блестели желтым огнем, будто подсвеченные изнутри. В целом он производил внушительное впечатление. «С этим шутки плохи», – подумал Глиннес. Вслух он сказал: «Ванг Дроссет? Я – Глиннес Хульден, владелец острова Рэйбендери. Должен попросить вас переехать в другое место».
Ванг Дроссет подал знак сыновьям – те живо принесли пару плетеных кресел. «Садитесь, освежитесь, – пригласил гетман. – Обсудим наш отъезд».
Покачав головой, Глиннес улыбнулся: «Я постою». Если бы он сел и выпил с ними чаю, тем самым он наложил бы на себя обязательство, и треваньи могли бы потребовать чего-нибудь взамен. Взглянув на подростка, занимавшегося вертелом за спиной Ванга, Глиннес сообразил, что это не мальчик, как сначала показалось, а гибкая, хорошо сложенная девушка лет семнадцати-восемнадцати. Гетман отдал односложный приказ через плечо – девушка поднялась на ноги и скрылась в темно-красной палатке. Заходя внутрь, она обернулась и бросила быстрый взгляд на Глиннеса, заметившего приятное, даже красивое лицо с естественно-золотистыми глазами и золотисто-рыжими кудрями, довольно коротко подстриженными, но закрывавшими уши и спускавшимися к шее.
Ванг Дроссет ухмыльнулся, обнажив белоснежные зубы: «По поводу переезда, значит. Помилосердствуйте, позвольте остаться. Мы не помешаем».
«Сомневаюсь. Треваньи – неудобные соседи. Дичь исчезает из леса, пропадают и другие вещи».
«Мы ничего не крали», – тихо сказал гетман.
«Вы только что срубили старое дерево – только для того, чтобы легче было собирать орехи».
«В лесу полно деревьев. Дрова-то нужны? Велика потеря – дерево!»
«Вы так считаете? А знаете ли вы, что именно на это дерево я любил залезать в детстве? Смотрите! На стволе вырезан мой герб. В развилке ветвей я построил воздушный замок и проводил в нем целые ночи, засыпая под звездами. Я помню это дерево, оно мне дорого!»
Ванг Дроссет деликатно поморщился – мужчина, сожалеющий о дереве, вызывал у него отвращение. Сыновья его прыснули, не сдерживая презрение, отвернулись и стали метать ножи в мишень.
Глиннес продолжал: «Дрова? В лесу много валежника и сухостоя. Дрова можно было принести».
«Далеко ходить, спина болит».
Глиннес указал на вертел: «Вы жарите птенцов! Ни у одной из этих птиц не было выводка. Мы охотимся только на трехлеток – но трехлеток-то вы уже всех переловили и съели, двухлеток тоже, видать, истребили, а теперь, когда вы сожрете годовалых курочек, птицы больше не останется. А здесь, на блюде? Земляные груши. Вырвали клубни с корнями, уничтожили будущий урожай! И вы говорите, что никому не мешаете? Вы изнасиловали землю, после вас она и через десять лет не восстановится! Снимайте палатки, грузите свой хлам в фургоны13 и проваливайте!»
Ванг произнес тише прежнего: «Негоже так говорить, сквайр Хульден».
«А как еще потребовать, чтобы вы перестали разорять землю, вам не принадлежащую? – спросил Глиннес. – Невозможно выразиться вежливее и понятнее. Уезжайте».
Зашипев от досады, Ванг Дроссет порывисто отвернулся и смотрел, подбоченившись, на широкий луг. Ашмор и Харвинг теперь забавлялись поразительным упражнением, какого Глиннес, бывавший в таборах треваньев, еще не видел. Они стояли примерно в двадцати шагах один от другого и по очереди метали ножи друг другу в голову. Тот, к кому летел брошенный нож, каким-то невероятным образом успевал одним движением запустить свое лезвие, поймать подлетающее и тут же отправить его обратно.
«С треваньями полезно дружить, а ссориться вредно», – обращаясь к лугу, вкрадчиво заметил гетман.
Глиннес отозвался: «Вы, наверное, слышали поговорку: „трилль и тревань – два сапога пара, но только к востоку от Занзамара“?»14
Ванг пожаловался с притворной почтительностью: «Мы вовсе не такие вредители, как сказывают! С нами и жизнь на острове будет приятнее! Как вы с друзьями изволите повеселиться, мы тут как тут, на скрипках и рожках сыграем, танец с ножами спляшем…» Гетман щелкнул пальцами, и два его сына принялись прыгать и вертеться, описывая ножами сверкающие дуги.
Случайно – в шутку или преднамеренно – в голову Глиннеса с убийственной точностью полетел нож. Ванг Дроссет что-то каркнул, то ли предупреждая, то ли злорадствуя. Глиннес ожидал подвоха, чего-нибудь в этом роде. Он вовремя нагнулся – нож вонзился в мишень за его спиной. Глиннес выхватил пистолет, выплюнувший струю голубой плазмы. Конец вертела испарился, птицы упали на пылающие угли.
Из палатки вихрем выскочила девчонка Дюиссана с широко раскрытыми глазами, гневно сверкавшими, как сполохи плазмы. Схватившись за вертел, она обожгла руку, но тут же подобрала палку и выкатила горящих цыплят из костра на влажную землю, при этом непрерывно ругаясь и осыпая проклятиями виновника: «Подлый ты уруш,15 спалил-таки обед! Чтоб у тебя борода на языке выросла! Сам небось набил кишки – чтоб тебе, обжоре, брюхо желчным духом вспучило! Давай вали отсюда, пока порчу не напустила, фаншер ходульный! Все мы про вас знаем, не бойся! Спагин16 проклятый, хуже брата своего похабника дохлого – а таких, как он, курощупов, в аду с огнем не сыщешь…»
Гетман поднял сжатую в кулак руку. Девчонка заткнулась и принялась с ожесточением чистить то, что осталось от цыплят. Ванг Дроссет повернулся к Глиннесу с жестокой усмешкой: «Нехорошо, сквайр, нехорошо! Вас трюки с ножами не забавляют?»
«Предпочитаю другие развлечения», – ответил Глиннес, вынимая нож из протеума. Выдернув финку кочевников из мишени, он отрубил стальное лезвие от рукоятки небрежным движением кисти, как кусок сыра. Дроссеты напряглись, внимательно следя за Глиннесом, но тот вложил диковинное оружие в ножны.
«Общинный выгон – в двух километрах по Ильфийской протоке, – сказал Глиннес. – Ставьте там свои палатки, никто не будет возражать».
«Мы с того выгона только переехали! – рассвирепела Дюиссана. – Спагин Шайра нас сюда позвал, чего тебе еще надо?»
Глиннес не мог найти объяснения щедрости Шайры: «Я думал, вы – приятели Глэя, ведь это с вами он кочевал?»
Гетман снова подал знак. Повернувшись на каблуках, Дюиссана отнесла цыплят к столу.
«Завтра мы уйдем своим путем, – заунывно-зловеще провозгласил Ванг Дроссет. – На нас лежит проклятие забвенны».17
Ашмор сплюнул в грязь: «А на нем – проклятье фаншерады. Смотри-ка ты, он слишком хорош для таких, как мы!»
«Тем лучше для нас», – еле слышно откликнулся Харвинг.
Фаншерада? Слово ничего не значило для Глиннеса, но он не собирался просить разъяснений у Дроссетов. Коротко попрощавшись, он направился домой по широкому лугу. Его провожали шесть пар ненавидящих золотистых глаз. Отойдя достаточно далеко, чтобы в него нельзя было попасть ножом, Глиннес почувствовал облегчение.
Авнесс: так называют в Низинах светло-бледный предрассветный час, печальный и тихий, когда все цвета мира словно растворяются, и в пейзаже не остается никакой глубины, кроме намека на перспективу в тускнеющих с расстоянием задних планах расплывчатых далей. Утро – авнесс и рассвет – не согласуется с темпераментом триллей, не склонных к меланхолической мечтательности.
Глиннес вернулся в опустевший дом – и Глэй, и Маруча уехали. Его охватила мрачная подавленность. Выйдя на веранду и глядя на палатки Дроссетов, он почти поддался вздорному желанию пригласить их на прощальный ужин. В частности, его интересовала Дюиссана – бесспорно обворожительное создание, несмотря на отвратительный нрав и прочее. Глиннес представил себе Дюиссану в благосклонном расположении духа… Ее присутствие оживило бы любую обстановку… Абсурдная мысль! Одно подозрение побудило бы Ванга Дроссета вырвать заживо сердце соблазнителя.
Глиннес зашел в дом, налил себе немного вина. Открыв кухонный шкаф, он изучил его скудное содержимое. Как удручающе отличалась открывшееся его глазам запустение от щедрого изобилия, царившего в старые добрые времена!
Послышалось шипение рассекаемой килем воды. Шагнув на веранду, Глиннес наблюдал за подплывающей лодкой, ожидая увидеть Маручу. Но в лодке стоял узкоплечий длиннорукий субъект с острыми локтями, в темно-коричневом с синим вельветовом костюме популярного среди аристократов покроя. Редкие пряди каштановых волос свисали почти до плеч, взгляд исподлобья и насмешливо кривящийся рот выдавали, вопреки беззлобной вкрадчивости лица, склонность к бесовским проказам. Глиннес узнал старого знакомого, ментора Джанно Акадия. У разговорчивого и остроумного, временами язвительного и даже не чуждавшегося злословия Акадия всегда были наготове эпиграмма, сплетня или философское изречение, что впечатляло многих, но раздражало покойного Джута Хульдена.
Глиннес спустился к причалу, подхватил брошенный конец и привязал его к швартовной тумбе. Ловко спрыгнув на берег, Акадий бурно приветствовал Глиннеса: «Как только узнал о твоем возвращении, не мог усидеть ни минуты – хотел с тобой повидаться! Как приятно, что ты снова с нами!»
Пока Глиннес вежливо отвечал на комплименты, Акадий энергично кивал с нарочитой сердечностью: «Боюсь, в твое отсутствие произошли перемены – не все они тебе придутся по душе».
«Я не успел еще собраться с мыслями», – осторожно заметил Глиннес. Акадий не обратил внимания – ментор поднял голову, вглядываясь в темные окна: «Твоей драгоценнейшей родительницы, кажется, нет дома?»
«Не знаю, где она. Заходите, выпейте кружку-другую вина».
Акадий жестом выразил благодарное согласие. Пока они шли по причалу, Акадий обернулся в сторону Рэйбендерийского леса, где мерцала оранжевая искра костра Дроссетов: «Треваньи еще здесь, как я вижу».
«Завтра уедут».
Акадий понимающе кивнул: «Очаровательная у них девчушка, но шальная – то есть, обремененная неизбежностью судьбы… Хотел бы я знать, чья судьба в ее легкомысленных руках!»
Глиннес поднял брови – его представление о Дюиссане не вязалось со зловещими предчувствиями, но замечание Акадия вызвало неожиданный резонанс: «Правда, в ней что-то есть».
Акадий опустился в старое плетеное кресло на веранде, Глиннес принес вино, сыр и орехи. Они расположились поудобнее, любуясь тающими оттенками труллионского заката.
«Ты в отпуске?»
«Нет, вышел в отставку. Покров не для меня. Теперь мне предстоит выполнять обязанности сквайра Рэйбендерийского. Если не вернется Шайра – во что уже никто, по-моему, не верит».
«Действительно, пора оставить всякую надежду. Прошло два месяца», – несколько напыщенным тоном изрек Акадий.
«Как вы думаете, что с ним случилось?»
Акадий прихлебнул вина: «Несмотря на мою репутацию, об этом я знаю не больше тебя».
«Честно говоря, не могу разобраться в происходящем, – пожаловался Глиннес. – Зачем Глэй продал Амбаль? Какая-то ерунда – он ничего не объясняет и деньги не отдает. В результате я не могу аннулировать договор. Не ожидал, вернувшись домой, влипнуть в такую паутину. Как по-вашему, в чем тут дело?»
Акадий осторожно поставил кружку на стол: «Ты обращаешься за профессиональным советом? Возможно, в таком случае ты зря истратишь деньги, так как я еще не вижу решения, приемлемого с твоей точки зрения».
Глиннес терпеливо вздохнул – он никогда, в сущности, не понимал, как следовало вести дела с Акадием: «За полезный совет я заплатил бы».
К удовлетворению Глиннеса, ментор поджал губы. Собравшись с мыслями, Акадий сказал: «Гм! Разумеется, я не могу брать деньги за распространение случайных сплетен. Как ты выразился, мои рекомендации должны быть полезны. Иногда разница между искренним стремлением помочь ближнему и профессиональным обслуживанием трудноуловима. Предлагаю выбрать ту или иную основу для дальнейшего обсуждения».
«Раз вы предпочитаете формулировать наши взаимоотношения таким образом, пусть это будет платная консультация», – согласился Глиннес.
«Прекрасно. По какому вопросу ты желаешь проконсультироваться?»
«Я хотел бы получить общую оценку ситуации. Намереваясь взять дела в свои руки, я наталкиваюсь на полную неизвестность. Прежде всего меня интересует вопрос об Амбальском острове – Глэй не имел права его продавать».
«Нет никакой проблемы. Верни деньги и расторгни договор».
«Глэй не отдает полученную сумму, а у меня нет двенадцати тысяч озолей».
«Существенное затруднение, – согласился Акадий. – Шайра, разумеется, отказывался продать остров. Сделка была заключена после его исчезновения».
«Ммм… что вы имеете в виду?»
«Ровным счетом ничего. Предлагаю факты, позволяющие тебе делать любые выводы по своему усмотрению».
«Кто такой Лют Касагейв?»
«Не знаю. На первый взгляд он производит впечатление человека благородного происхождения – предпочитает замкнутый образ жизни и проявляет любительский интерес к местной генеалогии. Во всяком случае, мне он сообщил, что составляет родословную населяющих Низины аристократических семей. Само собой, его подлинные побуждения могут быть далеко не академическими. Возможно, он пытается обосновать претензии на тот или иной титул, дающий определенные права. Если это так, его деятельность может привести к любопытным последствиям… М-да. Что еще мы знаем о таинственном Люте Касагейве? Как тебе, несомненно, известно, Касагейв утверждает, что родился в стране боллов на планете Эллент, Аластор 485. Я в этом сомневаюсь».
«Почему?»
«Ты же знаешь, я человек наблюдательный. Касагейв пригласил меня на завтрак в свою усадьбу. Проведя некоторое время в его компании, я обратился к справочным материалам. Удалось выяснить, что, как ни странно, огромное большинство боллов – левши. Касагейв пишет и держит нож правой рукой. Кроме того, боллы, как правило, глубоко религиозны и верят, что погибшие души обитают в глубинах Черного океана на южном полюсе Эллента, населяя телесную оболочку подводных созданий. На Элленте поглощать пищу морского происхождения значит рисковать одержимостью преступными страстями. Короче говоря, боллы не едят рыбу. Лют Касагейв, однако, на моих глазах преспокойно покончил с супом-пюре из морских пауков, а затем разделил со мной наслаждение вкуснейшей, превосходно приготовленной на рашпере рыбой-уткой. Лют Касагейв – болл?» Джанно Акадий умоляющим жестом приподнял ладони: «Не знаю, не знаю!»
«Но зачем ему скрывать происхождение? Разве что…»
«Вот именно. Тем не менее, в подобных случаях нередко находится вполне обыденное объяснение. Например, Касагейв может оказаться эмансипированным боллом, отбросившим предрассудки соплеменников. Подозревать лишнее – столь же грубая ошибка, как и предполагать невинность».
«Разумеется. Как бы то ни было, я не могу вернуть Касагейву деньги, потому что Глэй отказывается их отдать. Известно ли вам, где находится сумма, полученная за Амбальский остров?»
«Известно, – Акадий покосился на Глиннеса. – Должен заметить, однако, что это информация второй категории – за нее плата взимается по особому тарифу».
«Ничего страшного, – успокоил его Глиннес. – Если счет будет чрезмерным, вы всегда сможете его пересмотреть. Где деньги?»
«Глэй вручил их человеку по имени Джуниус Фарфан, проживающему в Вельгене».
Глиннес хмурился, глядя на Амбальский плес: «Я о нем уже слышал».
«Весьма вероятно. Фарфан – секретарь местных фаншеров».
«Ага! И зачем же Глэй отдал ему деньги? Глэй – тоже фаншер?»
«Даже если Глэй не вступил в их организацию формально, похоже, что дело к этому идет. Его все еще отпугивают их манеры и некоторые другие особенности».
Глиннеса озарило: «Неприглядные костюмы? Короткая стрижка?»
«Всего лишь внешние признаки. Их движение уже вызвало возмущенные отклики, что можно понять. Принципы фаншерады прямо противоречат традиционным представлениям и поэтому рассматриваются как антисоциальные».
«Мне все это ново и незнакомо, – признался Глиннес. – О фаншераде я впервые услышал только сегодня».
Тон Акадия стал предельно нравоучительным: «Наименование секты происходит от древнеглоттийского корня „фан“, означавшего оргиастическое торжество. Основополагающий тезис фаншеров, по-видимому – не более чем безвкусная азбучная истина: жизнь есть приобретение настолько драгоценное, что каждое мгновение необходимо использовать для извлечения максимальных возможных преимуществ. Кто стал бы спорить, спрашивается? Пытаясь реализовать эту идею, однако, фаншеры провоцируют враждебность. Они считают, что каждый человек обязан ставить перед собой возвышенные цели и достигать их по мере возможности. Даже если фаншер не добивается успеха, он, по меньшей мере, проигрывает с честью и может почерпнуть удовлетворение в стремлении к самовыражению как таковом. Жизнь не проходит даром. Если он побеждает… – Джанно Акадий не удержался от иронического жеста. – Кто побеждает в этой жизни? Смерть! Тем не менее – фаншеры, по сути дела, руководствуются славными идеалами».
Глиннес скептически хмыкнул: «Если каждый из пяти триллионов обитателей Аластора станет делать все возможное для достижения самых честолюбивых целей, никто никому не даст минуты покоя!»
Акадий улыбнулся, кивнул: «Учитывай, однако, что фаншерада – не для всех, не для пяти триллионов. Фаншерада – одинокий вопль отчаяния, потерянность личности в бесконечности бесконечностей. Участвуя в фаншераде, индивидуум отвергает и преодолевает безвестность, утверждая собственное величие». Ментор помолчал, лицо его насмешливо сморщилось: «В скобках можно было бы заметить, что только один человек поистине способен реализовать свои стремления на манер фаншеров – всемогущий коннатиг». Акадий отхлебнул вина.
Солнце зашло. Небо затянули высокие холодно-зеленые перистые облака, на юге и на севере еще расплывались туманные клочки и завитки розового, фиолетового и лимонно-желтого оттенков. Некоторое время двое сидели в полной тишине.
Первым тихо заговорил Акадий: «Вот так – ты получил общее представление о фаншераде. Немногие фаншеры на самом деле разбираются в принципах своего движения. В конце концов, большинство из них – дети, разочарованные ленью, эротическими излишествами, безответственностью, безалаберностью родителей. Они презирают кауч, вино, обжорство на вечеринках – все, что потребляется во имя немедленного удовлетворения и получения ярких впечатлений. Вероятно, главным образом они стремятся создать новое, особое представление о себе. Фаншеры культивируют ношение бесцветных невыразительных нарядов, теоретически обосновывая это тем, что человек должен выделяться индивидуальными поступками и достижениями, а не общепринятыми символами принадлежности к тому или иному сословию».
«Стайка крикливых неоперившихся птенцов! – рычал Глиннес. – Какой смысл бросать вызов всем, кто старше, умнее и опытнее тебя? Где они набрались наглости?»
«Увы! – вздохнул Акадий. – Ничто не ново в этом мире».
Глиннес налил в обе кружки еще вина: «Глупый, бесполезный, бесстыдный вздор! Чего люди хотят от жизни? У нас, триллей, есть все, что нужно человеку – еда, музыка, развлечения. Что в этом злонамеренного? Для чего еще стоит жить? Фаншеры – уродливые горгульи, тявкающие на солнце!»
«На первый взгляд их претензии выглядят нелепо, – признал Акадий. – И все же…» Ментор пожал плечами: «В вызывающей позе фаншера есть определенное величие. Почему не возроптать на судьбу? Найти некий смысл в извечной сутолоке случайностей. Заклеймить стихийный хаос печатью человеческой воли. Возвести сияющий монумент одинокой живой душе в пустыне пяти триллионов покорных серых ничтожеств. Дикая, смелая мечта!»
Глиннес хрюкнул: «Послушайте себя! Вы не собираетесь, случаем, вступить в их славные ряды?»
Акадий покачал головой: «Есть худшие призвания, но фаншерада не для меня, нет. Такие увлечения хороши в молодости. Я слишком стар».
«Интересно, что фаншеры думают о хуссейде?»
«Спорт они считают пошлой выдумкой, пустой тратой времени и сил, отвлекающей от созерцания истинных глубин и тонкостей бытия».
Глиннес ошеломленно качал головой: «Подумать только! А девчонка-треванья обозвала меня фаншером».
«Достопримечательное наблюдение!» – отозвался Акадий.
Глиннес бросил на ментора быстрый подозрительный взгляд, но встретил лишь выражение беззащитной невинности: «Как все это началось? Не помню, чтобы до моего отъезда была какая-нибудь фаншерада».
«Подходящее сырье, так сказать, всегда было под рукой. Насколько я понимаю, достаточно было идеологического толчка. Из искры возгорелось пламя».
«И кто же нынче главный идеолог фаншерады?»
«Джуниус Фарфан. Тот самый, что в Вельгене».
«Мои деньги – у теоретика идиотов?!»
Джанно Акадий прислушался, вскочил: «Кажется, Маруча возвращается». В сопровождении Глиннеса ментор спустился к причалу. Со стороны Ильфийской протоки показался узкий темный силуэт, очерченный расходящимися струями бурлящей воды. Лодка пересекла окраину Амбальского плеса и подплыла к причалу. Пока Глиннес принимал швартов от Глэя и привязывал его к тумбе, Маруча весело вспорхнула на причал. Глиннес с изумлением смотрел на ее наряд – робу из грубого белого полотна, черные башмаки и черную шлемовидную шляпку, прижимавшую волосы к голове и тем самым подчеркивавшую ее сходство с Глэем.
Акадий выступил вперед: «Сожалею, что тебя не застал. Мы с Глиннесом приятно провели время, обсуждая фаншераду».
«Замечательно! – воскликнула Маруча. – Тебе удалось его обратить?»
«Вряд ли, – ментор расплылся в улыбке. – Даже будучи заложено в благодарную почву, зерно не сразу прорастает».
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.