Кызылбашские ханы, услышав это заверение шаха, в один голос подхватили:
– Вот и ладно, вот и прекрасно! – И, пожелав его величеству долгих лет и счастливого правления, изъявив готовность служить ему до конца жизни, удалились с поклоном. Но… в коридоре неожиданно столкнулись с шахиней Мехди Улья… Вероятно, она подслушала происшедший разговор, потому, глядя вслед визитерам, прошипела:
– Я не стану ждать, пока остынет труп Мирза-хана!..
Это была неприкрытая угроза. Пришельцам стало ясно, что обещание шаха останется пустым звуком. Ибо он давно отпустил поводья «кобылы». Кызылбаши прекрасно знали, что Мехди Улья постарается отомстить им. И надо было опередить ее. Но как столковаться с бесхребетным и мягкотелым монархом? Он и любил, и боялся жены.
Тогда эмиры прибегли к хитрости. Жены кызыл-башских правителей были их «ахиллесовой пятой». От жен-полукровок можно было ожидать любой каверзы. Надо было довести до сведения шаха, что шахиня… завела шашни с пленным Адиль-Гиреем. Как доказать это – другой вопрос. Но слух об амурных связях супруги венценосца с пленником явился бы сокрушительным ударом по престижу верховной власти.
Дело в том, что Адиль-Гирей, попавший в плен, остался при дворе и постепенно снискал благорасположение шаха. Высокий, черноволосый, с короткой бородкой и тонкими усами, он держался с гордым достоинством. И шах подумывал выдать за него замуж одну из своих дочерей. Тем самым можно было наладить отношения с крымским ханом Довлет-Гиреем. Это намерение шаха пришлось не по душе кызылбашским эмирам. Хотя бы потому, что их не устраивало восхождение чужеземного принца. И эмиры вознамерились одним выстрелом убить двух зайцев.
Короче, они донесли шаху, что его «кобыла снюхалась с чужеземным жеребцом». И если его величество сомневается в этом, пусть расспросит гаремных жен. Причем эмиры заранее подкупили гаремных стражников и евнухов, чтобы последние подтвердили их слова.
Слух стремительно распространился среди придворных. Шах пребывал в таком физическом состоянии, что редко навещал обитательниц гарема; потому его нетрудно было убедить в том, что шахине приглянулся стройный красавец-пленник.
Мехди Улья была единственной из жен, которая, вела себя во дворце совершено свободно. В последнее время она резко охладела к своему коронованному мужу. Причиной послужила уступчивость шаха в отношении кызылбашских эмиров к обещанию услать ее с сыном в придачу в Мазандаран.
Гаремные соперницы сообщили шаху, что несколько раз видели главную жену-шахиню в обществе Адиль-Гирея и, кто знает, может быть, и вправду между ними заварились амурные дела. Но истина состояла в том, что Хейранниса-бейим намеревалась воспользоваться Адиль-Гиреем и его охранниками в борьбе против кызылбашских эмиров. И в этих целях она несколько раз конфиденциально встречалась с крымчаком.
Но, как говорится, и стены имеют уши.
Адиль-Гирея охраняли люди из его сонародников. Шахиня помышляла в одну из ночей «убрать» Мохаммеда Худабенду и объявить шахом своего сына Хамзу Мирзу. А последний, мечтавший о короне, никак не мог очухаться от кутежей и оргий.
Кызылбашские эмиры прознали об этих планах и поспешили действовать.
Они подговорили одного из нукеров выкрасть исподнее белье Адиль-Гирея. Это белье было доставлено во дворец Горхмаз-ханом Шамлы аккурат тогда, когда у его величества совещались эмиры. Горхмаз-хан предложил всем подряд обнюхать белье крымского принца и тем самым выяснить его виновность или невиновность. Все вожди племен принюхались к этой «улике» и стал утверждать, что белье пахнет… шахиней Мехди Улья.
Шах вскричал:
– О, Аллах! Откуда вам знать запах Мехди Ульи?!
Все пришли в замешательство. Не растерялся один Шахрух-хан-Мохрдар Зульгардар. Он объяснил:
– Это благоухание исходит от вас, ваше величество, и от шахзаде Хамзы Мирзы. Мы это почувствовали, целуя руку вам и вашему наследнику.
Этого простого и примитивного довода оказалось достаточно, чтобы шах заколебался и поверил. Благо еще, что белье Адиль-Гирея не пахло шахом. А то бы в Казвине это истолковали на иной лад…
Мохаммед Худабенда никак не хотел бы, чтобы его любимая жена оказалась на плахе, с другой стороны, он боялся кызылбащских эмиров, огласки дела и неминуемого позора. И во избежание этого, скрепя сердце, он велел втайне умертвить и Адиль-Гирея, и Хейраннису.
Адиль-Гирей не ведал об этих зловещих кознях, продолжая жить в придворных покоях, отведенных ему.
Ночью кызылбаши проникли в его опочивальню. Крымчак и охранники спали. Но стоило им сделать несколько шагов, как татары вскочили с диким криком и ринулись в схватку. Сын Мохрдара Зульгадара дважды нанес удар кинжалом Адиль-Гирею, который бился отчаянно. Но силы были неравны. И крымский принц пал жертвой дворцовых козней. Трупы двенадцати татар в ту же ночь тайком вынесли из дворца и сожгли.
Эта ночь оказалась последней и для Махди Ульи…
Правда, добраться до нее заговорщикам было нелегко. Шахиня, предчувствуя недоброе, редко появлялась во дворце, чаще оставалась в гареме, а туда, как известно, вход посторонним заказан. Но, увы, кызылбаши не посчитались с этим, пошли на бесславное дело; проникнув в гарем, вторглись в опочивальню Мехди Ульи и задушили ее спящую… Та же участь постигла и мать персиянки, всполошившейся от шума и смотревшей из-за дверей на происходящее…
Спустя два дня после этой расправы эмиры явились во дворец и держались как ни в чем не бывало. Шах, убитый горем и проливавший слезы, узнав о визитерах, съежился, вытер слезы, попытался взять себя в руки. Но так и не смог выпрямиться и принять подобающий шаху вид.
Горхмаз-хан от имени эмиров сообщил их решение: они, их племена, как и прежде, признают власть государя и изъявляют готовность исполнить любое его повеление. И если его величеству будет угодно, они готовы дать укорот строптивому Хорасану и распоясавшемуся Луристану.
Шах, давясь слезами, сказал, что не может держать зла на эмиров и не сомневается в их преданности; однако долгое время горевал об участи «безвинной» супруги и старой «доброй и набожной» тещи.
Кызылбаши не остановились на этом. Для них не меньшую опасность представлял старший визир, уроженец Мазандарана Мирза Салман, фаворит убиенной шахини, пользовавшийся влиянием во дворце.
Нужно было найти повод, чтобы свести счеты с этим противником. И повод представился. Наставник Аббаса Мирзы Алигулу Шамлы поднял мятеж в Герате. Мятежник считал, что государство управляется плохо, и трон должен быть представлен его питомцу Аббасу Мирзе.
Мирза Салман вынудил шаха предпринять военный карательный демарш против собственного сына, но это выступление провалилось.
Аббас Мирза, упреждая столкновение, послал отцу гонца с уверениями в неизменном покорстве, почитании и благоговении. Кызылбаши воспользовались этим и в противостоянии отца и сына во всеуслышание обвинили Мирзу Салмана в измене. Мирза Салман был зарублен Шабдахом Султаном.
Шахзаде Хамза Мирза после убийства матери заговорщиками поднял на уши всю шахскую камарилью, пылая жаждой власти. Шила в мешке не утаишь. Лиходеи были известны. В отличие от малодушного отца, простившего неслыханное злодейство, Хамза действовал решительно; он велел схватить вождя племени туркманов Амир-хана как мятежника и отправить в крепость «Гахгаха», однако по дороге по его приказу узник был отравлен: подосланный им человек примешал яд к еде Амир-хана, когда они остановились в караван-сарае.
А тут обострилась междоусобица между кызыл-башскими эмирами. Шах с целью их примирения назначил переговорщиком Султанали-бея, однако стороны так и не пришли к миру и согласию.
Османцы, воспользовавшись этой смутой, захватили Тебриз.
Междоусобицы, яростные расправы Хамзы Мирзы над причастными к убийству матери людьми, гонения и страхи расшатывали устои государства, страна теряла силы.
Однажды шах призвал к себе Хамзу Мирзу и имел с ним крупный разговор; содержание их беседы неизвестно, но принц покинул покои отца в крайнем раздражении и сердито спросил начальника охраны, своего ровесника Орудж-бея:
– Они подло убили мою мать, и что я, по-твоему, должен делать?
Орудж-бей некоторое время взирал на искаженное гневом лицо его высочества, наконец промолвил обтекаемую фразу:
– Посланник Аллаха – пророк, а богоданные правители – шахи… Все им виднее… Против османцев…
– Ты тоже поешь на его лад… – принц кивнул в сторону шахских покоев. – Но он забывает, что змея, которую пригрел, когда-нибудь может ужалить и его самого… Потому надо заблаговременно размозжить ей башку…
Сказал и ушел.
Через несколько дней он отправился в Карабах, чтобы снарядить войско. Однако вблизи Гянджи, когда принц ночевал в своем походном шатре, он был зарезан Худаверди, брадобреем-армянином, уроженцем Южного Азербайджана, из Хоя.
Худаверди был завербован Исми-ханом Шамлы. Он затесался в ряды прислуги принца и ночевал возле его шатра. Когда он проник в шатер, принц спал мертвецким сном и даже не успел очухаться и вскрикнуть от удара бритвы, полоснувшей шею. Хлынувшая кровь отдавала винным перегаром, – последствие предшествовавшей оргии…
Стражники, узнав о происшедшем смертоубийстве, не сразу решились отправить к шаху гонца с черной вестью.
Потрясенный Мохаммед Худабенде потребовал доставить к нему продажного цирюльника, но Исми-хан, решив спрятать концы в воду, прилюдно заколол им же нанятого убийцу; ибо тот мог проговориться, и тогда заговорщикам было несдобровать. Но это их не спасло. Перечень заговорщиков попал в руки шаха. Среди них не было никого из рода Баят. Потому баятских эмиров впоследствии миновал гнев взошедшего на трон шаха Аббаса Первого; как надежные верноподданные, они заняли место в ряду самых уважаемых царедворцев.
Убийство принца и дворцовые передряги подорвали Мохаммеда Худабенде. Дворцовая знать, предвидя развал страны, призвали шестнадцатилетнего Аббаса Мирзу поспешить в столицу и занять престол. Аббас Мирза в ту пору находился в Мешхеде, что в сотне километров от Герата. Получив это известие, он сразу дал приказ войску собраться в поход и в сопровождении наставника-регента Муршудгулу-хана двинулся в Казвин. Там у входа он был встречен с помпезной торжественностью и сопровожден в дом знатной семьи Зиядоглулар. Затем верные принцу кызылбашские эмиры явились во дворец к немощному Мохаммеду Худабенде и уговорили его уступить престол Аббасу Мирзе. Затем двадцать восемь верных ему племенных вождей – состоятельных ханов признали его шахом.
Они пришли к новоиспеченному монарху и сопроводили его во дворец. Мохаммеду Худабенда прижал своего преемника к груди, благословил и вручил ему корону.
Наутро во дворец пожаловали и иностранные послы и выразили почтение новому самодержцу, преклонив колени и поцеловали подол шахской порфиры.
Новый шах включил в свою гвардию двенадцать тысяч грузин, принявших ислам.
Церемония восшествия на престол состоялась во дворце «Чехель-сютун». Сюда по велению Аббаса Мирзы явились ханы и военачальники. Формальным поводом было объявлено учреждение Дивана, т. е., говоря по-современному, государственного совета. Между тем, грузинская гвардия и челядь получили тайное задание.
Вступив во дворец, эмиры застали Аббаса Мирзу восседающим на троне. Он не был высок ростом, голубоглаз, круглолиц; носил длинные черные усы; на нем была красная мантия, голову венчал тюрбан, украшенный серебром. (При обсуждении серьезных вопросов он не надевал шахского венца).
По правую руку от него сидел отец, Мохаммед Худавенде.
Эмиры стали подходить и изъявлять ритуальное почтение, целуя десницу и подол монарха; но когда дело дошло до представителей племен «устаджлы» и «шамлы», шах не дал им облобызать руку, подставил рукав халата… Тем самым дал понять, что тень смертного греха, к которому они причастны, не забыты.
Вблизи шаха стояли Зияд-хан Каджар с сыновьями, правители рода Афшар, гератские вельможи, были и ханы из «устаджлы» и «шамлы», доказавшие свою верноподданность и не запятнавшие свою репутацию, – они сызмала росли вместе с будущим шахом. Здесь же находился Орудж Баят с тринадцатью двоюродными братьями.
Лицом к лицу с шахом сидели на коврах, напротив, числились в супостатах, – они были из упомянутых тюркоязычных племен. Как только визитеры вошли в покои дворца, нукеры закрыли двери. Естественно, эмиры, приложившие руку к убийству Хамзы Мирзы, чувствовали себя неуютно… Аббас Мирза заметил это и обратился к собравшимся, глядя на отца:
– Хотя надежда державы нашей и властелин уже не носит венца на главе своей, он остается верховным наставником, путеводным солнцем для всех нас. И впредь каждый подданный призван исполнять его волю и фирман. Диван, который нам предстоит осуществить сегодня – его пожелание. Диван сей отличается от предыдущих чрезвычайными полномочиями и правомочен выносить решения и добиваться безотлагательного исполнения по самым важнейшим вопросам нашего сообщества… И шариатский суд не вправе вмешиваться в эти дела.
После этого вступления он решил взять «быка за рога», обращаясь к присутствующим:
– Теперь хочу спросить у вас: что ожидает тех, которые убили шахзаде
Вопрос привел всех в замешательство. Начались перешептывания. По сути, новоиспеченный Шах Аббас был движим не только желанием покарать убийц своего брата и матери, а метил еще дальше, стремясь устранить эмиров, представлявших угрозу для самодержавной власти.
Причастные к убийству принца потупили головы, те, которые посмелее, переглянулись; остальные нестройным хором произнесли: «Смерть!».
Этого было достаточно.
Шах Аббас не преминул учесть «глас народа», а новосозданный Диван был приведен в действие. Исполнители приговора были тут как тут: двери отперли, и наемные воины и стражники учинили расправу над неугодными и вероломными эмирами, и двадцать две отсеченные головы были водружены на остроконечную ограду казвинских ворот.
Шах Аббас, получивший прозвание «Лев Персии», то есть кызылбашей и впоследствии снес с плеч много голов, пролил реки крови, даже его наставник Муршудгулу-хан не избежал шахского гнева.
Шах Аббас был из тех тиранов, которые во имя упрочения державы и истребления ее врагов не останавливались ни перед чем. Когда он взошел на престол, казна была опустошена. Войска узбекского хана совершали частые набеги на Мешхед и Хорасан и учиняли разор. Шах Аббас во имя пресечения этих посягательств велел переплавить всю свою золотую и серебряную утварь и отчеканить монеты; за счет этих средств он сколотил наемное войско – восьмидесятитысячную конницу и освободил Хорасан от захвативших город узбеков. То было в 1599 году. В этом сражении особую доблесть проявили Орудж Баят и его двоюродные братья. Орудж бей возглавлял сводный отряд стражников.
Когда родился Шах Аббас, прослывший одним из величайших полководцев Сефевидской эпохи, настоятель церкви в Телави предсказал своим сородичам, что их ожидают в будущем напасти. Он уподобил рождение будущего «Льва Ирана» землетрясению.
Это предсказание христианского священнослужителя сбылось. Персидский монарх, в жилах которого текла грузинская кровь, простер свою десницу и до Колхиды; он приглашал или заставлял сильком приводить к себе во дворец грузинских князей, удостаивал каких-то милостей и склонял к принятию исламского вероисповедания, затем отправлял их на родину, удостоверив своей шахской волей их права на «легитимное» правление; т. е. хотел видеть в них лояльных наместников…
После двухлетних баталий с Великой Портой Шаху Аббасу удалось заключить мирный договор с османцами и вновь объединить не подвергшиеся оккупации земли под стягом Сефевидского государства, тем самым возрадовать души предков…
Затем, в 1592 году он перенес столицу в Ардебиль, еще через шесть лет – в Исфаган. Целью последнего переезда было стремление отдалить столицу от угрозы возможного турецкого посягательства и азербайджанизация этого города фарсов.
Год спустя после обоснования в новой столице Шах Аббас разослал в европейские страны своих послов. Среди них был и знакомый наш Орудж Баят. Он не смог участвовать в освобождении любимого Тебриза от османцев в 1603 году. В ту пору Орудж бей уже обретался не на сефевидских землях, а блистал в европейских дворцах…
Завершив знакомство с казвинской стариной, мы отправились в Исфаган.
Покидая город, перекусили в кафе и вновь на меня нашла сонливость. А тут зарядил дождь. Ветер хлестал дождевые капли о ветровое стекло так неистово, будто хотел показать свою силу. Дождинки подскакивали от удара и беспомощно скатывались вниз по стеклу.
Через несколько часов доехали до Бостанабада. Дождь перестал, выглянуло солнце. Погода менялась, как цвет хамелеона. Всю дорогу от нас не отставал какой-то грузовик. Мохаммед уступал ему дорогу, но, похоже, водитель не думал нас обгонять. Когда мы тормознули у павильона, чтобы попить воды, настырный камнон шарахнул наш «Пежо» с левой стороны; я еще не сошел с машины, Мохаммед только открывал дверцу и еле успел увернуться от внезапного наезда, но разбилось обзорное зеркальце и был покорежен бок машины.
Мохаммед в ярости пытался завести мотор и пуститься вдогонку, но «пежо» не сдвинулся с места. Копание в моторе тоже ничего не дало. Пришлось прицепить ее буксиром к другой машине и дотащить до ближайшей авторемонтной мастерской. Здесь, потеряв несколько часов, двинулись дальше. Между прочим, авторемонтник, узнав, что я из Азербайджана, улыбнулся, просиял и, выпрямившись, весело сказал:
– Баба26, а в Баку здорово хлещут водку!
Я подтвердил, заметив, что это привычка унаследована от русских.
– Но, баба, хорошая привычка!
Кода мы хотели удалиться, он подошел к машине и что-то сказал по-фарсидски Мохаммеду; Мохаммед замотал головой.
Я поинтересовался, о чем разговор.
– Водку спрашивал. Говорит, если есть, купит за искомую цену, – и Мохаммед расхохотался.
Похоже, здесь на приезжих бакинцев смотрят, как на агентов России или же алкашей…
В Иране есть некое новшество, которое не грех перенять нашей дорожной полиции: время от времени на автострадах встречаются макеты полицейских машин. Издали принимаешь за реальные, подъедешь – декорация. Это, в основном, для несведущих иностранных автотуристов, – ставят их перед опасным участком дороги.
В Хуррамабаде опять захотели стукнуть наш «пежо». Водитель «пейкана», прижав нашу машинку к обочине, зыркнул на нас сквозь темные очки и загоготал, а сидевший рядом с ним тип показал нам непотребный жест.
В Казвине гид в старинном дворце сообщил нам, что могила Мохаммеда Худабенде находится в Зенджане, усыпальница, где почиет шах, именуется «Султанийе». Было бы неплохо по дороге заглянуть туда. В эту «тюрбу» мы добрались ночью. Тюрба «Султанийе» была подсвечена со стороны, сверкала, как самоцвет во тьме…
Обойдя железную решетчатую ограду, мы поискали вход. Двое служителей в сторожевой будке сказали, что тюрба на ремонте, к тому же здесь не усыпальница шаха Худабенде, а другого Худабенде, жившего в эпоху Эльханидов, могольского правителя. Вокруг усыпальницы – строительные леса, стремянки. И здесь история была взята «в блокаду». Позднее я узнал, что последний приют интересовавшего меня Мохаммеда Худабенде находится в Неджефе27.
Из Зенджана выехали далеко за полночь. Отвели машину в сторону, чтобы поспать. Но перед тем я занес в ноутбук кое-какие заметки.
Мы припарковались у трассы на Мияна, возле реки Хашрут28. Ополоснули лица водой, чтобы взбодриться.
В Исфаган прибыли утром. В «хашхане» у въезда в город вкусили модное в мусульманских странах блюдо. Мохаммед пристал, мол, хорошо бы пропустить по сто граммов под «хаш». Я воспротивился.
– Баба, чего ты боишься? Мы это позволяем себе каждый день, кто будет обнюхивать наши рты?
Но и эти доводы не убедили меня.
– Мир не рухнет, если несколько денечков воздержусь от спиртного. Иншаллах, приедешь в Баку, – тогда пей, сколько хочешь. Бог знает, может, кто-то за нами следит, неровен час, застукают, кинут за решетку, дело мое пойдет псу под хвост, и сам осрамлюсь.
Мои слова возымели действие.
– Баба, не хотел я говорить, но, похоже, за нами, действительно, следят. А вдруг это… – он поднял палец кверху.
Я успокоил его, сказав, что мы смиренные граждане, и наша цель – изучение древних памятников иранской культуры. Разумеется, я не стал разжевывать водителю философско-художественный аспект своей задачи, это могло сбить его с толку, а может быть, и напугать.
Наконец, мы в Исфагане. Исфаган – переиначенное «Нисфи-джахан», то есть «Полмира».
Здесь сохранился шахский дворец «Джехель-сютун» и дворцовый комплекс в целом: «Али-Гапы» («Главные врата»), резиденция шаха и его семьи, баня его величества, площадь и мечеть, носящие его имя.
Одна из великолепных достопримечательностей – «Нагши-джахан» («Краса мира»).
Мы посетили «Джехель-сютун». Название означает «Сорок колонн». Но я смог насчитать всего восемнадцать. Колоны возведены на символических львиных головах.
Входим. И здесь шах Аббас решил участь многих буйных голов… Говорят, для устрашения потенциальных крамольников он, якобы, велел подковерные полы окроплять кровью. Запах крови красноречиво намекал об участи, которая ожидает смутьянов и вероломцев. Еще говорят, что Лев Ирана имел обыкновение при встрече с заподозренными в измене или двурушничестве, глядя на них в упор, саркастически замечать: «Какие у тебя глаза хорошие». И несчастного обладателя «хороших глаз» лишали их.
Сейчас средневековых ужасов и страхов нет в помине. В помещениях тихо и скудно. Бетонные полы и поблекшие, выцветшие стены источают сырость, очень мало экспонатов, напоминающих об истории. Туристов почти не видать.
Коран в переплете из джейраньей кожи, медные старинные монеты, пеналы для гусиных перьев. Стены расписаны сценами шахских торжеств, ратных ристаний, охоты.
На одной из росписей – пир, устроенный монархом в честь некоего Мохаммед-хана. Может быть, это был туркменский владетель, который сбежал от возроптавших сородичей-кочевников под покровительство шаха. Шах – в красном кафтане, длинные черные усы, красноватое монголоидное лицо с холодными глазами. Чувствовалось влияние китайской школы живописи.
Участники торжества сидели вкруговую.
Гид объяснял скудость экспонатов их «утечкой» в Европу. Корона шаха Аббаса ныне украшает музей какого-нибудь иностранного государства.
Здесь же экспонировался расшитый серебром тюрбан Шейха Сафи. Очевидно, шах, желая изъявить свое почтение к суфиям и продемонстрировать религиозную респектабельность, любил носить головной убор своего пращура.
Покои шаха в чертоге «Али гапы», где обитал он с семьей, пустовали. Только на стенах зияли ниши, где хранили музыкальные инструменты, которые любил августейший хозяин.
Нам пришлось долго искать этот чертог «Али гапы»; оказалось, здесь существует отель «Шах Аббас», и именно так истолковывали наши расспросы местные жители. Так мы и пришли в эту гостиницу и решили обосноваться в ней. Кто знает, может, наши советчики оговорились и нарочно сбивали нас со следа. Во всяком случае, охранник самого «Али гапы» нас ввел в заблуждение и отвадил от цели. Хоть это им не удалось, но все же нам пришлось битый час кружить вокруг да около одних и тех же зданий.
Хотя был еще конец апреля, уже налилась жара, и от долгого хождения по городу с нас градом катился пот.
Мечталось: вот бы сейчас очутиться у Аракса или на прохладном каспийском взморье.
Шахский базар и площадь шаха Аббаса весьма просторны. Здесь больше всего фаэтонов. Комплекс нуждается в ремонте, штукатурка обсыпалась, синяя окраска выцвела. Здесь уснула история. Памятники оживают и обретают смысл тогда, когда потомки умеют одушевить их заботой.
Мне показалось, что дворцы на востоке, при всей любви здешних вождей к пышности и благолепию, по своим внешним параметрам и обличью отличают некий аскетизм и самодостаточная сдержанность. Может быть, здесь сказался дух суфийской отрешенности, метафизической замкнутости. Между тем, европейские чертоги, как представляется, сочетают торжественность и грандиозность с гедонической открытостью жизни, радости бытия.
В этом смысле Запад распахнутее, мажорнее Востока.
В Исфагане заметно поветрие нашего прагматичного времени, когда в охране материального наследия, памятников культуры доминируют меркантильные соображения, история становится не предметом гордости, а источником наживы… Взоры персонала музеев прикованы к мошне интуристов.
Ну и дорожная полиция не дремлет, выслеживая оплошавших автомобилистов и сдирая за неправильную парковку 300 тысяч туменов, то бишь тридцать долларов. Выдав квитанцию штрафникам, они уже бежали к другим нарушителям. Мы долгое время не могли найти место для парковки, в конце концов остановились, где не положено, плюнув на вышеозначенную сумму. Но дело на этом не закончилось. Когда мы вернулись, машины на месте не было. Один из полицейских сказал, что ее эвакуировали на ближайший пункт, где мы можем вернуть свое средство передвижения. Мохаммед крепко расстроился. Сказал мне: мол, прогуляйся по площади, но далеко не отходи.
Я прошелся по парку. Увидел стайку ребятишек-сирот, сидевших на газоне и облизывавших ложечки. Все – в синей униформе. Видимо, воспитательница угостила их чем-то вкусным. А, может, угощение устроил какой-то благотворитель. Облизывание ложек продолжалось. Мне запомнились взгляды этих беззащитных созданий – доверчивые, ждущие, истосковавшиеся…
Погодя Мухаммед вернулся и сказал, что оснований беспокоиться нет, просто наш «пежо» перепутали с угнанной вчера машиной. Мне показалось, что он говорит неправду, что вся эта тягомотина подстроена из-за меня.
К вечеру вернулись к отелю «Шах Аббас». Обстановка не сообщала ничего об историческом персонаже. Двое парней подошли к нам, и один из них встретил-приветил нас по-азербайджански:
– Buyurun, ağa, buyurun, xoş gəlib səfa gətirmisiniz29.
А метрдотель с прищуренными глазенками при виде нас сразу смылся. Кажется, я где-то его видел. А, может, подумал так из-за того, что большинство всех этих служителей оказывается с прищуром. И откуда они находят такие экземпляры? Может, по конкурсу?
Ага, вспомнил. Я видел этого типа в мавзолее Шейха Сафи. Он стоял поодаль у стены, скрестив руки на груди, и следил за нами. Меня прохватила оторопь. Поднимаясь в предоставленный нам номер на втором этаже, я пытался отмахнуться от мрачных мыслей. Номер наш открывался на комплекс «Нагши-джахан».
Приняв душ, я собрался лечь, выспаться, но выяснилось, что постельное белье не сменили. После некоторого качания прав с портье, горничная сменила простыни и полотенца. Уже и сон не шел в глаза.
Короче, свечерело. Чужие города вечерами выглядят таинственно и магически. Моросил дождь. Мерцала влажная листва на окрестных деревьях. Нашла тоска. На миг почудилось, что я в Баку, на приморском бульваре. Мерцающий свет, морось, поблескивающие листья, – все казалось родным, напомнило о Баку, все пахло Баку…
Наверно, все парки на свете под дождем пахнут одинаково.
Настало утро. Мохаммед оставил машину в гостиничном гараже.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.