Никола вздохнул. Ему и правда никогда было не понять до конца. Иномирцы обожали игры. Чтобы не сойти с ума от скуки в этом бесконечном путешествии, они прихватили с собой и земные шахматы, нарды и го2 (их, впрочем, не слишком полюбили), и свои собственные – тяжелые коробки со множеством незнакомых фигурок и карт. Они проводили за ними немыслимые часы, целиком погруженные в эти партии; сам Великий Змей завещал им коротать века за играми. Но ни одно из этих развлечений и жеребьевок не предполагало таких потерь, какие были в этой Игре.
– Ну и зачем тогда все это?
– Потому что, мой друг Горацио3, – к Шекспиру у иномирцев было совершенно особенное отношение: из всей человеческой истории он стал одним из тех немногих, кого они считали почти за своего, – за тысячу лет неизбежно становится очень-очень, ну просто невыносимо… – Лавр сделал театральную паузу, склонился к Николе и доверительно громко шепнул: – Скучно. И любой повод делается хорош.
В обоих мирах большие беды пришли с моря. Самая первая – здесь, в родном мире Николы, – случилась еще до его рождения: явилась степенно, неотвратимо, не таясь, и не было ей никакого дела до горстки тех, кто пытался противиться.
Николин отец звал ее иначе – экологической катастрофой.
Морская вода сделалась зеленой и желтой от разросшихся водорослей, а после – мертвой; яд незаметно растекся по тонким венам планеты, отравил в первую очередь самых маленьких, незаметных рыбешек, затем тех, кто питался ими, а потом следующих и следующих в этой вечной цепочке. Дожди тоже сдались и стали нести гибель. Кожа – под чешуей ли, мехом или тканью защитной куртки – покрывалась незаживающими язвами. Океан долго безропотно брал все это – химикаты, отходы, всевозможную отраву, – но и вернул щедро. Сполна.
Слово «чистота» приобрело совсем иной смысл. Оно больше не означало вытертую поверхность кухонной плиты или белизну отглаженного воротничка рубашки. Чистота стала смыслом, спасением, надеждой. Они все грезили тогда ею, бредили, делали все, чтобы опять стало чисто – достаточно чисто для того, чтобы вновь можно было жить. Сооружения, станции, фильтры. Но куда деть грязь, накопленную за десятилетия, расползшуюся по планете, затаившуюся в самых укромных уголках? Ее закапывали – и земля гибла; жгли – и воздух делался ядовитым; топили – и вода становилась отравленной. Все казалось безвыходным.
Пока не пришли «Спасители».
Они явились в самый нужный момент. Настоящие герои из сказок, пусть и не с мечами и не в латах, а в дорогих костюмах и с последними моделями сотовых телефонов. Лощеные, корректные, вежливые. С простыми, понятными на первый взгляд решениями. Какая разница, что именно «Спасители» собирались делать – если они обещали избавить мир от Большой Беды, пришедшей с моря? И в чистоте они действительно знали толк. На перерабатывающий завод стали свозить отходы со всего света. Быстро, эффективно, надежно – ровно так, как и обещалось в глянцевых рекламных буклетах. Ничего лишнего, полная безопасность для окружающей среды. «Спасители» вкладывали немыслимые деньги в строительство очистных сооружений и создание безопасного транспорта. Щедро спонсировали медицинские исследования и программы восстановления редких видов животных, спасали пострадавших от экологических катастроф.
Все сомнения и опасения, будто первым снегом, припорошила радость происходящего.
«Кажется, среди прочего, им правда очень хотелось помочь, – раз за разом сокрушался Петр, отец Николы. – Они брали смешные суммы за свой труд. И все равно прославились и разбогатели – таких масштабов была беда».
Земля не сразу, но вздохнула с облегчением. Воды снова сделались прозрачными и пригодными для жизни, дожди опять были утешением и наградой в дни засухи. Оковы ограничений спали, удушливый стыд наконец-то перестал терзать людей: все производство, которое они годами пытались сократить, снова работало в полную мощность – можно! больше! еще!
О крылатых (и немного ползучих)
Никола хорошо помнил, что в его мире крылатых змеев звали драконами и почему-то очень любили и уже совсем, кажется, не боялись. Сочиняли истории, рисовали картины, снимали фильмы. Еще одна сказка, перебравшаяся к людям от иномирцев и многократно преобразившаяся.
– Поразительно дурацкое слово, – сказал Лавр, когда Никола поделился с ним этой своей догадкой. – А все остальное – еще бо́льшая чушь. Ну и зачем бы иномирскому змею понадобился этот ваш драгоценный человеческий металл? Что ему с ним делать-то? Женщины ваши им, поверь, тоже не сдались. И вообще, разве у вас этим же словом какого-то злодея-деспота не звали?
Никола только пожал плечами. Проще было перечислить те человеческие вещи, которые иномирцам не казались дурацкими. Их возмущало или веселило почти все, начиная с технического прогресса (которым они все же снизошли воспользоваться) и заканчивая возмутительной идеей варки в кипящей воде засохших кусков теста («Как-как? Ма-ка-ро-ны?»).
Объяснять, что Дракон-афинянин4 – совсем иная история, он и вовсе не стал.
Никола все равно продолжал читать и вспоминать о тех, человеческих, крылатых змеях. У него вроде даже была в детстве футболка со смешным пузатым дракончиком: нелепые короткие крылья, доверчивый глупый взгляд. Иномирцев бы хватил удар от такой карикатуры на прекрасных, крылатых, всемогущих.
Но футболка – Никола зажмуривался и представлял гладкое прикосновение отутюженной ткани к коже и химозный запах цветочного кондиционера для белья – навсегда осталась на Земле, вместе с комодом в маленькой детской, вместе с домом, где жили мама и папа. Это все Никола помнил очень хорошо.
Но потом – провал. Черный, матовый, гудящий беззвучием. Никола десятки раз обещал себе, что спросит Вяза, вот наберется храбрости и непременно спросит: как все произошло? Чье это было решение? Что сказали ему родители, когда обнимали, скорее всего, последний раз в жизни? Как он очутился на Корабле – почему-то узнать это было особенно важно: зашел сам? Его внесли? Вяз был рядом? Должен был быть. Вопросы множились, становились округлыми, гладкими, тяжелыми, Никола таскал их повсюду с собой годами, будто камни, но так и не решался заговорить.
Словно боялся того, что услышит.
Следующее, что Никола помнил уже очень хорошо – здесь, на Корабле, – кулак Лавра, летящий прямо в скулу. Как будто сам Никола заснул в своей земной кровати, а через секунду проснулся в рубашке, сшитой иномирцами, окруженный сплошным металлом, в ожидании неминуемой боли. Существовала еще, кажется, между этими двумя точками крошечная прореха, до краев заполненная му́кой расставания, но и она теперь едва ощущалась. Проносились в памяти и другие дни – горькие, одинокие, потерянные, слившиеся в сплошное серое марево.
Вяз тогда сумел растащить их только через полчаса. К тому времени на рубашках почти не осталось пуговиц, а на Николе и Лавре – мест без ссадин и ушибов. Никола был хоть и старше, но худее Лавра и ниже ростом, и дрался впервые в жизни – отчаянно и зло.
Вяз поставил их перед собой и покачал головой.
– Кто это начал? Что вы не поделили? – он обращался к ним на родном языке Николы, освоенном иномирцами за годы подготовки к полету.
– Не помню, – Никола осторожно дотронулся до распухшей губы.
– И я, – ответил Лавр, ощупывая разбитый нос.
Вяз вздохнул и склонился ближе к ним. Никола еще множество раз увидит этот его взгляд: сосредоточенный, печальный, обращенный куда-то к прошлому.
– Так дело не пойдет. Лавр, – Вяз повернулся к сыну, – это ведь ты начал?
Лавр воинственно сжал кулаки. Опустил взгляд. И пробурчал:
– Говорю же: не помню.
– Поразительный приступ забывчивости для создания, способного моментально выучить, в каком именно из тысячи сундуков в кладовой спрятали сладости. – Вяз сокрушенно вздохнул и перевел взгляд на Николу: – А ты? Тоже пал от эпидемии короткой памяти?
Никола молчал под пристальным выжидающим взглядом. Стало вдруг очень тихо, как будто на всем Корабле из звуков остались только хлюпанья разбитого носа Лавра. В следующие годы всякий раз, когда Лавр заступался за Николу – словами или кулаками; когда пробирался тайком ночью в его комнату, чтобы побыть рядом в секунды Николиной невыносимой тоски по дому; когда – пусть насмешливо, но терпеливо – объяснял, как что-то устроено в жизни иномирцев; когда неуклюже пытался его развеселить и подбодрить, – всякий раз Никола на миг слышал эту самую тишину.
– Ну и что мне прикажете делать? – Вяз распрямил спину. – Придется, похоже, вам обоим привести себя в порядок и показать Льдинии свои боевые ранения. А потом – отправиться к Кедру, помогать с посадками. Я слышал, это отличное средство от излишней драчливости и внезапных провалов в памяти.
Слабая улыбка, появившаяся было на лице Лавра, мгновенно исчезла.
– Только не к Кедру! – заканючил он. – Он по сто раз заставляет все переделывать. И у меня все руки будут в земле, и там такая скука-а-а… – последнее слово Лавр простонал.
– И слышать ничего не хочу, – отрезал Вяз. – К маме, быстро!
– Почему ты вообще меня тогда ударил? – спросил Никола уже по-иномирски пару лет спустя, незадолго до того, как Лючия уснула. Они сидели вчетвером на полу в Куполе. Лючия вышивала, Элоиза – тогда еще совсем маленькая, кругленькая, едва научившаяся стоять на пухлых ножках – слюнявила огромную, с ее кулак величиной, алую ягоду, выданную Кедром.
– Ну ты решил вспомнить, – Лавр почесал затылок. – К отцу все-таки пойдешь, да? Мне готовиться рыхлить грядки?
– Ну тебя. Правда, я так и не понял. И вспомнить не могу.
Лавр, что случалось с ним очень редко, замялся. Лючия подняла взгляд от работы:
– Он не собирался сперва. Его Липа подбила.
Никола вздохнул. Липа. Ну конечно.
– Все-то ты знаешь. Я и сам, может, тоже хотел. Ты такой был хлюпик. Мы тебя не замечали, не брали в игры, не садились за один стол. А тебе будто и не надо было все это, копошился себе в углу, носом шмыгал. Как будто не давал себя… – Лавр вновь замялся. Сквозь чешую проступил румянец – эту особенность иномирцы демонстрировали миру совсем не часто.
– Наказать? – тихо подсказал Никола. – Наказать за то, что я человек, да? За то, что из-за людей все это случилось и мы оказались тут?
– Это Липа всем так говорила, Никола, – сказала Лючия, возвращаясь к вышивке. Она продела нитку в игольное ушко.
– Охотно верю.
– Справедливости ради, хлюпиком ты и остался, – Лавр улыбнулся.
Никола вспомнил все мучительные часы под надзором Ветивера в гимнастическом зале. Ненавистные уроки фехтования. Мяч, в который Лавр просто перестал с ним играть. И решил промолчать.
– Не всем хочется одними только кулаками махать, Лавр, – сказала Лючия, не отрывая взгляда от вышивки. Она положила новый стежок, и на золотом листе клена появилась красная прожилка.
Лавр насупился. Лючия сделала вид, что не замечает.
Она уже тогда отличалась от остальных иномирцев, будто готовилась к своему долгому забытью. Лючия была спокойнее и миролюбивее всех, кого знал Никола. Она принадлежала к морским иномирцам и, если бы Вяз не взял ее в свои воспитанницы, погибла бы, как и остальные. Лючия словно везде носила с собой широкую полноводную реку, с ее спокойствием и размеренностью водной глади. Всегда говорила честно и прямо, совсем ничего не боялась, и беды будто сами обходили ее стороной, пасуя перед этим бесстрашием. Там, где Лавр вспыхивал и лез в драку, она только равнодушно пожимала плечами. Лючии будто не было дела до чужих разговоров о дружбе с презренным человеком.
Никола и сам не знал, чем заслужил это.
Глядя на улыбающегося Лавра, Никола вновь вспомнил ту драку. Сегодня он позволил бы избить себя и в десять раз сильнее, знай наперед, чем обернется в его жизни эта потасовка.
– Скучно, значит, – Никола последний раз провел рукой по гладкому корешку. – И как я сам не догадался? А настоящие змеи у иномирцев есть? – Очень уж то, как иномирцы произносили «змей», напоминало земное обозначение этих рептилий.
– Говорю же: спят все давно, – Лавр ленивым взглядом обвел библиотеку. – Ты их ни за что не отличишь от горы или равнины. Ну, их тела. Души же, возможно, все еще бродят среди нас… Слушай, это тоска под слоем пыли, честное слово.
– Да нет же. Видимо, все-таки нет. Идем, покажу, – Никола жестом позвал Лавра за собой и прошел на половину, где стояли компьютеры.
Нужная энциклопедия нашлась быстро. Лавр со смесью сомнения и отвращения покосился на экран.
– То есть хочешь сказать, что вот это вот – тоже змеи?
– Ага, – Никола листал изображения. Чешуя, ядовитые клыки, погремушки на хвостах. И никаких тебе крыльев, игр и вековой мудрости.
– Элоизе не рассказывай. Мир, который населяет вот такое, – Лавр разглядывал капюшон кобры, приготовившейся к прыжку, – беречь, конечно, труднее.
– Прям уж весь мир!.. Они в основном по расщелинам всяким вроде прятались… Но все равно нам стоило постараться сберечь его получше, – Никола выключил экран. Лавр с облегчением вздохнул. – Даже если змеи наши были не крылатые, а весьма себе ползучие.
Когда первая Беда уже случилась в мире людей, иномирцы еще пребывали в счастливом неведении. Их реальность к тому моменту уже будто застыла на много веков: Окна закрыты, все змеи спят, леса полны ягод и плодов. Вода щедра к морским иномирцам, и всех дел у их народов – жить в мире, складывать легенды о былом и играть в игры, как завещал Величайший из Змеев.
Тем страшнее оказалось пришедшее горе – вторая Большая Беда.
Иномирцы не сразу поняли, что же не так. Слишком привыкли быть неуязвимыми: во́йны давно в прошлом, чешуя такая прочная и блестящая, ничего ей не страшно – ни солнце, ни холод, ни хвори. Но они начали болеть – один за другим: глаза стали беспрестанно чесаться, по всему телу появились язвы, в легких поселился страшный кашель.
Бесповоротным и совсем страшным все стало в тот миг, когда море вдруг погубило своих обитателей, до последнего отказывавшихся покинуть родной дом.
…День был солнечный, самый разгар лета, на берегу тогда собралась целая толпа. Говорят, все будто окаменели от ужаса, даже раскормленные чайки приросли к месту, когда иномирцы вынесли на руках мертвых морских княжон. Головы тех безвольно запрокинулись, длинные волосы цвета тины доставали до белого песка, и с них стекала морская вода.
Стало вдруг очень тихо.
– Кто, – один из иномирцев вышел вперед; в том месте, где он прижимал к себе плечо княжны, на белой рубашке расплывалось мокрое пятно, – понесет ответ за это?
Морские иномирцы чувствовали себя одинаково свободно и под водой, и на суше, но все же предпочитали держаться особняком от лесных. Они заключали порой союзы, но случалось это не очень часто.
Оттого и о беде, приключившейся с ними, стало известно слишком поздно. Яд, отравлявший человеческие океаны, сгубил и иномирских княжон, пробывших среди смертоносных вод непозволительно долго. Они годами не покидали своих подводных дворцов и отказались уйти, когда в их владения пришла Беда. Ни одна из шести не оставила морского дна. Лесных князей, явившихся на зов, встретили только умирание и запустение.
Самая стойкая из княжон – Сага, прабабка Лючии, – перед смертью успела указать, откуда в иномирские воды попала отрава. Надо было всего-то дойти до устья реки и подняться по течению, чтобы закрыть проклятое Окно.
Вяз сразу же отправился туда, ведомый не только этими словами, но и напутствием самих земель, которые клялся защищать. Расскажи хоть кто-то из морских иномирцев об этой страшной беде раньше…
Река, вытекавшая из Чащи, конечно же, была полна яда.
Это была его земля – и тело Вяза болело ее болью. Он не позволил себе оплакать умерших – эти слезы можно будет пролить и потом, а вот найти источник беды надо было срочно.
Он слушал себя – и слушал эту землю. И ее реки были его венами, и поля – обнаженной кожей, и в дремучих лесах дикими зверями блуждали его мысли. Вяз шел за ними, не помня пути, позабыв себя. Тут все было отравлено, его дома больше не существовало, и он не знал, где укрыть тех, за кого нес ответ.
…Он выбрел туда, в самое сердце Чащи, на серой слепой заре. Остановился у ледяного родника и замер, не веря. Окон не отворяли уже сотни лет, все змеи его мира – это он знал точно – спали столько же.
Но вот оно – висит, подернутое утренним маревом, потустороннее, открытое. А через него из мира людей текла вся та гниль, что отравила эти земли.
Гнев его был страшен, а весь мир его – послушен, как никогда прежде.
И реки повернулись вспять.
…Иномирцы давно дали обещание не приходить больше в человеческий мир, но клятву пришлось нарушить. Они держали совет, прежде чем отправиться в путь.
– Я хочу мести, – вперед вышел один из иномирцев, статный и чернобородый. Его руки были покрыты язвами.
– А я хочу знать причины, – возразила княжна с пронзительным ястребиным взглядом.
– Мы пойдем войной и уничтожим их, пока не поздно. Как надлежало сделать уже давно, – с неожиданной горячностью добавил седой старик. Даже сюда он принес с собой свой лес – далекий шелест листвы, звучащий в каждом движении, запахи сырости и мха, мелкий травяной сор, тянущийся за ним цепочкой следов.
Вяз с затаенной болью оглядел собравшихся. Он сам нашел то злосчастное Окно, сам обернул всю эту гниль вспять, убеждая себя, что теперь все должно наладиться. Что ошибку еще можно исправить, надо только отгородиться, забыть, запечатать навеки свой мир, чтобы спасти.
Не вышло.
– Нет, – возразил он и потер глаза. Они теперь все время слезились и болели. – Нас и так почти не осталось. Нет. Они задолжали нам нечто иное. Помощь. Спасение.
Искупление.
Всякий раз, вглядываясь в нахмуренное лицо Еля, Вяз думал, что предательство во спасение все-таки существует.
Корабль почти у всех вызвал не просто ужас – мерзкое чувство тошноты, кислую горечь под языком, желание поскорее отмыться. Еще бы, столько металла вокруг! Но другого способа спастись люди им предложить не могли. Никто не мог.
Со временем даже получилось немного привыкнуть к тому, из чего был создан Корабль, призванный долгие годы служить им домом.
И кому-то ведь надо было этим Кораблем управлять. Они держали свой иномирский совет и мрачно переглядывались: никто не хотел брать на себя это бремя.
Один только Ель вышел вперед. Тоненький, совсем юный, длинные белые волосы убраны в тугую косу за спиной, чешуя тоже белоснежная – тем пронзительнее ярко-синие глаза.
– Я научусь, – тихо сказал он. – Кто-то ведь должен.
«Я предам себя», – звучало в этом признании, но так и не было сказано вслух.
Он и правда учился – иномирцы были куда способнее людей. Преодолевал, наступал себе на горло, но делал это для них всех. Чтобы сохранить ту часть их мира, которую еще можно спасти.
И вот сегодня Ель сидел в своем кабинете, у огромного пульта управления – у Вяза голова начинала кружиться от одного взгляда на это скопление проводов, кнопок и рычагов, долго смотреть было невыносимо, – и тихо и обреченно объяснял:
– Дальше – никак. Наш Корабль застыл на месте.
– По-прежнему? – Вяз через силу посмотрел в иллюминатор. Если позволить себе на миг забыться и ни за что на свете не опускать взгляд, то получалось представить, что это просто ночное небо – родное и понятное. Даром что ни одного знакомого созвездия.
– Тут словно барьер. Стена. Преграда, – Ель скривился, как от головной боли. Возможно, она его и правда мучила. – Я не могу ее преодолеть. Мы застыли тут. До ближайшей планеты, возможно подходящей для жизни, – еще многие годы пути. А мы топчемся на месте.
– Нас еще надолго хватит. Топлива, еды, дней до нашей смерти…
– И ты хочешь провести эти дни – вот так? Зависнув навеки на одном месте? – Ель потер виски.
– Не говори пока никому, – только и смог попросить Вяз. Он не первый раз произносил эту просьбу. Сегодня у него было новое объяснение: – Пусть хотя бы пройдет Игра.
Вяз умолк. Может, дело в самой Игре? Или в том, что принесли с собой на этот корабль сами иномирцы? Лес, шелестящий листвой, разбрасывающий хвою по всему судну: она каким-то чудом проскальзывала даже в простыни Вяза, скучая, ластясь, стремясь к себе подобному, и недовольная Льдиния вытряхивала каждое утро из постели новые иголки. Может, дело в их нарядах, играх, песнях, в чуждых этому миру телах? Может, они слишком далекие этому космосу, этим звездам, всему этому металлу и он отторгает их, не пускает дальше, пытается вернуть туда, откуда они пришли?
Вот только возвращаться теперь некуда. Там всё – труха и ядовитая гниль.
А может, – Вяз задержал взгляд на белоснежной макушке Еля, – может, его вина в происходящем еще глубже? Может, пора собраться с силами и признаться остальным, что лично он, Вяз, взял с собой на Корабль?
Он вздохнул. Все потом. Сегодня – Игра. Может, все пройдет так, что и рассказывать будет нечего.
– А дальше? – прервал его размышления Ель.
– А дальше попытаемся разобраться. Должен же быть какой-то выход?
Ель только пожал плечами. И вновь склонился над пультом.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.