По мере приближения Клив различал все новые детали. Он уже видел покачивающуюся на перекладине петлю и стоящую под ней колоду. Неожиданно толпа всколыхнулась и раздалась, а на помост взошел высокий человек в длинной черной сутане. В лучах полуденного солнца блеснули стекла пенсне в проволочной оправе. Священник. До ушей доносился низкий рокот голосов, время от времени прерываемый взрывами визгливого хохота.
Звуки голосов смолкли, и над городской площадью повисла тишина. Плотная, осязаемая, такую тишину можно резать ножом, словно воскресный пирог с начинкой из сладкой патоки. Сотни глаз, не отрываясь, глядели на шестерых неспешно шагающих мужчин. Затем, с тихим шорохом, толпа раздалась, открывая проход к широким деревянным ступеням, ведущим на помост виселицы. Мэр Льюис уже ступил на первую из них и стук его каблуков глухими ударами разносился в раскаленном, неподвижном воздухе. Бен Ринго впервые поднял глаза от носков своих туфель, окинул взглядом окружавшую его толпу, ступени, ведущие на эшафот, и силы внезапно оставили его. Лицо Малыша исказилось, на нем читался дикий, первобытный страх смерти. Ноги убийцы подкосились, и он мешком повис на руках поддерживающих его конвоиров. О'Брайан и Девро на мгновение замешкались, удобнее перехватив полубесчувственное тело, а затем быстро, почти бегом, втащили его на помост. Упавшая на грудь голова Малыша моталась из стороны в сторону, как у дешевой тряпичной куклы, каблуки его лаковых туфель гулко стучали по широким деревянным ступеням. Клив на минуту помедлил, пропуская шерифа вперед, а когда поднялся следом, то увидел стоящего рядом с Ринго священника. Падре тихо шептал, склонившись к самому уху Малыша, отеческим жестом обняв его за плечи. Малыш слушал молча, вперив взгляд в доски помоста, и изредка кивал, словно соглашаясь с услышанным. Лишь однажды он поднял голову и посмотрел вверх, где в восьми футах над землей, едва заметно покачивалась толстая пеньковая веревка, оканчивающаяся широкой петлей. Посмотрел, и тут же отвел взгляд, снова уставившись на носки своих туфель. Клив повернулся к преступнику спиной и остановился, глядя на колышущуюся у его ног толпу.
Всего в нескольких футах от помоста толпа слегка раздалась, образовав свободное от человеческих тел пространство. В нем, словно одинокая скала, стояла высокая, худая, как палка, женщина, в простом сером платье и старом, потрепанном капоре, прихваченным под подбородком линялым черным платком. Выпуклый лоб, аккуратный, чуть вздернутый нос, толстая коса каштановых, уже тронутых сединой, но по-прежнему густых волос. «Черт подери, лет пятнадцать назад ее можно было назвать хорошенькой», – подумал про себя Клив. Теперь же, пухлые когда-то щеки запали, губы высохли, превратившись в тонкие нити, кожа обветрилась и огрубела. Рядом с женщиной, держась за подол платья, стояли две девочки, пяти и восьми лет. Во вьющихся темно русых волосах малышек Клив заметил две тонкие черные ленты. Женщина стояла неподвижно, не отрывая от Малыша горящих ненавистью, ярко синих глаз. «Вдова», – понял Клив и отвел взгляд, не в силах видеть ее искаженное страданием лицо.
Процесс над обвиняемым не занял много времени. Не удивительно, ведь свидетелей было человек двадцать, включая самого мэра Льюиса. Со смертью старика Хуареса тоже не возникло проблем. Клива привели к присяге, и он кратко, но весьма убедительно рассказал обо всем, что видел в хижине и сарае у маленького кукурузного поля. А в подтверждение его слов шериф поднял над головой револьвер тридцать шестого калибра с окровавленной рукоятью из слоновой кости, на которую налипли волосы старого мексиканца.
Своей вины Малыш не отрицал. Он все так же стоял, безучастно уставившись на доски помоста, поддерживаемый под руки помощниками Паттерсона. На вопросы судьи и шерифа отвечал короткими кивками, иногда невпопад, но вряд ли кто обращал на это внимание. Вердикт суда «Виновен!», Генри Аллан Льюис, мэр, а теперь и судья, огласил громким, хорошо поставленным голосом. Толпа ответила криками и рукоплесканием.
И вновь Клив стоял на помосте, заложив руки за серебряную пряжку широкого оружейного пояса, всматриваясь в обращенные к нему лица. Салунные проститутки, а некоторые из них были еще молоды и весьма хороши собой, бросали на него призывные взгляды, словно обещая награду сверх той, что уже лежала в кожаной сумке. Мальчишки в чистых рубашках и пиджачках, тщательно вымытые и аккуратно причесанные, таращились на него с неприкрытым восхищением. Кто знает, что творилось в их юных умах? Но звездой сегодняшнего спектакля был, все же не он. Бен Ринго, спешите видеть! Только сегодня, только у нас! Толпа пожирала взглядами маленького человечка со слипшимися волосами, в мокрой от пота грязной рубашке и черных, на тесьмяных подтяжках, штанах. Их глаза не отрывались от серого, с громадными темными мешками, лица, губы змеились в глумливых улыбках. «Сейчас, сейчас ты получишь свое, проклятый убийца!» Он почти слышал эти безмолвные крики, готовые сорваться с губ. Клив отвернулся.
Бен Ринго стоял под свисающей с перекладины пеньковой петлей. Стоял сам, безвольно опустив руки и чуть покачиваясь на ослабевших, подрагивающих ногах. Священник что-то тихо говорил, склонившись к самому уху Малыша, иногда заглядывая в маленькую черную книжку, что держал в левой руке. Бескровные губы убийцы шевелились, повторяя слова молитвы. Вскоре они закончили. Священник в последний раз прикоснулся к руке Малыша, чуть сжал пальцы, на лице его читалась печаль. Он отступил в сторону, и кивнул головой, показывая, что его дела завершены.
О«Брайан и Девро шагнули к Ринго. В руках Дугласа покачивался старый кожаный ремень с медной пряжкой, Марлин держал потрепанный обрезок веревки. Ловко обойдя Малыша со спины, он быстро связал ему руки, а Дуглас стянул ремнем лодыжки. Затем, подхватив под локти, они поставили Ринго на высокую, фута два, не меньше, колоду. Малыш покачнулся, теряя равновесие, но Девро придержал его за ногу, не давая упасть. Немного замешкались, опуская петлю. Уж очень маленьким человеком был Бен Ринго. Привстав на мыски, Дуглас О'Брайан накинул петлю, приладив скользящий узел на затылке Малыша. Клив поморщился. Он видел немало повешений и знал, как долго может душить преступника надетая таким образом петля. «Умереть быстро Бену Ринго не суждено», – подумал тогда законник.
Малыш стоял на колоде, едва удерживая равновесие, и уже ощущал кожей колючее прикосновение веревки. Его губы дрожали, из глаз текли слезы. Крупные капли медленно стекали по запавшим щекам на подбородок и падали на грудь, где терялись среди пятен грязи, пота и крови. В глазах, обращенных к толпе, читались страх и мольба. Клив отвел взгляд. Он часто видел такие лица. Испуганные, жалкие, непонимающие. Лица мужчин, а иногда, и женщин, по чьей-то неведомой воле творивших ужасные вещи. «Мы не в силах убить то, что вселяется в них. Что-то темное, злое. Что заставляет людей совершать очень, очень плохие поступки. А потом исчезает без следа, оставляя их один на один с толстой веревочной петлей. И мы убиваем тело, но не само зло.» – сказал когда то священник одного маленького городка. Сказал, печально глядя, как «танцуют чечетку» тела трех скотокрадов, грабителей и убийц. Старшему из которых едва исполнилось восемнадцать. И Клив, привезший на казнь преступников, лишь молча кивнул головой.
Доски настила заскрипели под тяжелыми шагами. Голос шерифа Паттерсона звучал громко и внятно, слова падали в тишину, как падают тяжелые камни на зеркальную гладь озера.
– Вы будете повешены за шею, пока не умрете. Ваше тело останется в петле до завтрашнего полудня, а затем будет зарыто под оградой городского кладбища, где и надлежит быть преступникам и убийцам. Бен Адамс Ринго, вам понятен приговор? – шериф замолчал, словно действительно ожидал ответа. Затем взмахнул рукой, подавая сигнал.
Дуглас О'Брайан толкнул сапогом колоду, лишая Малыша опоры. Тот изогнулся, словно выпрыгнувшая из воды рыба, пытаясь еще один, пусть краткий миг устоять на уже накренившейся деревянной колоде. Мгновение спустя, она с грохотом упала на бок, подпрыгнув на досках настила. Малыш рухнул в пустоту. Петля затянулась на шее, пережимая гортань, тело забилось, в тщетных попытках вырваться из удушающего захвата. В какой то миг Клив подумал, что веревка не выдержит судорог, с такой силой извивалось тело висящего на ней человека. Но, выдержала. С каждым движением петля все туже затягивалась вокруг коротенькой шеи, лицо Малыша покраснело, затем, полиловело. Глаза вывалились из орбит, белки покраснели от крови. Изо рта вырывался сдавленный хрип, на губах пузырилась густая, белая пена.
Шериф Паттерсон застыл, с побелевшим от ужаса лицом, толпа подалась прочь от эшафота, тишину разорвал пронзительный женский крик.
– Кто-нибудь, прекратите это! – в голосе Генри Аллана Льюиса звучали истерические нотки, а сами слова тянулись, словно проигрывались теряющим завод граммофоном. Марлин Девро, стряхнув сковавшее тело оцепенение, шагнул было вперед, но тут ноги Малыша, бьющегося, как вытащенная из воды рыба, разорвали стягивающий лодыжки ремень. Была ли тому виной погнутая медная пряжка, или старая истертая кожа не выдержала конвульсий умирающего человека, кто знает? Но, когда Девро приблизился к бьющемуся в петле Ринго, правая нога Малыша распрямилась, и носок исцарапанной лаковой туфли с хрустом ударил помощника шерифа прямо под щетинистый подбородок. Марлин рухнул на помост, заливая светлые доски хлынувшей изо рта кровью.
Теперь кричали все. Несколько женщин без чувств лежали на пыльной земле, а празднично одетые мужчины, еще недавно такие галантные и обходительные, безжалостно топтали тела, пробивая себе дорогу прочь от эшафота. Раздался выстрел, затем, другой, в мешанине людских тел отчаянно закричал ребенок. Лишь женщина в сером платье, по-прежнему, неподвижная, наблюдала за мучениями Бена Ринго. Гримаса злобного удовлетворения исказила когда-то красивое лицо, превратив в уродливейшую из ведьм.
Клив бросился к пляшущему в петле человеку. Оттолкнувшись от слегка пружинящих досок помоста, он высоко прыгнул и повис на плечах Ринго, словно желая сдернуть его на землю. Раздался отчетливый хруст. Петля с силой впилась в кожу и шея Малыша не выдержала. Позвоночник сухо треснул, крепко сжатые челюсти разжались, наружу вывалился распухший, синий язык. С громким, похожим на треск разрываемой ткани, звуком, опорожнился кишечник. На черных, с тесмяными подтяжками, штанах появилось, быстро увеличиваясь в размерах, мокрое, резко пахнущее мочой, пятно. Малыш Бен Ринго наконец умер.
Клив Бриннер покинул город вскоре после казни. Гнедой, накормленный и отдохнувший, встретил его тихим ржанием, ткнулся губами в рукав короткой кожаной куртки, требуя внимания. Клив ласково потрепал коня по густой, тщательно вычесанной гриве. Бросив мальчишке четвертак, он легко вскочил в седло, тронул каблуками бока и, не оглядываясь, двинулся по главной улице Хейвена к дороге, ведущей на восток.
Большой Джордж стоял в густом кустарнике у подножия невысокого холма и готовился справить малую нужду на колючий, изогнутый ствол опунции. Мясистые зеленые листья, каждый не меньше ладони самого Джорджа, касались его рук и плеч, скребя по одежде толстыми шипами. Собравшись с духом, он откинул полы плаща, расстегнул пуговицы на серых, потертых штанах и извлек часть себя, хорошо известную шлюхам от Арканзаса до Нью-Мексико. Прикрыл глаза, чувствуя, как нарастает жгучая боль в паху. Переполненный мочевой пузырь, казалось, под завязку набит толченым стеклом вперемешку с гравием, а член напоминал раскаленный прут в руках ковбоя, что клеймит табун. Еще несколько мгновений, и горячая, мутная струя ударила в шероховатый ствол, растекаясь по неровной коре, поползла вниз, собираясь в пенистую, зловонную лужу. Джордж застонал.
«Проклятая простуда!» – с бессильной яростью думал он. Неделю тому Джордж сильно вымок, и вдобавок, заночевал под открытым небом, укрывшись не толстым шерстяным одеялом, а промокшей насквозь, лошадиной попоной. Казалось бы, сущий пустяк для такого здоровяка, но уже на следующий день он ощутил легкое покалывание и тяжесть внизу живота, а дальше дела пошли и вовсе из рук вон плохо. Оправление малой нужды превратилось в изощренную пытку, дважды Джордж обмочился, не успев расстегнуть штаны. Попахивало от него с той поры прескверно.
Поток мочи понемногу иссякал, принеся Джорджу кратковременное облегчение. Он стоял, упершись лбом в ствол опунции, ощущая кожей неровности коры. Обычно красное лицо побледнело, на кончике кривого, не раз сломанного носа висела большая, прозрачная капля пота. Глаза Джорджа бездумно смотрели вниз, на пенистую лужу меж широко расставленных ног. В ней большой коричневый жук боролся за жизнь, пытаясь выбраться на твердую землю. Он отчаянно перебирал лапками, то и дело вцепляясь в плавающий по поверхности сор, то вновь теряя опору. Джордж криво усмехнулся. Присев над лужей, он щепкой вытолкал жука на сушу и замер, наблюдая как тот, бодро перебирая лапками, устремился прочь. Затем Джордж распрямился, и, на секунду задумавшись, обрушил на спасенное насекомое стоптанный каблук своего сапога. Еще мгновение он смотрел на раздавленного жука, а затем, криво усмехнувшись, направился назад, в лагерь.
Из темного зева пещеры пахнуло затхлой сыростью, когда Джордж, чуть наклонив голову, шагнул в узкий коридор, образованный неровными, блестящими от влаги стенами. Издалека доносились хриплые голоса, запах дыма и жарящегося бекона. Он шел на звук, осторожно переставляя ноги, касаясь пальцами холодного, мокрого камня. Футов через двадцать проход круто сворачивал влево, обрываясь в небольшом круглом зале с высоким, уходящим в темноту потолком. На неровном полу весело потрескивал небольшой костерок, освещая собравшихся в круг четверых мужчин. Они сидели, привалившись спинами к брошенным на камень седлам, глядя, как закипает над огнем старый, мятый кофейник и лениво перебрасывались короткими, ничего не значащими фразами. Двое курили.
– Эй, Джорджи, как дела? – завопил один из мужчин. На смуглом, обветренном лице играла глумливая улыбка, выпуклые черные глаза весело поблескивали. – Твой маленький амиго еще при тебе? Или отвалился и теперь ездит в кармане?
– Дьявол тебя раздери, Пако! Жаль, что шериф прокрутил тебе лишнюю дырку в заднице вместо того, чтоб снести твою тупую башку, – вяло огрызнулся Джордж.
Пако Гонзалес довольно ощерился.
– Джордж, у тебя кровь, – тихим, вкрадчивым голосом произнес Папаша Финниган. При рождении мать нарекла его Крисом, но Папаша уже забыл, когда последний раз слышал это имя. Невысокий, болезненно худой, он сидел закутавшись в толстое одеяло, и сжимал в костлявой руке большую железную кружку. Над кружкой вился парок, приятно пахнущий свежесваренным кофе.
– Что? – непонимающе произнес Джордж, и тут же почувствовал тупую боль в нижней губе. Отер рукой рот и мрачно уставился на широкую красную полосу, оставшуюся на тыльной стороне ладони. – Губу прикусил. Наверное.
– Так плохо? – в голосе Финнигана не слышалось сочувственных ноток.
– Нет, нет, все в порядке. Не волнуйся, Папаша, я в норме, – зачастил Большой Джордж. А перед его глазами внезапно встала картина двухлетней давности.
Воздух в каньоне раскалился, наверное, до ста градусов, когда Майк Меллоуз потерял сознание и завалился в бок, упав на пыльную, каменистую дорогу, уходившую вдаль и терявшуюся среди невысоких холмов. До спасительного поворота оставалось миль пять, возможно, и больше. Висящее над землей марево не позволяло верно оценить расстояние, смазывая картину и заставляя слезится глаза. За бандой гнались обезумевшие от ярости ранчерос, и расстояние, разделявшее их, уменьшалось с каждой минутой. Папаша Финниган надеялся добраться до границы раньше, чем проклятые мексиканцы доберутся до них. Иначе, добра не жди. Лучше было б купить этих проклятых лошадей, деньги у них были. Кто ж знал, что тот мексикашка только притворялся испуганным, все время выбирая момент, когда смог бы схватиться за ружье.
Старый козел, лопоча и кланяясь, пятился задом, словно рак, а зацепившись за порог полетел кувырком, едва не размозжив себе голову. Все рассмеялись. Они еще смеялись, когда снова увидели ранчера. Тот лежал на деревянном полу и целился в них из огромного, рассыпающегося от старости, дробовика. Джорджу тогда показалось, что длинные, испятнанные ржавчиной, стволы смотрят прямо ему в лицо. Старик спустил курок. Раздался сухой щелчок осечки, затем громыхнуло. Густое облако белого дыма заволокло дверной проем, а справа кто-то истошно завопил от боли. Смех сменился криками ярости, загрохотали беспорядочные выстрелы, то и дело перемежаемые проклятьями.
Ранчера застрелили, когда он пытался перезарядить дробовик. Три пули вспороли старику спину, прочертив на коже кровавые борозды и обнажив ребра. Четвертая, выпущенная Финниганом, попала в лоб, на дюйм выше левого глаза, пробив аккуратную, почти бескровную дырку. Он так и остался на деревянном полу собственного дома, уткнувшись лицом в грязные неструганные доски, сжимая в руке тусклый, покрытый зеленоватой патиной патрон.
Майк лежал на земле, схватившись правой рукой за раздробленное плечо и орал во все горло. Под ним уже растекалась ярко-красная лужа, с каждой минутой становясь все больше.
– Перевяжите его, – сухо бросил Папаша. – Перевяжите, а потом приведите этих чертовых лошадей, дьявол вас раздери! – в его голосе слышалась едва сдерживаемая ярость.
Внезапно со стороны загона раздалось громкое ржание и дробный перестук копыт. Мальчишка лет пятнадцати, должно быть внук старика, вскочил на огромного солового коня и уже мчался прочь, за подмогой. Финниган выругался сквозь сжатые зубы и выхватил из кобуры револьвер. Тяжелый Ле Ма он держал двумя руками, плавно ведя стволом за почти скрытой клубами пыли фигуркой. На миг ствол замер, а потом Папаша быстро выпустил оставшиеся восемь пуль, ловко взводя курок большим пальцем левой руки. Джордж видел, как вздымались фонтанчики пыли от близких попаданий, но расстояние было слишком велико. Пацан ушел.
– Босс, Майка надо перенести в дом, – раздался голос склонившегося над раненым Пако. Он успел перевязать плечо куском грязной тряпки, но повязка уже промокла от крови.
– Некогда. Надо уходить. Приведите этих чертовых лошадей! – голос Папаши, вначале спокойный, сорвался на крик.
И вот теперь Майк упал. Он лежал на пыльной дороге, слабо шевеля здоровой рукой, словно хотел подняться. Финниган спешился и подошел к Меллоузу. Присел рядом с умирающим, вглядываясь в светлые, продернутые болью, глаза. Молча встал, потянул из кобуры револьвер. Майк, попытался подняться, опершись на здоровую руку, но ноги только бессильно скребли по земле, отказываясь держать ослабевшее тело. Финниган взвел курок.
Громыхнул выстрел, эхом отразившийся от каменных стен каньона. Голова Майка дернулась, из затылка вылетел кровавый ком и расплескался в пыли. Тело Меллоуза на мгновение напряглось, а затем ослабло, бессильно завалившись на бок.
– Вперед, – кратко скомандовал Финниган, садясь в седло. С тех пор их осталось пятеро.
– Точно в норме? – вкрадчивый голос Папаши вырвал Большого Джорджа из власти воспоминаний.
– Тточно, – слегка заикаясь, подтвердил тот.
– Хорошо. Тогда поговорим о деле, – Финниган отхлебнул из кружки и продолжил. – Шерифа в городе нет, и не будет еще несколько дней. Перез позаботился об этом.
– Правда? – Пако с нескрываемым удивлением смотрел на худого, жилистого мужчину, попыхивавшего толстой самокруткой. – Я думал, ты потерялся между ляжек Большой Салли, и мы тебя больше никогда не увидим, – Гонсалес нарочито печально вздохнул и благочестиво перекрестился.
Диего глубоко затянулся и выдохнул облако густого, сизого дыма.
– Не завидуй, Пако. Если будешь мыться чаще, чем два раза в год, не будет надобности платить тройную цену в борделе. Гонсалес задохнулся от возмущения. Он уже открыл рот для достойного ответа, когда раздался тихий, бесцветный голос Финнигана.
– Про шлюх поговорим после. Диего, – кружка слегка качнулась в сторону Переза, – устроил небольшую заварушку на ранчо «Бланка», что в пятнадцати милях от Трои. Теперь шериф и его парни ищут бродяг, что порезали двух ковбоев и обчистили дом. Так что в городе никого не осталось.
– Это хорошо, – Большой Джордж обрадовался, что Папаша больше не вспоминает про его немочь, и стремился еще дальше увести разговор от опасной темы. – Тогда мы справимся без труда. Я и Пако берем на мушку кассира…
– Заткнись, Джордж. Ты никогда не отличался ни умом, ни сообразительностью, – голос Финнигана звучал спокойно и немного отстраненно, но слова мгновенно застряли в горле Джорджа.
Несколько мгновений Папаша наслаждался тишиной, прерываемой только едва слышным потрескиванием костра, а затем продолжил.
– Шерифа нет, это верно. Но банк мог нанять ищеек Пинкертона, пока тот не вернется. Или подрядить нескольких парней, из местных. За пару монет, или около того. А неприятности мне ни к чему, – он помолчал, катая кружку между ладоней. Затем сделал осторожный глоток.
– Эй, Кваху! Просыпайся парень, я с тобой говорю! – в голосе Финнигана послышалось раздражение.
Высокий мужчина, сидевший дальше всех от костра, снял закрывавшую лицо шляпу и аккуратно отложил в сторону. Затем поднялся на ноги и шагнул в круг света, отбрасываемого пляшущими на поленьях языками пламени. Оранжевые отблески выхватили из темноты мягкие мокасины из оленьей кожи, простые полотняные штаны и куртку, сшитую из обрезков шкур. Смуглое лицо мужчины, обрамленное прямыми, до плеч черными волосами, выражало покой и легкую сосредоточенность.
– Нет, босс, я не спал., – его голос, низкий, глубокий, не выражал никаких эмоций.
– Ты пойдешь в город на рассвете и осмотришь его. Запомни, нельзя, чтоб кто-нибудь тебя увидел. Не так уж часто в Трою заявляются краснокожие, – Финниган визгливо хохотнул, явно довольный своей шуткой. Джордж и Пако вторили ему, даже невозмутимый Диего, и тот криво ухмыльнулся.
На бесстрастном лице молодого индейца, а он был молод, очень молод, не дрогнул ни один мускул.
– Да, босс, я все осмотрю. И нет, меня никто не увидит. Потом я буду ждать вас у низкого холма с плоской вершиной, того, что к востоку от города.
– Молодец, парень, просто молодец! – в голосе Папаши Финнигана звучало неподдельное восхищение. – Если б ты не был краснокожим, я подумал бы, что метишь на мое место!
Окончание фразы заглушил взрыв громового хохота. На этот раз смеялся даже мрачный Диего. Индеец – босс, что может быть нелепее?!
Кваху еще несколько мгновений стоял, ожидая продолжения разговора, а потом вернулся к своему одеялу и лег на пол, подложив под голову черное кожаное седло, украшенное большими медными заклепками. Разжал кулак, что сжимал на протяжении всего разговора, и посмотрел на камень, размером с голубиное яйцо.
Камень, полупрозрачный и чуть зеленоватый, формой напоминал каплю. Его гладкую, словно отполированную поверхность покрывала искусная вязь из сплетающихся между собой линий. В более узкой части камня было отверстие, скорее природное, чем рукотворное, сквозь которое молодой индеец пропустил тонкий кожаный ремешок. И он светился. Возможно, всему виной были случайные отблески костра, падавшие на полированную поверхность, но в полумраке пещеры казалось, что в зеленоватой глубине медленно бьется крохотная искорка света. Кваху лежал, полуприкрыв глаза и ласкал камень, нежно проводя пальцами по сложному геометрическому узору. И в такт его движениям, внутри то вспыхивало, то угасало сияние.
– Слышишь, краснокожий! – Пако дождался, пока карие глаза юноши оторвутся от зажатого в руке предмета, и заорал во все горло. – Что ты носишься с этим булыжником? Или это амулет? А, ясно, амулет, для того чтоб твой револьвер не давал осечек во время перестрелки с девчонкой, – а заметив непонимающий взгляд, добавил, – перестрелки в комнатах на втором этаже салуна! Ээээ, да теперь мы будем звать тебя Вождь Каменное Яйцо! – На этот раз никто не рассмеялся.
В городе они появились незадолго до полудня. В серой от дорожной пыли одежде, на невысоких крепких лошадях, пятеро мужчин вполне могли сойти за ковбоев, что гнали табун на продажу, а теперь возвращались налегке, с деньгами в карманах и хорошим настроением в придачу. Кони шагали медленно, поднимая с земли небольшие облачка бурой пыли, всадники ловили на себе любопытные взгляды горожан.
Миссис Филлис, старая дева и ревностная христианка, знающая все воскресные проповеди отца Калагана наизусть, возмущенно фыркнула, когда Пако Гонсалес, прикоснувшись пальцами к полям шляпы, почтительно осклабился, пожирая глазами ее плоскую грудь, едва заметную под строгим коричневым платьем. А затем, с нескрываемым любопытством, уставилась им вслед.
– Эй, мистер! – голос говорившего более всего напоминал жабье кваканье, – в нашем городе дикари не нужны. Им тут не рады, мистер!
Финниган остановил коня и медленно обернулся. На крыльце маленького деревянного домика, в сплетенном из виноградной лозы кресле – качалке сидел лепрекон. На сморщенном, словно печеное яблоко, личике выделялся огромный, поросший длинными волосами, нос. Слезящиеся блекло-голубые глаза обрамляли красные, воспаленные веки, маленький рот искривился в недовольной гримасе. Редкий белый пушок, заменявший гному волосы, не мог скрыть розовой, как у молочного поросенка, кожи.
– Мистер, ты меня слышишь? – лепрекон ткнул в сторону Финнигана курительной трубкой, сработанной из кукурузного початка. Коротенькие ножки, едва заметные под лежащим на коленях пледом, нетерпеливо постукивали по креслу.
Финниган моргнул. Наваждение рассеялось, и перед ним оказался старик, горбун или карлик, определить точнее не представлялось возможным.
– Не беспокойтесь, сэр, – мягко произнес он, прикоснувшись пальцами к своему, видавшему виды, сомбреро. – Мы не задержимся в городе надолго. Ни минутой более чем это необходимо.
Карлик довольно хрюкнул, губы скривились в усмешке, обнажив розовые, без малейшего признака зубов, десны.
– Это хорошо, мистер. Вы понятливый, – старик расхохотался странным, ухающим смехом. Затем махнул рукой с зажатой в ней трубкой, словно отпуская стоящих перед домом мужчин.
Единственная в городе коновязь, предназначавшаяся для приезжих, располагалась между салуном «Эльдорадо» и новеньким, сложенным из светлых, еще не растрескавшихся от жары досок, зданием почты. На деревянном, перевернутом вверх дном ведре, сидел оборванный светловолосый мальчишка лет десяти отроду и ел яблоко. Белые зубы с хрустом впивались в сочную мякоть плода, сладкий сок стекал по подбородку и шее.
Мужчины спешились. Опустив руку в карман, Папаша Финниган шагнул к грызущему яблоко оборванцу и остановился, глядя на веснушчатое, перемазанное пылью и соком, лицо. Достал серебряный доллар и принялся крутить монету на тыльной стороне ладони. От большого пальца к мизинцу, от мизинца к указательному и обратно. Мальчишка встал на ноги, засунул недоеденное яблоко в карман старых залатанных штанов и вытер рукой рот, оставляя на коже темные полосы грязи. Его большие, светло-голубые глаза не отрывались от серебряного диска, сверкающего в руке Финнигана.
– Скажи, малыш, где можно остановиться на ночь? – голос Папаши звучал успокаивающе, почти нежно.
– В «Эльдорадо», сэр, – взгляд мальчика заворожено следил за танцующей в руке незнакомца монетой.
– Там бывает шумно? – Финниган пытливо вгляделся в чумазое лицо.
– Нет, мистер. Из приезжих только вы. А Хоккинс тихий, хоть до вечера набирается так, что не всегда может устоять на ногах, – в своем желании получить доллар мальчишка забыл упомянуть о четверых мужчинах, сошедших с дилижанса два дня тому. Остановились они на ферме преподобного Калагана, а значит и не в городе вовсе. Так что когда Финниган приподнял подбородок парнишки затянутыми в перчатку пальцами, то встретился с немного испуганным, но абсолютно искренним взглядом больших детских глаз. Подброшенная в воздух монета серебряной искрой сверкнула в горячем полуденном воздухе и исчезла в маленьком кулачке.
– Напои коней, малец, но не вздумай расседлывать! – строгим голосом наказал Папаша и направился через улицу к приземистому зданию банка. Остальные последовали за ним.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.