Детство – жаркое лето. Жаркие дни рябят в памяти, как легкие барашки на морской глади. По ним рассекает босой юродивый поп, окропляет чернявых детей водой из флакончика и гладит их по голове, и раздает конфетки. Босые, пыльные и здоровенные крестьянские ступни уверенно топчут раскаленный асфальт Завокзальной.
Русский священник, седой и бородатый, как Лев Толстой, волосы на голове стянуты в хвостик. Я опасался черной рясы и старался не попадаться на его пути, к тому же взрослые учили у чужих ничего не брать. Я чувствовал, что «дедушка» был добрым, и его улыбка только подтверждала это, но странная одежда и странные действия настораживали. Почему он брызгает на головы детям из маленького стеклянного флакончика? Колдует или хулиганит? В длинном черном балахоне с большим крестом на цепи.
– Марожна, марожна, – истошно, для непривычного страшно орет продавец мороженого с тележкой на подшипниках, средневековый вопль перекрывает редкий шум машин, в самую жару на улицах тихо. Бабушка дает мне рубль и велит купить пять пломбиров в вафельных стаканчиках, и я догоняю мороженщика, он толкает тележку и двигается плавно и быстро, как конькобежец, но догнать его всегда получается. А старец, согбенный коробейник с мешком, приходил сам, доставая из заплечного мешка дефицитное печенье «Юбилейное». В белой тюбетейке и с благообразной бородой, он больше походил на дервиша, чем на «спекулянта».
Детство – ясные, жаркие, застывшие дни и море. Поехать на пляж – самое большое удовольствие. Деда еще надо уговорить отвезти в его редкие свободные полдни. Путь все же неблизкий, километров тридцать-сорок, а дела всегда найдутся. Дед, хитро улыбаясь, выдвигал условие:
– Если хоть веточка пошевелится, не поедем. Значит, если здесь небольшой ветерок, на море будет сильный ветер.
Еще он говорил: «солнце красное к утру моряку не по нутру», а вставал он рано и за большой кружкой горячего сладкого молока (за что высмеивала его бабушка – как маленький) успевал заметить, какое солнце. Мол, ветра надо ждать, и тогда попробуй уговори.
Он не захотел стать плотником, как отец. И стал моряком. Был рулевым на танкере «Кремль», ходил в Махачкалу, Астрахань, Иран.
В детстве я с диким нетерпением и предвкушением счастья ждал, когда вдруг между ослепительно солнечным безоблачным небом и желтой выжженной степной полосой покажется лазоревая линия на горизонте. Линия ширится, плотнеет, наливается синью.
Я кричал «Ура!!! Море!» Но до пляжа было еще ехать и ехать. Мы приближались, а заветная линия к моему кратковременному огорчению пропадала, и показывался поселок. Дома, заборы, сложенные из камней-голышей безо всякого раствора, по старинке, пионерлагерь, морская часть с якорями и звездами на железных воротах, узкие улочки, пыль. Потом снова показывалось море уже во всей красе, самодовольное, невозмутимое, как здоровая, красивая крестьянка. Как же спешишь раздеться и залезть в эту холодную воду. Каспий прохладный в любую жару. Не было в детстве для меня большего счастья, чем окунуться в него.
Иногда купался и дед. Старался как можно ближе подъехать к воде, это легче в будние дни, когда народу поменьше. В выходные все лежали плотно, загорали.
Раздевался не спеша в «Запорожце», отстегивал протезы. Левая нога отрезана ниже колена у икры, на правой нет пальцев. Григорий, сидя, боком, ползком добирался до моря, руками отталкиваясь от горячего песка. Вот уже вода, слишком мелко, еще усилие – все, поплыл. Умело, кролем и брассом, на спине, отдыхая, потом снова вперед, и пропал из вида.
В море ноги нужны, но не как на земле, рук опытному пловцу вполне хватает.
И другие, и ветреные, и туманные, уютные и скучные дни я помню, когда холодно у бабушки. Она любила свежий воздух, ей нравился холод, отопления в квартире не было. Да и откуда ему взяться было, централизованному в старом доме. В холода вопреки всем правилам противопожарной безопасности у бабушки целыми днями горел газ, конфорки синели тихими огоньками. На огонь ставили чугунные круглые пластины, на них следовало потомить свежезаваренный чай в разрисованном красными цветами чайнике. Летом на этих раскаленных блинах пекли баклажаны.
Календарь настенный с Ильичом из журнала «Работница» на матовом стекле, скучная программа «Сегодня в мире», крепкий чай с кусковым сахаром вприкуску. Да, с настоящим сахаром, кубики которого не так уж просто поколоть специальными щипцами. Гудит, свистит бакинский ветер, и жутковатые сумерки за окном.
Весной бабушка пекла на раскаленных противнях «жянгяляв хац», тонко раскатанные лепешки, начиненные букетом зелени, а еще вкуснее с дикими травами – у армян любой сорняк расцветает деликатесом. Белое тесто покрывается мелкими кругляшками ожогов, как и лаваш. В старину на Завокзальной пекли на листах металла, положенных на кирпичи, во дворах и угощали друг друга.
Дедушка и бабушка поженились, когда в Баку отменили светомаскировку, в конце апреля 1945 года. Знакомы они были с детства. Дед ходил на костылях. Слегка лопоухий, горбоносый, то с бородой, то с тонкими усиками, невысокий, да еще война подкоротила, волосы зачесаны назад, широкий лоб. Невеста – восточная красавица с большими зелеными глазами.
Накрыли стол во дворе, уставили бедной едой. Еще каждый гость принес что мог. Поставили графины с красным домашним вином, которое продавали тайные спекулянты-виноторговцы, и бутыль тутовки из дедовой родной карабахской деревни. А из инструментов музыкальных кто-то приволок балалайку. Какая же свадьба без музыки? На русской балалайке подбирали армянские песни.
Он просился в военно-морской флот, но попал Тбилисское пехотное училище. Вообще, у него была бронь, он не подлежал мобилизации. Мне в детстве говорили, что дедушка добровольцем ушел на фронт. Потом я узнал, что да, добровольцем, но по факту он вынужден был поступить так, поскольку проспал отход своего судна. Заскочил отдать матери консервы и мыло, прилег отдохнуть и не проснулся вовремя. Прибежал в порт, а корабль ушел. Получается, опоздал, не вернулся из увольнения. О, даже представить себе страшно, что за это могло быть тогда, в 1941 году. Гражданский флот был мобилизован. Поэтому и бронь была у Григория, не просто же так.
Опоздав на корабль, дедушка, недолго думая, пришел в военкомат и записался на фронт добровольцем. Проигнорировав желание отправиться в военный флот, военкоматские чины оценили то, что дед был комсоргом корабля и стахановцем, и направили его в пехотное училище.
Много лет прошло, а вспоминал о море, команде, и в этих его скупых, но важных воспоминаниях все было радостно и солнечно. По привычке называл мою куртку бушлатом, а свое пальто шинелью. Море давало чувство значимости и превосходства над сверстниками. Он получал зарплату и паек: крупы, консервы, конфеты. Он стал кормильцем в юные годы, им гордилась семья: прокормить надо было трех младших братьев и совсем маленькую сестру. С едой было плохо все и до войны, и после войны: мясо по праздникам, фасолевый суп – лакомство для настоящих мужчин, благо растет быстро фасоль, армяне, как мексиканцы, не могут без нее.
Паек изменил его судьбу, и он стал солдатом. Танкер «Кремль» разбомбили в Астрахани. В 1942 году путь из Каспия в Волгу был опаснее иной передовой, да еще с грузом нефти.
В память о флоте и несбывшейся судьбе военного моряка Григорий заказал наколку большого, на всю грудь, матроса в бескозырке с гранатой в поднятой руке и автоматом – в другой. Внушительно выглядел синий героический матрос даже на уже порядком иссохшей груди. Набросок сам дед делал, он же с детства неплохо рисовал, а после войны по вечерам живописью занимался. После работы в литейном цеху молодой фронтовик самолично грунтовал холсты, аккуратно копировал маслом «Последний день Помпеи» Брюллова, делал портреты Ленина и Сталина и с фотографии написал портрет покойной тещи по желанию жены. Амалии понравился, соседи говорили: как живая получилась. Это не помешало бабушке считать занятия живописью блажью, и холсты сгнили в подполе.
Молодым лейтенантом послужить Григорию не пришлось. Немцы, как водилось в том 1942 году, прорвали оборону и вышли на участок… И курсантов Тбилисского пехотного училища послали сдерживать противника. В училище Григория отправили в марте, а уже в июне он попал на передовую. Абхазия, озеро Рица, Красная Поляна под Сочи, Туапсе.
В противниках 1-я горнострелковая дивизия вермахта, та самая, с цветком эдельвейса, немецкие горные стрелки не моложе 24 лет. У них опыт, отличное альпинистское снаряжение, экипировка, чистые, богатые ранцы, хорошие бритвы, шоколад.
Многим курсантам нет и восемнадцати еще, у них винтовки, вещмещки с сухарями и гранатами вперемешку. Надо все на себе таскать – горная война, в горах какой транспорт. Что гранаты, мины к минометам и сами минометы. В тушеной капусте черви, и своему товарищу и земляку Жоре, тоже с Завокзальной, он говорил, что это сало, чтобы тот ел. Консервов полно, хлеба не хватает. Поначалу Григорий менял махорочку и трофейный табак на шоколад, но потом втянулся. А к выпивке пристрастился уже на «гражданке», торгуя на рынке шерстяными носками, а то и водкой и вином. Водка и вино помогают забыться, забыть о том, что ты молод, но не можешь ходить, и культи постоянно саднят.
Провоевал он лето и осень, в ноябре был «уволен по ранению». Короткий бой, бабахали немецкие минометы, полз по снегу до своих, гангрена. В Тбилиси влили спирту в глотку, долго ковырялись в ранах, терпи или ори сколько хочешь, хоть и завой. От ампутации отказался, известили отца, приехал за ним из Баку. Дома ползал, ноги не заживали, лег в госпиталь в Баку, и все же пришлось резать. Резали под местным обезболивающим, Григорий слышал глухой звук падающей в таз мертвой плоти.
В Красной Поляне отдыхал брат деда, профсоюзный работник Вазген, тоже фронтовик. Их повели на экскурсию на места боев и, к своему изумлению, в списке погибших на монументе он обнаружил ФИО брата. Фамилия редкая, да еще даты совпадают. Он понял, что по ошибке написали. Дед потом приехал с семьей туда же по наводке брата. Дед и бабушка не любили поезда и самолеты, предпочитали им «Запорожец». Начиная с «горбатого», с «консервной банки», так и до Москвы доезжали. Отдохнул Григорий, могилку свою проведал, и на фоне монумента сфотографировал его дядя.
– Раз похоронили, теперь точно сто лет проживу, – шутил дед.
Элла писала юным следопытам, благодарила за память об отце, но все же попросила недоразумение устранить. Ей ответили и пообещали устранить.
У деда было наград немного. Один боевой орден – Красной Звезды. За бой за 216-ю высоту, пояснял он. В детстве я прогрыз импортную дефицитную футболку, чтобы нацепить дедову звезду. Красное на серебре, гладкие, как шелк, рубиновые лепестки, сдержанная сила, пять острых лучей, советский сюрикэн. Мне влетело, пристыдили: дефицитный импортный костюмчик, а ты его испортил, если бы еще проколол, а то зубами… Бабушка не одобряла и дырки на пиджаке, да и вообще вышучивала привычку надевать награды.
Орден тоже унесли среди прочего. Пластмассовая шкатулочка с наградами и значками была среди вещей, которые бабушка упаковала в коробки. Не знаешь, что внутри, сюрприз. Но можно вскрыть, всласть пошарить. Нашли орден? Дали, как игрушку, детям или просто выбросили на помойку?
Я бы написал: мой дед был моряк, солдат и рабочий, и это было бы красиво. Но большую часть своего трудового пути он торговал пивом в пивном ларьке. Его устроил туда мужик бабушкиной сестры, азербайджанец. Она попросила помочь с работой: инвалид в литейном цеху, денег не хватает. Так дед стал «пивником». Все начали ему завидовать: ясное дело, пиво разводит и деньгу заколачивает. Но он пиво не разводил и всегда приговаривал, что заработает на пене, «что на пене, то мое, а портить пиво не буду». И пошла о нем на 8-м километре (так район назывался) добрая слава, к нему приходили пить пиво, специально приезжали. Удобств никаких, стоишь у ларька, пьешь на улице, но зато пиво хорошее. Для постоянных клиентов была и нелегальная водочка по разумной цене, он запускал их по одному, и закусочка под водку была – бутерброды с селедкой, и, конечно, бабушка варила горох-нут, раскладывая его по бумажным кулечкам. Слава об армянине – торговце пивом осталась и после того, как он вышел на пенсию, и после того, как его изгнали из родного города. Старые шофера, проезжая через 8-й километр, вспоминали о нем. И Рустаму рассказывали, говорили: помнишь такой ларек, там пиво было хорошее, не разводил армянин. Знаешь такого? Пил пиво тут? А папа кивал, улыбался: что-то, мол, не припоминаю, хотя, может быть, и останавливался, да так, пиво как пиво. Не мог же он сказать, что это был его тесть.
В ларьке продавался и лимонад, дед брал пару бутылок пива для себя и лимонада для меня. Работал он допоздна, приходил аккурат к программе «Время», у нас она начиналась в десять. Он летом неспешно нарезал вкусный салат из помидоров, огурцов, красного лука, зелени: кинзы, тархуна, базилика, который у нас называли рейхан. Он пил пиво за своим поздним ужином, а я «Дюшес», и «Буратино», и «Байкал». Я помню и ларечек, и его кошек. Он был добрый человек и любил животных, кормил всех кошек вокруг, их котят, специально брал для них что осталось, что бабушка даст. Принимал роды у кошек. Он любил собак, немецких овчарок, в одно время, в 60-е еще, страшно ими увлекся, ходил в клуб, но не сложилось: Пальма попала под машину – сыну-инвалиду не хватило сил удержать поводок; Амур сбежал – был молод, дурашлив и обидчив, дедушка наказал его, а на следующий день, на прогулке, пес не вернулся к ноге. Вдалеке была свора, тянуло суками. Эх, на здоровых ногах догнал бы, Амур не сразу в галоп пошел, дразнил, испытывал. Джульбарс оказался криволапым, а дед был собачник-перфекционист: какая немецкая овчарка с лапами колесом, в клубе засмеют, и отдал с глаз долой знакомому мужику дом охранять.
Дед в растерянности закурил. Рука с сигаретой дрожала, протезы не держали, а сесть было не на что. Григорий решил отправиться к участковому. Вдвоем они зашли в обобранную квартиру. Участковый озадаченно пыхтел в усы и всем своим видом выражал сдержанное, неглубокое сочувствие. Развел руками, покачал головой и дал понять, что надеяться на эффективное расследование даже не стоит.
– Не вы одни, у нас уже несколько таких случаев в районе за последние дни. Спасибо скажите, что вас не было дома, когда они ворвались. Спасибо скажите, что живы э остались! Уезжать надо поскорее, вот мой совет, доверительно и успокаивающе сказал милиционер-азербайджанец.
Ясное дело, мародерствовали простые обыватели, которые никакой милиции не боялись. Завалились и не спеша хватали все подряд.
Дед ехал назад к нам, и в дороге, как озноб от лихорадки, сотрясало его холодное и безжалостное чувство, что он уже здесь чужой, в этом вдруг ставшем совсем не родным, неприятном городе. Это уже был не Баку для него. Баку никак не мог быть таким злым, хищным городом. Баку – совсем другой город. Вроде и улицы знакомые, и здания стоят, а все другое. Рассыпался и провалился под землю его город.
Когда дед заскрипел протезами на пороге гостиной, а, несмотря на непростые времена, у нас были открыты и железная калитка, и входная железная дверь, Элла с матерью смотрели по телевизору сеанс Кашпировского. Бабушка совсем не верила в эффект от модной телетерапии, но мама, и сама не особо доверявшая Кашпировскому, уговорила ее предаться медитации перед экраном.
Григорий пробормотал что-то вроде «добрый день». Был полдень. Совсем недобрый. Мама поняла: дед что-то хочет сказать, но как же сеанс? Надо смотреть неотрывно, тем более там самая ответственная часть – групповое погружение в транс. Правда, ни ее, ни бабушку эманации Кашпировского не пронимали. Но мама старалась поймать обещанный целебный транс и даже глаза закрывала. Правда, потом говорила, что на нее ни один гипноз не действует.
– Папа, давай позже поговорим. Садись лучше Кашпировского посмотрим.
– Я пойду покурю, доченька, – сказал дед глухо и надрывно. В этой фразе Элла расслышала тревогу и вышла с ним. Григорий три раза безуспешно чиркнул спичкой, привычно сложив ладони ковшиком. Руки дрожали.
Я возвращался из школы и увидел маму в слезах на улице. Она ходила звонить в большое семейство армянина дяди Яши, сидевшего на чемоданах на отшибе улицы. Телефона у нас не было. Элла позвонила Рустаму. Ну, а что мог сделать папа?
– Квартиру дедушки и бабушки обокрали! Все вынесли, все, – пояснила мне мама. – А они еще недавно спальный гарнитур купили новый. Все, сволочи, унесли, чтобы они сдохли!
Скоро стало ясно, что квартиры – ни дедушкину, ни дядину – не продать. Никто ломаного гроша не даст армянину. Зачем платить, если можно взять даром. Если и выполняются обязательства, то по уже заключенным сделкам. Про Завокзальную вообще нечего говорить. Кому нужны квартиры в гетто, населенном «деревенскими» и озлобленными переселенцами из Армении? Разве приличный бакинец туда сунется жить?
Ездить по городу деду стало смертельно рискованно.
– Я еду по родному Баку, как разведчик в тылу у немцев. Как в кино себя чувствую, – говорил Григорий.
– Эх, папа, папа, ну почему ты не открыл газ?! А?! Взял бы да и открыл, и взорвались бы, сволочи. Все равно там и все соседи такие же. Тебя бы и не заподозрил никто, подумали бы, утечка от того, что плиту двигали или еще чего, – причитала Элла. Дед на такое был неспособен.
На семейном совете было решено ехать в Москву искать правды. В самом деле, ведь Советское государство и партия, в которой Григорий состоял, не могли оставить гражданина, да еще инвалида войны, без жилья на старости лет. Имущество не столь важно, много ли надо пожилым людям. Хотя бабушка потрясена. Хорошая мебель, импортная посуда, серебряные ложки, цветной телевизор, одежда, отрезы тканей, матрасы и одеяла, по старинному обычаю набитые овечьей шерстью и простеганные, – это все потеряно и уже не нажить.
Наскребем с миру по нитке, утешают все ее. И правда, много ли надо пожилым людям и разведенной женщине. А вот жилье в приличном регионе, прописка и пенсия – как же без этого? Хотя у бабушки пенсия то смешная – 20 рублей в месяц. Пришлось и во время войны у станка постоять, снаряды тачать по 12 часов в день, но стаж небольшой – после войны с детьми все сидела.
Элла с отцом в начале ноября выехали в Москву и остановились у Багдасара, дальнего родственника мужа сестры дедушки. Багдасар, у которого мама была русская, жил с русской женой Светой в большом экспериментальном доме напротив Даниловского рынка. Огромным серым реликтовым «Титаником» он подплывает к рынку до сих пор.
У Багдасара невообразимая двухуровневая квартира. Выдали взамен трех комнат в коммуналке на «Кропоткинской», оставшейся от отца. Предки Багдасара бежали в Москву от резни в Баку еще в 1905 году.
Наивная мама ходила в приемную Верховного Совета на Моховой, Совет ветеранов, хотела на прием к союзному премьер-министру Рыжкову записаться. Был же дед в свое время на приеме у всесильного «отца» Азербайджана Мир Джафара Багирова. Попросил пенициллина для умирающего сына, а он тогда по специальному разрешению отпускался.
Потом Багирова поставили к стенке, а дед ходил и к «хрущевскому» первому секретарю Ахундову комнату выбивать. А тут квартиру потерял. Почему бы не добиться аудиенции у Рыжкова.
Мама, скованная в Баку, пыталась проявить всю свою энергию в Москве. Дед был расшатан и расстроен. События подорвали его веру в справедливое мироустройство. Да и невероятно трудно ходить по Москве, ездить в метро на протезах. А их, конечно, футболили по инстанциям и четко дали понять, что на прием у Рыжкова даже не стоит надеяться. Это исключено, пояснил более-менее доброжелательно настроенный чиновник из Совета ветеранов. Все, что могли сделать там, – это переписать данные, принять жалобы и спустить их вниз в инстанции Азербайджанской ССР. Это даже не смешно.
Маме посоветовали прописать дедушку у каких-нибудь близких родственников в Москве и встать на учет. Эта хитрая и длинная тропа могла привести в перспективе к порогу новой квартиры. Прописаться в Москве – нереально, честно ответила мама. Она знала, что такое прописка для москвичей, да и близких родственников в столице не было. Тогда ей сказали, что могут посодействовать в устройстве родителей в дом престарелых.
Побывала Элла и в постоянном представительстве Армянской ССР в Москве. Туда ей настоятельно порекомендовали сходить чиновники. В постпредстве они с дедом попали в толпу гудящих беженцев-армян, требующих и требующих себе мест в гостиницах и пансионатах Подмосковья. Мама поняла, что и тут есть и старики, и ветераны. Одного старого, еле двигающегося дядьку родня просто привела и оставила в вестибюле постпредства на диване. Просто подкинули, как подкидывали раньше детей, чтобы его поскорее определили в больницу или дом престарелых.
– Ничего мы не добились, вот хорошо только папе пальто купили теплое. Холодно в Москве, а он в плаще… Прописаться негде, да и у Багдасара оставаться уже напряженно было. Квартира, конечно большая, но там дочь, зять, младшая дочь… Они хорошие люди, но неудобно. Да и вряд ли бы чего добились. Одно хождение по кабинетам бессмысленное. Никогда не прощу себя за эту поездку, только отца бедного гоняла по этому метро на протезах. Ему было очень тяжело, а все бесполезно, – рассказывала мама.
В конце ноября дедушка и тетя Аня, сестра мамы, выехали из Баку, улетели в Ставрополь к родственникам. Там жил брат деда, там была надежда прописаться. Рустам их провожал. Бабушка еще оставалась у нас.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.