– Кто? Краймор? С моря? Север?! Или…
– Нет, – юношу—вестового оттесняет лорд Ардэйх. Прозрачно—серые глаза «горного» плещут непроглядной тьмой зимней ночи, на виске размазана кровь, в засохшей же крови и пальцы левой руки, но он, кажется, этого не замечает. Голос его глух и холоден, а слова падают на гранитный пол, как чугунные отливки – гулко, тяжело.
– Это твой брат, король Леон.
– Нет! Этого не может быть!
– Может. Брамстон едва уцелел. Они идут по нашей земле, как захватчики.
Мир не жил спокойно – какие бы тревоги не терзали народ Гаэли, остававшийся сокрытым так долго, а и прочий мир не жил спокойно все эти годы. Гремели войны, чародеи сражались с пришлыми тенями, артефакты древних сражений и старые конфликты тревожили простой люд. Но хуже всего был Катаклизм. Недавний – когда в мир снова явилось нечто, чему имя знали только самые посвященные, маги и наездники на драконах, аргшетроны. Катаклизм этот прошелся железной метлой по Эльфизу, встряхнув и весь континент Краймор так, как уже не помнила эта земля добрых полтысячи лет. Успела забыть за половину тысячелетия, выходит. Накрепко забыть.
Да только вот старший из драконьих всадников – он помнил. Он в самых глубоких снах всегда помнил, отчего так дрожит земля и чернеет горизонт, от чего армии под стенами городов ведут себя, как опоенные дурманной травой, а воины в броне без знаков отличий словно не чуют боли и страха.
И умирают с пустыми глазами.
Знал. Помнил. Он уже такое видел.
Столица – город Эллераль – гудела потревоженным ульем после боя, забравшего у мира сразу трех драконьих всадников, много дней. Боя? Вернее, сказать – бойни, говорил себе Силас ЭльЗанжерант. Чьих же рук делом была такая масштабная катастрофа, спросили первым делом его, как чародея и всадника. Он сказал, честно сказал, что думал – да в том не было особой нужды. Пожалуй, все знали ответ, но не желали верить в это. Была надежда, что это лишь отголоски силы Духа Разрушений, а сам он еще не проник в этот план бытия во всей своей мощи. А надежда, как известно – она живет, даже когда не должна бы, когда нет сил и неоткуда их брать.
Несмотря на то, что всех, кто сражался за стенами города, испепелило огненной волной, а сам город при этом не задело лишь потому, что он стоял, укрытый силами магов – пострадавших и среди жителей, которых удалось спасти и спрятать за стенами Эллераля, было тоже немало. Целители и маги в первые дни буквально сбивались с ног – и северная чародейка Айенга Волчица не была исключением. Вымотавшись до полного изнеможения, она пряталась от всех, даже от желающих помочь и поддержать. Силасу доставалось почему-то едва ли не пуще прочих. Хотя он из всех и был самым искренним и переживал за чародейку глубже остальных.
Отчасти потому, что Айенге предстояло стать матерью драконьего всадника, а отчасти… отчасти Силасу было просто больно видеть ее в таком состоянии. Но сделать, увы, он ничего не мог. Айенга просто не принимала никакого сочувствия, сбрасывая его с себя, как накинутое на плечи покрывало. Йэстена-Фокса, ее ученика, это тоже тревожило немало. Наставница была важна для него не меньше собственного дракона, пожалуй.
«Надо что-то с этим делать, так не может продолжаться», – уверенно сказал себе тогда молодой всадник. Фокс прекрасно слышал, в каких выражениях отогнала от себя Айенга в прошлый раз очередного пытавшегося ее утешить, но все равно направлялся сейчас к ней, презрев высказанное предостережение Силаса. Наставницу свою он знал намного лучше, чем его второй учитель, и гораздо лучше понимал, почему и самого Силаса она тоже едва не обрычала по-волчьи совсем недавно.
Айенга нашлась под крышей одной из многочисленных беседок самой крупной аллеи города. Фокс приветственно кивнул ей и присел рядом на скамейку. Вздохнул, сцепил пальцы в замок, и, подавшись вперед, уперся в них острым подбородком. Взгляд его рассеянно скользил по траве и песчаной дорожке. Среди зеленых стеблей иногда мелькало гибкое тельце ящерицы. Юноша, казалось, полностью погрузился в созерцание мелкого зверька, все так же не нарушая молчания. Впрочем, всякому, кто задумал бы сказать – «неловкого молчания», следовало бы убраться подобру-поздорову со своими измышлениями. Эти двое молчали вместе, об одном и том же, и поэтому молчание было каким угодно, но только не неловким. Горьким оно было – да, неподъемным сперва, это бесспорно. Но что Айенге не нужны слова, и что она сочтет их пустым обесцениванием всего, что для нее важно – это Фокс знал лучше прочих. Оттого и молчал. Без слов будто подставил плечо изможденному путнику – ослепшей от слез душе, уже не различающей друзей и насмешников, и разделил на двоих тяжкий груз невеселых мыслей.
– Тебе надо было бы стать целителем, а не воином, – тихо сказала, наконец, Айенга после довольно долгого сидения бок о бок.
– Для этого я родился не в те времена, – чуть улыбнулся Фокс. – Миру еще не скоро понадобятся только блаженные ученые и созерцатели… увы. Не в те времена и в не самом подходящем месте, но я не скажу, что жалею об этом. В противном случае я не узнал бы вас всех, а это очень и очень много.
Он еще немного помолчал и осторожно сказал:
– Не злись на Силаса. Он хочет добра, хочет помочь – ну, так, как он понимает. Вы мыслите и чувствуете слишком по-разному, а он этого не видит почему-то.
– Я не злюсь… наверное. Но он и правда совершенно слеп. Никогда не думала, что, имея такой огромный жизненный путь за спиной, можно быть настолько незрячим, – грустно усмехнулась она.
– Я сделаю все, что будет нужно – даже если тебе захочется, чтобы я запер собственного учителя в главной эллеральской башне, чтоб тот не досаждал тебе своей тысячелетней мудростью, – уверил Фокс, и Айенга ответила слабой тенью улыбки. Но это был первый за много дней раз, когда на ее нежном лице появилось выражение, отличное от полного безразличия, тоски или ярости.
– Ну его… в предвечные снега. Как Саира? – Айенга спросила о драконице, переживая о ней не меньше, наверное, чем ее ученик о ней самой. Может, дракон Фокса знает, как расшевелить погрузившуюся в глубокую тоску янтарную драконицу?
– Наверное, все так же, Скай опасается навязываться с общением, а сама она, ясное дело, не слишком разговорчива сейчас. Но Силас говорил, что здоровье ее неплохо, что уже добрая новость. То, что она много спит – это, как пояснил Скай, не страшно, и даже хорошо. Таким образом, драконы спасают разум от сгорания при очень тяжелых переживаниях.
– Драконы все же намного мудрее прочих живущих, – вздохнула Айенга. – Ладно, Фокс, я постараюсь в следующий раз ни на кого не клацать зубами, я понимаю, что они все пытаются разделить то, что каждый может нести только сам. Это глупо – злиться на товарищей только за то, что мою чашу за меня никто не может испить. А большинство просто не понимает, что в той чаще плещется. Может, вот только Саира. В конце концов, мы обе потеряли тех, кого так любили. Ингольв – это самое большое, что случилось со мной с того времени, что я решила жить среди людей.
– Знаешь, об одном я жалею в своей жизни – что мой отец ни капли не похож на него, – неожиданно сказал Фокс. – Да и никто из тех, кто растил меня, пожалуй, тоже.
Наставница вздохнула, ничего не ответив. Юноша был готов к тому, что Айенга снова расплачется или вспылит, но она лишь легонько кивнула, медленно опустив руку на узел своего пояса.
Фокс обнял наставницу за плечи, наконец поняв, что ее раздражение улеглось, и она больше не склонна расценивать любое предложение помощи как указание на собственную слабость.
– А-а-а, вот вы где! Вас обоих просил позвать всадник, – пошуршав кустами и выйдя, наконец, к беседке, некий подросток, явно посланный Силасом, неловко мялся теперь с ноги на ногу. – Хотя точнее, наверное, все же драконы, а не всадник… в общем, я передал, что вас искали!
Мальчишка развернулся и умчался прочь.
Да, как оказалось – все же в большей мере Айенгу и Фокса хотели видеть драконы. Яйцу Саиры до появления на свет предстоял срок не менее, чем человеческому дитя, но некоторые вещи, касающиеся всадников от рождения и драконов, предназначенных носить всадника от самого появления на свет, требовали внимательного контроля за состоянием будущих матерей и самих еще пока нерожденных детей. Такая ситуация была внове для всех, кто так или иначе имел отношение к ней. Магические связи уже слишком тесно сплетали будущих детей Айенги и Саиры, и поневоле теперь и драконице, и чародейке нужно было считаться с этим, и, как следствие, проводить много времени подле друг друга. Наверное, это было и к лучшему – так они хотя бы будут отвлекать друг друга от всего того невеселого, вползающего в душу.
С этого дня жизнь главных участников недавних бурных событий пошла более спокойно… насколько это было возможно в мире, буквально перевернутом с ног на уши.
Силасу на его долю, конечно же, доставалось немало трудностей, но он старался, как мог, не перекладывать свою ответственность на других – смалодушничав по юности всего, казалось, один раз, он теперь расхлебывал бесконечные отголоски той ошибки. Ему не хотелось, смертельно не хотелось, чтобы отношения еще с кем-то стали такой же очередной ошибкой. К тому же – хоть северянин Ингольв, сложивший голову в той чудовищной схватке и был ему, в общем-то, никем, и в запале он сам готов был казнить его за непростительную беспечность – Силас чувствовал все растущую вину перед Айенгой и собственным драконом. И да, потеря сразу троих всадников в годину Катаклизма больно ударила и по нему, старейшему всаднику мира, как ни старался он это скрыть ото всех.
– Значит, я сделаю все, что смогу, для будущего всадника, – пообещал он сам себе. – По крайней мере, одного всадника, и неплохого, я уже воспитал… справлюсь и снова. Не думаю, что Йэстена растить было проще, чем это будет с ребенком Айенги.
В общем-то, ему ничего не оставалось больше.
Он предпочел заняться судьбой мальчика, ставшего невольным заложником сложившейся ситуации – в первую очередь потому, что тогда этим занялся бы кто-то другой, а Силаса это не устраивало.
Ну и к тому же – не погрузись он сейчас всецело в семейные дела Волчицы и ее сына, новорожденного всадника новорожденной же Льюлы, дочери его собственного дракона – ему пришлось бы не менее глубоко погрузиться в политику.
Уж чего-чего, а политики он жаждал меньше всего.
Не смотря на холодность Айенги, которую безуспешно пытался преодолеть Силас, родившемуся мальчику он стал даже больше, чем наставником. Он воспитывал его, как воспитывал Фокса, и как воспитывал бы своего собственного сына, которого у Силаса никогда не было.
Ребенка назвали – по настоянию Совета и эллеральских чародеев – Та-Амиром, «несущим мир» в переводе. Мать мальчика только неприятно усмехнулась, когда ее принялись убеждать, что это самое лучшее имя для ее сына. Силас в очередной раз опечалился – с Советом у него никогда не было взаимопонимания, разве что Линдор еще склонен был прислушиваться к нему, но Линдор был один такой в Совете. Собственно, отчасти поэтому Силас и промолчал тогда… к тому же он знал, что Айенга уже нарекла сына по-своему, на северный манер. Северное имя – Имбар – означало «дар судьбы» и, по мнению и самого Силаса, и Саиры, было куда как лучше (а главное, точнее) предложенного эллеральцами. Всадник не обольщался – он знал, что мир настанет еще ох как не скоро…
Но, в безумной надежде, по примеру прочих эльфов, звал мальчика Амиром.
Тот рос ребенком очень любознательным, но, по мнению окружающих (не родни – себя аргшетрон Силас считал мальчику родичем пусть не по крови, но по выпавшей судьбе), почти неуправляемым. Удирал с занятий, прячась на дереве – без счета. Сидеть там он мог целыми днями, не страшась голода или иных неудобств – его дракон, малышка Льюла, дочь Саиры, всегда была готова помочь юному другу. Воровал яблоки из сада и медовые лепешки с кухни, убегал куда-то – и до заката не дозовешься. Мать ему позволяла почти все, запрещая только откровенно опасные выходки. Саира тоже возмутительнейшим образом покрывала юных хулиганов.
– Силас, они дети, не заставляй их вести себя, как маленьких взрослых! – убеждала янтарная драконица своего друга. – Всему свое время!
– Йэстен и Скай и то были не такими неописуемыми неслухами! – едва не взвыл от ощущения полного отсутствия влияния на детей Аклариец. – Они меня вообще ни во что не ставят! Что сын Айенги, что твоя дочь!
– Ой ли – не такими? – рассмеялась Саира. – На мой вкус, ровно все то же самое!
Эльф глубоко, едва ли не с присвистом, вздохнул.
– И вообще, Силас, не драматизируй – продолжила драконица. – Они тебя и ценят, и любят – только немного побаиваются. Ты слишком строгий.
– Я?!
– Ты, ты. Имей в виду, это мне Льюла сказала, – драконица откровенно веселилась. – Так что, если хочешь, чтобы они не так часто удирали с уроков, имеет смысл принять участие самому в их играх и вылазках к ручьям, да и в лес тоже. Скоро ребята вырастут настолько, что будут сбегать за город так же часто, как сейчас – в сад.
Подумав, Силас решил, что все же Саира права.
– Хорошо. Еще и Фокса тогда попрошу потом помочь учить этих сорванцов, он в любом случае намного лучше меня помнит, как был таким же самым. Ну и самому Фоксу это будет полезно, да. Честное слово, иногда я чувствую себя многодетным родителем!
Впрочем, по неизвестной причине, Силас тянул еще сколько-то, прежде чем решил опробовать предложенный Саирой вариант. С полгода, не меньше.
Впрочем, старшего всадника тоже можно было понять – как ни отмахивался он от политиканских штук, а все равно ему так или иначе приходилось в них участвовать – где уж тут думать об идиллической почти семейной жизни!
И континент… новый континент! Если бы только он не был связан кучей обязательств и требующих его постоянного присутствия дел! «Слетать бы да узнать, что там за новая земля взамен половины Эльфиза нам подарена… но куда лететь, когда ежедневно ты нужен всем и вся? Ох. Главное – не проболтаться о своей задумке Фоксу – а то ведь удерет, ученичок… Неведомые дали, опасности, приключения! Тьфу… Толку-то, что Фокс уже взрослый, такой же мальчишка, как и будущий всадник Льюлы. Будущий – потому что еще не выросли эти двое для полетов, а так… наверное, уже настоящий».
«Фоксу сейчас хоть карту сокровищ древних положи под нос – не шевельнется. Он от дочки советника Кэльтона ни на шаг не отходит – почему ты думаешь, его в сам Эллераль пряником не заманить?» – Саира, как всегда, вмешалась в мысли всадника неожиданно.
Тот только вздохнул.
– Я думал, у парня просто побольше ума, чтобы держаться подальше от Совета и их дел…
– Не обольщайся, – рассмеялась Саира. – Его здравый смысл все равно гораздо меньше, чем влюбленность в Милу.
– В любом случае, он не рванет исследовать новый континент, а этого мне и надо… А как мальчик подрастет, пусть помогает в его обучении. Когда кого-то учишь чему-то, взрослеешь и становишься серьезнее и сам – а Фоксу оно необходимо.
«А потом я все равно проверю, что там, на новых землях – даже если наши политики решат, что им нет дела до соседней земли, до которой плыть не больше полутора суток… но, надеюсь, они так не решат. Всему свое время, в общем… пока оно вроде бы у нас есть»
Амиру, меж тем, к тому времени исполнилось семь.
Уже год, наверное, он учился с остальными ребятами города, но так ни с кем из них и не завел дружбы. Детей одного возраста с Амиром в городе почти не оказалось – все прочие мальчики были ощутимо старше, и в свои игры потому его не брали, а с кучкой малышни ему было самому неинтересно. То же было и с занятиями – да, он нагнал по знаниям довольно быстро других ребят, но ему тяжело было сидеть по полтора часа кряду, усердно занимаясь. Эльфийским подросткам это не составляло труда, но он-то эльфом не был! Он даже внешне отличался от них – неуловимо, но столь же однозначно, как два деревца разной породы отличаются друг от друга, даже если они одинаково надевают листву по весне и сбрасывают по осени. К тому же подростки откровенно завидовали мальчику – из-за дракона. Нет, конечно, они ничего ему и не собирались плохого делать, напротив, всегда были безукоризненно вежливы, но от этой их истинно эльфийской вежливости тянуло ознобом ранних заморозков. Навязываться в общество Амиру тоже не было никакой охоты. Друг поэтому у него был только один – его дракон.
В очередной раз, раздосадованный замечанием няньки, что должна была проводить его на занятия, («Юноша, сколько тебе говорить – неприлично таскать яблочные огрызки в карманах, как какой-то дикарь или побирушка!») он улизнул из-под ее присмотра и на сами занятия тоже не пошел. Он ничего не имел против учителя, что рассказывал им про историю этой части мира, но чувствовать всеобщее снисхождение, сочетающее при этом с повышенной требовательностью и повышенным же вниманием, мальчику надоело.
– Может, попросить маму – пусть она сама меня всему учит? – задумчиво спросил мальчик у драконицы Льюлы, топавшей рядом. Амир попинывал круглый камешек, бредя по песчаной дорожке одной из аллей. – А то она целыми днями просиживает над книгами, ей, наверное, это тоже надоедает…
– Может, лучше таани3 Силаса? – предположила янтарная малышка. – Твоя мама что-то важное ищет, наверное! И потом, она и так сколько всего интересного нам рассказывает – про страны, про людей, зверей и далекие края, о которых все вокруг даже понятия не имеют!
– Он стро-о-огий… как все эльфы! Хотя всяко лучше учителя в Общем Зале Знаний!
– Мне мама сказала, что это он притворяется, – кокетливо моргнула Льюла.
– Тогда пойдем и спросим?
– А пойдем!
Но намного раньше, чем они отыскали Акларийца, дорогу им перегородил незнакомый эльфийский юноша – такой же черноволосый, как «таани Силас», только смуглее, тоньше и явно намного моложе.
– А, вот и вы! – радостно объявил он. – Ты же Амир, да? А это – Льюла, дочь Саиры? Верно?
Амир настороженно зыркнул на незнакомца. Льюла, хотя и была уже повыше своего друга, по давней привычке отступила за спину мальчика. Тот быстро совладал с собой, кивнул, церемонно сложил руки в приветственном жесте – как учили – и все так же настороженно сказал, старательно стараясь говорить, как взрослый:
– Светлого дня, господин… м-м-м… не могу быть знакомым с… с эльфийским господином.
– Какой же я тебе господин, парень! – рассмеялся незнакомец, и зачастил:
– Меня Силас послал за вами, но на занятиях тебя не оказалось… а, да, и правда же надо представиться – я Йэстен, из Торроса, но меня чаще зовут Фоксом. Драконий всадник, как ты, и как сам Силас. Наставник сказал, что, наверное, сегодня вам двоим лучше поучиться чему-нибудь более важному, чем бесконечные описания политических склок предыдущей Эпохи!
– Ура! – просветлел лицом Амир.
– А мы как раз подумали так же! – встряла юная драконица. – Скажи, а какой у тебя дракон, Йэстен из Торроса, прозванный Фоксом?
– А вот идем со мной – и я вас познакомлю!
Амир полагал, что вполне себе может представить всякого дракона – в конце концов, рассказы Саиры он всегда слушал с интересом, любил рассматривать картинки в книгах и на память точно не жаловался! Про Льюлу и говорить нечего.
Но серебряный Къет-Скай, который поджидал всадника и его новых юных товарищей, поразил детей до глубины души – величественной статью, чистым блеском чешуи, размахом крыльев – о, какие у него оказались крылья! Резкие, стремительные линии, шелковисто—темная изнутри и сверкающе—белая снаружи кожа крыла, тонкие и острые когти на сгибах – Льюла и представить не могла, что у кого-то из ее сородичей могут быть такие крылья, словно созданные для того, чтобы бесстрашно рассекать ледяные ветра у далеких северных гор.
– Светлого дня, маленькие друзья, – голос у серебряного великана (на самом деле, он был ненамного крупнее Саиры, но все равно показался детям огромным) оказался звучным, глубоким, рокочущим.
Амир по-простецки приоткрыл рот, уставившись на второго в своей жизни взрослого дракона.
Синие переливчатые глаза Ская вспыхнули серебристыми искорками – он едва сдерживал смех.
– Ребята, вам вроде бы недавно семь лет исполнилось? – тоже посмеиваясь, спросил Фокс.
Дети дружно кивнули.
– Скай, а помнишь, сколько нам было, когда мы удрали от Силаса и Саиры – и попробовали подняться в воздух вдвоем?
– Как же не помнить – полдюжины лет, не больше, не меньше!
– Он, наверное, очень ругался, – тихо пискнула Льюла.
– Не без того, конечно, – ухмыльнулся Фокс. – Но, поскольку меня он и позвал, чтобы я вас учил тоже, я предлагаю вам попробовать под нашим со Скаем присмотром – ведь все равно уже наверняка вы думали, как бы попробовать провернуть то же самое, что мы только что рассказали!
– Ну… да, – смутившись, кивнул мальчик, чувствуя, как начинают гореть уши.
– Так вот и нечего… повторять глупые выходки, – усмехнулся Скай. – Если мы будем рядом – это будет называться уже не хулиганством, а уроком, не находите?
– Ураа! – радостно откликнулись Амир и Льюла.
И в этот день Амир и Льюла впервые узнали, что такое полет вместе. Подняться выше макушек деревьев им не разрешили, но уже этого хватило на впечатления с избытком.
Льюла и раньше катала своего друга на себе, и не находила это занятие утомительным. Но летать им и правда почему-то запрещали, будто это могло быть опаснее, чем лазание по деревьям в старой части городского парка – там, где он уже больше походил на лес, ведь там дубы кряжисты и так высоки, что оставленные на земле ботинки и книжки казались игрушечными – если глянуть на них с любимой амировой развилки веток.
Да и одной Льюле пока не разрешалось взлетать слишком высоко, и она страшно огорчалась этому.
– Ну что ж, ребята. Облака пока ловить вам пока не стоит, по нашему глупому примеру – но давайте выберем самое высокое дерево в округе – и посмотрим, сколько листьев на его макушке! – подмигнул Фокс. – Но для взлета поначалу лучше всего – ровная площадка и много места. Тут недалеко есть очень хорошая поляна – широкая, и укромная. Идем?
– Идем!
Нет, решительно ни с чем другим нельзя было сравнить полет, кроме как с безграничным счастьем и свободой. Земля плавно уходила вниз, но Амир никогда не боялся высоты. Прижавшись к теплой золотистой шее Льюлы, он смотрел вверх и вперед, заворожено наблюдая, как поднимается, лихо накрениваясь, горизонт, а солнечные лучи кажутся ощутимыми, плотными, как шелковые ленты, скользящие мимо лица.
Амир не сразу понял, что это было еще большее совмещение восприятия мира вокруг для дракона и человека – когда можно потрогать воздушные потоки, когда видишь хрустальный трепет более теплого воздуха в прядях ветра, когда небо становится пронзительно—синим над головой – таким, как можно увидеть только в отражении воды самых глубоких колодцев; Когда, оставаясь человеком и при том отдельным существом – сам чувствуешь, как выгибает упругой волной воздуха мягкую кожу драконьего крыла и как смыкается перед зрачком невидимая линза третьего века.
Но – понял. Разом, как понимаешь, что такое река, когда ныряешь с головою в зеленоватую волну.
Только тогда Амир, наконец, в полной мере почувствовал, что значит – быть всадником дракона.
А это – быть частью потока воздушного океана в вышине.
Любоваться тем, как трепещут на каждом взмахе, крылья безупречной формы – легкие и могучие одновременно.
Дышать вольным ветром – в одном ритме с прекрасным, золотым созданием невероятной силы – тем, кто тебе от рождения ближе всех живых существ.
Не чувствовать жгучих прикосновений ветра к глазам и задыхаться не от набираемой скорости, а только лишь от чистого восторга, точно и его глаза прикрыли прозрачные пленочки третьего века, а ноздри стали по-драконьи узкими.
А еще – поднять голову вверх – и увидеть тени звезд в синей вышине. И различить пестрые перья на груди орла, парящего чуть ли не в лиге над землей.
И понять, что предложение сосчитать количество листьев на макушке их любимого дуба – это была не шутка. Он и правда мог бы их сосчитать.
– Ну все, ребята, на первый раз довольно, спускайтесь! – голос Ская раздался, кажется, у самого уха. А Амир и не заметил, что серебряный все это время был совсем рядом – на расстоянии вытянутого крыла большого дракона.
Разочарованно вздохнув в один голос с драконицей, Амир согласно кивнул, и Льюла начала снижаться. Уже на земле оба поняли, что такой день точно забыть нельзя – и почему старшие товарищи вспоминали свою выходку с улыбками.
– Первый полет прошел успешно! – бодро подытожил Фокс. – А теперь идем сдаваться учителю. Так и быть, все его ворчание – чур, мое!
Впрочем, на тему ворчания Йэстен излишне драматизировал ситуацию. Им даже и не влетело почти. Да, конечно, на фоксово самоуправство Силас немного повозмущался – но потом улыбнулся, махнул рукой и сказал – ладно, только будьте всегда аккуратны!
Совсем другая жизнь началась после этого для Амира и Льюлы – теперь их учили куда как более интересным вещам, и хотелось стараться, чтобы не слышать шепота таани Силаса «И все же, малы ведь еще… может, рано?» Это он думал, что его никто не услышит, и рассуждал потихоньку сам с собой. А мальчик все слышал – слух у него был тонкий и острый, что у зверя.
– Это потому, что когда-то я была волчицей, – объяснила мама Айенга, когда Амир рассказал ей про то, что никто не слышит некоторых вещей, а он – да, слышит преотлично, и спросил:
– А считается ли, что я подслушивал? – нахмурился мальчик
– Нет, Имбар, не считается, – Айенга взлохматила светлые волосы сына, все сильнее с возрастом начинающие отблескивать на свету яркой рыжиной. – Ты же не крался тайком, нарочно, не навострял изо всех сил уши, не обманывал при этом никого. Если кто-то не хочет чего-то говорить вслух для чужих ушей, пусть не говорит близ этих самых ушей.
– Но я никому и не говорил никогда, что слышу лучше прочих и в темноте вижу тоже!
– А и не говори, – подмигнула мать. – У всякого должна быть своя тайна!
«Мало ли что взбредет в их благородные головы этим остроухим», – мрачно подумала при этом про себя Айенга. Даже живя среди эльфов, она не доверяла им особо, да и не полюбила до конца этот народ в общем-то тоже. Ни народ вообще, ни кого-то из мужчин-эльфов, хотя ищущих благосклонности красивой северной чародейки было не так уж и мало. «Один мужчина в моем сердце был и остается – отец моего сына» – неизменно отвечала она. Айенга подозревала, что большинство сватавшихся к ней эллеральцев на самом деле просто желают быть причастными к пророчимым чудесам и свершениям, что сыпались на Волчицу и ее сына как из рога изобилия.
С пророчествами сама она как-то справлялась, сына же от этой шелухи старалась ограждать, а падких на яркий отблеск чужой славы (пусть и мнимой) всерьез не воспринимала, как, казалось, и сам этот отблеск – что есть он, что нет его вовсе. Чего не скажешь о Силасе, впрочем, он к подобным вещам относился серьезно, но тянуло его к Волчице совершенно очевидно не поэтому. Уж ему-то чудес и свершений точно было не нужно, хватало и своих, еще и поделиться бы мог… но и того, чего бы он хотел, у Айенги тоже не было. Она действительно поклялась сама себе не впускать никого в свою душу, сколько не прошло бы лет. К тому же, она, как могла, оберегала сына от нездорового ажиотажа вокруг его происхождения и заодно от попыток влияния со стороны власть предержащих на землях Эллераля. «Имбар – кровь от крови людей Севера, а не жителей эльфийских лесов. И он вырастет северянином, а не послушным Эллералю неженкой без собственного мнения!» – твердо решила про себя Айенга. Впрочем, она и вслух могла повторить эти слова любому.
Именно Айенга настояла, чтобы и Амир, и Льюла отныне учились только дома. И это по ее просьбе и прибыл Йэстен. Силас такую идею, тем не менее, сразу одобрил, хотя Айенга готовилась к долгому спору. У Акларийца тоже не ладились отношения с правящей верхушкой Эллераля, и это роднило их с Айенгой. Да и в вопросах воспитания сына он ее поддерживал, как ни странно, почти всегда.
Спустя первые беспокойные семь лет после катаклизма жизнь семьи Амира и самого юного всадника, наконец, выровнялась, год незаметно сменялся годом, и все пошло своим чередом, будто ничего больше страшного не соберется произойти, а все потрясения и катаклизмы остались в прошлом.
Особенно мальчику понравилось учиться отдельно от других. Да, Силас нередко бывал строг и придирчив, а мать порой ворчала на неосторожные или откровенно хулиганские выходки (взрослея, Амир периодически выкидывал все более замысловатые штуки), да и с Йэстеном было все далеко не так гладко, как хотелось бы – мальчишки и есть мальчишки, даже если один и считается уже взрослым – но сбегать с назначенных занятий Амир перестал. Так прошло еще с полдюжины лет, за которые он выучился всему, что положено знать всаднику. Самым прекрасным в жизни Амир, да и Льюла считали теперь совместные полеты. Именно летать вместе юных всадника и дракона учил неизменно только Фокс, а всяким наукам и тонкостям магической стороны связи дракона и человека – Силас. Амир искренне ценил и любил обоих наставников, хотя Фокс временами казался взрослеющему Амиру странным.
Фокс и Амир общались примерно как сводные братья – то мир и дружба, то все растущее недовольство друг другом, бесконечные перепалки и обиды. Эти две крайности сменяли друг друга по пять раз на дню. Но, сказать по чести, Амир даже в минуты крайней обиды на не всегда уместные фоксовы шуточки все равно выбрал бы его компанию, а не общество надменных эллеральских подростков. По крайней мере, если раздосадованный очередным спором Амир посылал Фокса «в предвечные снега» или еще куда подальше, то получал в ответ легкого тумака, на которого можно было и дать сдачи, и там и незаметно помириться в учиненной свалке – по большей части всегда шутливой. Со временем эти дурашливые тычки стали заменяться тренировками рукопашной схватки – и за это Амир был готов простить какие угодно шутки и подколы.
А если случалось Амиру стакнуться с кем-то из эльфийских подростков, то встречал он обычно от них волну леденящего презрения и какое-нибудь обидное прозвище, за которое юный северянин чувствовал недостойное желание разорвать насмешнику глотку. Вот эта-то порой прорезывающаяся вспыльчивость и совершенно звериный гнев, приходящий следом, стали со временем тяготить мальчика все больше.
Самое страшное случилось в амировы тринадцать лет («тринадцать зим», как говорил сам паренек, на северный манер). Тогда этот темный тяжелый гнев и жажда покарать немедленно послужившего причиной этого гнева обрели плоть и имя – оборотень. По счастью, Амир тогда был один в своем излюбленном укрытии в самом глухом закоулке города. Туда он удалялся и раньше, чтобы переждать дурное настроение, так случилось и в этот раз.