О том, где традиционно проживают самаркандские иранцы, т. е. мои соплеменники, написано достаточно много. Их среда обитания после развала СССР расширилась: Россия, Иран, Турция, Германия, США, Канада и т. д. Я же, исходя из личного опыта, хочу рассказать о том, как они жили в Самарканде. Краткие рассказы, байки-были, и анекдоты из жизни —, надеюсь, такие форматы вас побудят продолжать путешествие со мной до колодца мудрости. Вы всего лишь закроете эту книгу. Дальше – ваш собственный путь. Буду рад, если у вас будет потребность вернуться. И продолжить со мной – это только первая книга.
Средняя Азия в представлении европейцев – глинобитные дувалы (заборы) и дома, аксакалы в чалме и халате на ишаках, журчание арыков, горячие лепешки и терпкий зеленый чай в гостеприимных чайхана… Ни современные небоскребы из стекла и бетона, ни скоростные автомагистрали с непрерывным потоком всех мыслимых марок машин и пр. не дают померкнуть этому экзотичному образу. Я же сейчас хочу рассказать об одной грани этого образа – глинобитных дувалах и домах, вернее, технологии их строительства.
С чего это меня потянуло в эту сферу? Во-первых, на днях в интернете встретил фото-рассказ о древнейшей глинобитной мечети в Иране, которой больше тысячи лет (Мечеть Джаме, село Фахрадж). Там же, в Иране, отлично сохранившаяся древняя глинобитная крепость. Во-вторых, автор этих строк в юности имел непосредственное отношение к глинобитному строительству: не только родился и вырос в таком доме, но и строил такие дома.
Древняя глинобитная мечеть в Иране
Строительство глинобитных домов в Узбекистане
Стройматериал – глина – прямо под ногами
Я родился и вырос под Самаркандом в кишлаке, где большинство домов – глинобитные. В них в любую жару прохладно, а зимой – тепло. Материал практически бесплатный – лежит под ногами. Обычно землю для глины берут прямо там, где возводят стены. Земля в тех местах без песка, при умелой работе стены получаются прочные, на века.
Глину тщательно замешивают кетменем (мотыга), топчут ногами и доводят до такой консистенции, когда она режется как плотный сыр. Подмастерье подает, перекидывает, куски «сыра» в одну лопату (лопата плоская, чуть больше обычной лопаты и очень острая) мастеру, который ловит их руками и выкладывает из них стену. Мастер не просто укладывает куски плотной глины, а со всей силы бьет, чтобы образовался монолит. Есть устойчивое выражение: «бить пахсу»10.
Уложив определенное количество, мастер лопатой срезает лишнее и придает стене форму. У каждого мастера своя личная лопата, которую он никому не доверит. Если предусмотрены какие-то украшения в виде выступов/углублений, то он и про них не забывает.
Стену возводят поэтапно, «лентами» высотой не больше метра, толщиной 40–50 см (для жилья). Обычно за сутки «лента» успевает подсохнуть и можно укладывать следующий ряд. Как правило, редко выше третьего ряда (редко – выше, мы здесь о строительстве жилья, а не оборонительных укреплений). Если надо выше, то здесь может вступить в свои права кирпич-сырец (о нем расскажу отдельно). Хотя бывает, что ряды пахсы чередуют кладкой определенного количества рядов кирпича-сырца.
Если глина приготовлена правильно, влажность невысокая, то в последующем на стене образуются лишь мелкие трещины, которые при необходимости можно заштукатурить саманной глиной и даже побелить. Такой дувал и дом с такими стенами может простоять очень долго, ему не страшны и землетрясения, которые часты в тех краях. В таком доме дышится легко, в знойное лето в нем прохладно, а зимой тепло. Недаром эту технологию взяли себе на вооружение современные любители экологичного жилья.
Вообще-то, здесь правильнее будет не «изготовить», а «формовать кирпич» – мы, строители, так и говорили. В Самарканде говорят еще интереснее: «лить кирпич» – от узб. «ғишт қуймоқ, ғишт қуйиш» («отливать кирпич»).
Почему «мы так и говорили»? Дело в том, что я не вычитал где-то об этой технологии, не переписал чужой текст, а изучил эту науку «своим горбом», лет с десяти. Хотя какие там кавычки…
Под Самаркандом, где я родился и вырос, всегда были в дефиците не только дерево для постройки дома, – даже солома. Не говоря о жжёном кирпиче, камне и бетоне. А глина – под ногами. Поэтому традиционно кирпич-сырец изготавливали, вернее, формовали только из глины, не добавляя ничего больше – кроме воды. Но глину эту надо было еще уметь готовить: чтобы готовый кирпич был не менее прочный, чем саманный, или даже жжёный.
Глину готовили прямо там же, где и строили:
– кетменем (большая мотыга) послойно снимали грунт на месте будущей стройки;
– месили, постепенно добавляя воду;
– оставляли на несколько часов «настаиваться».
Глина впитывала влагу, становясь податливой как очень густая сметана. Теперь ее нужно было кетменем же месить так, чтобы постепенно ушла лишняя влага, собирая в горку. Глина становилась еще гуще – теперь ее можно было резать пластами. Но не настолько плотной, как при изготовлении глины для пахсы. Потому что здесь, в отличие от пахсы, дальше глину доводили и «лили в форму» руками, а не острой как бритва плоской лопатой.
Двумя ладонями «лопатой» с растопыренными большими и указательными пальцами (большие и указательные пальцы – острие этой «лопаты») разрезают глину и срезанный пласт глины силой вбивают в постепенно образующийся «купол». Здесь глина становится однообразной податливой массой, как разогретый пальцами пластилин – почти похожее сравнение.
Теперь надо укрыть глину чем угодно, чтобы оставшаяся влажность держалась на заданном (чутьем!) уровне как можно дольше – в тех краях летом солнце жарит нещадно. Хотя обычно с глиной начинают работать еще до восхода и продолжают после спада пика жары.
Пока работают с глиной, деревянные формы отмокают где-то рядом в хаузе11 или арыке.
Рядом с «куполом» глины – куча мельчайшего речного песка, в котором надо обвалять (изнутри) форму. Песок хорошо «прилипает» к мокрым стенкам деревянной формы. Из обработанной таким образом формы кирпич-сырец легче выпадает.
У меня на Родине размеры кирпича-сырца совпадают с размерами стандартного жженого кирпича. Потому что иногда приходится их сочетать при кладке: фундамент, угловые связки, карнизы, подоконники и т. д. Хотя дом часто строили полностью из кирпича-сырца – так дешевле.
Такой размер оптимален и потому, что двумя руками удобнее срезать именно такой объем глины, которым одним ударом заполняется ячейка формы в один кирпич. Лишнюю глину одним движением срезают ладонями и форма плотно заполнена глиной. Потом кирпичных дел мастер рывком поднимает заполненную форму на 2, 3, иногда 4 кирпича (зависит от физической силы формовщика), и относит до заранее подготовленной ровной площадки неподалеку.
Еще один плюс такого размера: такой кирпич жонглер-подмастерье играючи, без вращения в воздухе, «подает» на пяти-шестиметровую высоту прямо в руку мастеру, который, не напрягаясь, так же играючи укладывает его ряд за рядом на поднимающуюся все выше стену. Создается такое ощущение, что кирпич просто переходит из рук в руки, «ложится» в руку мастера. Это надо видеть!
Еще лучше, когда мастер – красавец-старец в белой чалме с белой же бородой, но черными бровями и угольно черными же глазами – успевает изумительным голосом петь древнеиранские поэмы. Это надо слышать! И у нас, подмастерьев, словно вырастают крылья: нипочем изнурительная жара, глина-раствор месится легко, кирпичи – что пух! У меня была такая счастливая возможность – портрет я списал с Усто12 Саид Ризака, отца моего школьного учителя Азиз ака Багирова. Он тоже был талантливейший человек: немецкий язык, который преподавал, знал в совершенстве, даже писал на нем стихи. Я учился у него мыслить на этом языке – он часто задавал нам писать сочинения на свободные темы, потом их устно пересказывать. Он меня и привел к своему отцу в ученики.
В летнюю жару невозможно было работать днем, поэтому мы работали утром и вечером, иногда прихватывая лунные ночи.
Мой мастер, «красавец-старец в белой чалме с белой же бородой», любил говорить иносказаниями. Как-то он замечает сверху, со стены, своему помощнику:
– Акбар, на сегодня хватит! А то у Фархада луна светится.
В горячке Акбар не понял Мастера:
– Какая луна?
В это время я в своей яме доскрёбывал последнее ведро глины. На дне ямы, на зеркале воды, отражалась луна. Я тоже не сразу заметил: только не отражение, а крота, который с деловым видом пристроился на краю лужи. То ли хотел пить, то ли любовался Луной… Потом сообразил: кроты же не видят!
Иносказание моего Мастера с «луна светится» я привычно использую до сих пор. Правда, от моего бугристо-мускулистого тела тех лет остались одни воспоминания.
На площадке, где на солнышке сушатся кирпичи, нужно мастерски, точным движением, форму «уронить» верх дном: да так, чтобы форма легла впритык к предыдущему ряду готового сырца. Верхом мастерства считается, когда кирпичи-заготовки лежат безупречной македонской фалангой.
Уже к вечеру кирпичи можно выкладывать сеткой13 и досушить со всех сторон.
Если глина замешана правильно и монолитом «влита» в форму, просушенный кирпич такой же прочный, как жженый: дом простоит сотни лет, в нем зимой тепло, а в летний зной – прохладно.
Фасад, мастерски выложенный из безупречно «сформованных» кирпичей, смотрится так же красиво, как из жженого кирпича – только серого цвета. Его можно и не отделывать ничем: мастер может вести кладку «набело», сразу выкладывая определенные, как сейчас говорят, дизайнерские элементы. Саманный кирпич-сырец смотрится не так эстетично: стены обязательно нужно оштукатурить, и даже побелить.
Поскольку, большая часть моей жизни проходит в России, достаточно долго жил в русской глубинке в деревне, держал личное хозяйство (огород, скотина, строил баню, ремонтировал дом и прочее), не могу не проводить параллели. Никого не удивлю, если буду рассказывать как избу срубить, баню и т. д. Здесь интереснее будет вспомнить жизненный опыт деда моей супруги, Андрея Григорьевича Ольшанского – сибиряка, участника Великой Отечественной войны, очень интересного собеседника. Во время наших долгих разговоров в его маленькой кухоньке в Троицке (г. Москва) он рассказывал много чего поучительного из своей долгой жизни.
Прослышав о новых плодородных землях, дед Андрея Григорьевича в конце XIX века аж из Белгородской области всей семьей двинул в Западную Сибирь. Получив земельный надел, ему в первую очередь нужно было на голом месте, не имея никаких стройматериалов, устроить жилье для семьи. Строить быстро, но основательно: в нем надо как минимум пережить суровую сибирскую зиму.
Сначала на берегу реки Карасук14 выстроили избу-землянку, в которой жила вся семья. Землянка имела толстые стены, выложенные из земляных пластов с дёрном. Земляные пласты получали при распахивании (нарезании) целинной земли. Изба-землянка хорошо держала тепло, но в ней было сыро.
Постройки для скота и сеновала были также простыми. Ставили столбы по размеру помещения, устраивали каркас потолка и крыши. Крышу накрывали соломой или сеном. Стенки заделывали плетнями. Плетни делались из кольев и лозы, затем плетни штукатурили раствором, состоящим из глины, песка, соломы и коровяка. С внешней стороны сплетни утеплялись снопами из камыша. В Сибири зима очень холодная, поэтому постройки, как правило, утеплялись с внешней и внутренней стороны.
К слову о тепле в крестьянских домах. Оказывается, не только в Средней Азии, но ив Сибири как топливо использовали кизяк. У меня на Родине (Узбекистан) из навоза, смешанного с соломой и сухим сеном, лепили круглые «лепешки» и сушили, «украсив» ими глиняные дувалы (стены). В Сибири, оказывается, слежавшийся в хлеву за зиму под копытами скотины навоз выносили на улицу, размешивали водой до однородной массы и формовали кирпичи-брикеты, которые тоже сушили на солнце. Потом в долгие зимы, вперемешку с березовыми и осиновыми дровами, камышом и соломой, топили русские печи. Дрова прогорают достаточно быстро, а кизяк, «крестьянский уголь», горит медленнее и дольше держит тепло.
Амбары делались из дерева-кругляка. Овощи: картошка, морковь, свекла, соления и бахчевые, хранились в погребах. Погреба делали глубокими, а крыши толстыми. Только так можно было защищать овощные запасы от сильных морозов.
Дом из двух больших комнат у семьи появился только через несколько лет. Одна комната деревянная, а другая – саманная. Саманные блоки из глиняного раствора (глина, песок, солома) делали сами. Их делали с помощью рам-станков и высушивали на воздухе.
Таким образом, все постройки выполнялись из подручных материалов и своими силами.
В кишлаках Ходжа-Сахат, Панджаб и Дамарык в пригороде Самарканда, в которых компактно жили иранцы, традиционно в каждом доме пекли свой хлеб, сами своими руками лепили и тандыры. Вот об этом и хочу рассказать.
Наша семья, конечно, тоже не исключение. Как я уже упоминал, во времена моего детства (вышеупомянутые кишлаки – вторая половина прошлого века) «магазинский» хлеб (тогда в продаже были и «магазинские» лепешки по 13 копеек) покупали только в крайнем случае. Считалось, что хлеб, который пекут на заводе, не «живой», и есть его не полезно для здоровья. Правда, в нонвойхона (пекарня с тандыром) у нас пекли вкуснейшие лепешки «чап-чапа», по которым я сейчас очень скучаю. Они были нежно-румяные, почти ничем их не украшали. Только они очень быстро съедались, прямо у пекарни, прямо горячими. Вроде хотел разок откусить – лепешки нет, до «отломить» не доходило. Мамины лепешки были увесистые и сытные. Конечно, горяченькие тоже так аппетитно пахли! Только мама не разрешала: пусть отдохнут! Я очень любил корочку вокруг лепешки…
Для нас, детишек, было целым событием, когда мама затевала печь хлеб. Она вставала еще до солнца и замешивала тесто в большом эмалированном тазу. Мы, конечно, рядом – мама разрешала нам тоже участвовать. Когда я стал старше, даже просила месить тесто – тут нужны были силы. Замесив тесто, укрывала его теплым одеялом, чтобы быстрее поднималось. Дрожжи применяли только живые (их приготовление тоже отдельный рассказ) – тогда сухих и не было.
Через какое-то время (мама все готовила «на глаз», по ощущениям) тесто делила на зувала (круглые заготовки на одну лепешку, похожие на русский каравай), послойно заворачивала в дастархан, который только для этого и использовался, и опять оставляла тесто доходить.
Тем временем занималась тандыром. У нас всегда был запас хвороста или куски сухой виноградной лозы после осенней обрезки. Их заготовка входила в обязанности детей – меня, брата и сестер. Вокруг были колхозные виноградники, которые все равно надо было очищать от обрезков.
Как понять, что тандыр готов к запеканию? Очень просто: внутренняя поверхность тандыра, сначала черная от сажи, пока горели дрова, прямо на глазах светлела – можно выпекать лепешки («нон»).
Мы, дети, тоже тут как тут. Нас обязательно ждала вкусная награда: кульча (маленькая сладкая лепешка – ее обмазывали медом или сахарным сиропом), белая сахарная свекла, запеченная в золе. Иногда на остатках углей, лучше в горячей золе, мама запекала печень или даже какой-нибудь пирог со сборной начинкой. Будучи взрослым, я пробовал много блюд, приготовленные в тандыре, но детские воспоминания – самые яркие.
Еще большим событием был процесс ремонта (замены) тандыра. Мы с отцом, пока он был зрячим, отправлялись в Сара-Тепа (сейчас там жилой микрорайон) за желтой глиной (практически гончарная глина, в которой почти отсутствует песок). Обычно на тандыр хватало одного мешка, да я еще изображал помощника и нес на спине свой мешочек.
У нас во дворе, на солнечном месте, отец выкапывал яму по форме будущего тандыра – яма как пиала расширялась кверху15. Потом мы начинали готовить глину. Постоянно замешивая, в нее добавляли овечью (редко, за неимением, козью). Глину готовили основательно, строго соблюдая влажность, доводя до вязкого полутвердого состояния (почти как пластилин). Если влажности будет больше, чем надо, получим тандыр в трещинах.
Глине тоже, как и тесту, надо было дозреть: ее укрывали от солнечных лучей и оставляли на какое-то время.
Приходило время лепить тандыр. Из готовой глины делали продолговатые «лепешки»-заготовки толщиной сантиметров пять (так мне запомнилось). Заготовки лепили к стенке вырытой ямы, формировали горловину тандыра, воздуходувы. Стенки «пиалы» ладонями разравнивали и оставляли сохнуть в естественных условиях. В особенно жаркие солнечные дни яму чем-то укрывали, чтобы глина высыхала не так интенсивно.
Если тандыр, высыхая, не покрывался трещинами, значит, глина приготовлена правильно и можно приступать к следующему этапу. Готовый тандыр по периметру обкапывали, освобождая от земляного «плена» и поднимали наверх. Делать это было очень непросто: надо было вынуть тандыр, не повреждая его и установить на заранее подготовленное основание.
Основание из кирпича-сырца мы готовили с учетом того, что тандыр для удобства пекаря, в данном случае мамы, устанавливали с наклоном примерно в 45 градусов.
Установленный тандыр с основанием тщательно обмазывали саманной глиной и давали сохнуть естественным образом, чтобы ни тандыр, ни его отделка не покрылись трещинами, когда разожжем в нем огонь.
На этом работа по подготовке тандыра к хлебопечению не заканчивалась: сначала внутреннюю поверхность тряпочкой обмазывали крепким солёным раствором, тоже давали подсохнуть, потом обмазывали растительным (хлопковым маслом). Это чтобы потом обратная сторона готовых лепешек оставалась чистой.
Первая топка должна была быть щадящей, чтобы тандыр с внешней отделкой прогревались постепенно. Постепенно увеличивали жар. С каждым разом овечья шерсть, добавленная в глину, постепенно выгорала, образуя пористую структуру, благодаря чему тандыр лучше и дольше держал жар, лепешки пропекались равномерно.
Когда отец уже не мог участвовать в процессе, всю тяжелую работу под руководством мамы делали мы с младшим братом и сестрами. Правда, иногда мы покупали на рынке готовый тандыр и устанавливали на место отработавшего свое. Но мама никогда и никому не доверяла конечную доводку тандыра.
Конечно, первая выпечка в новом тандыре – тоже событие. Вкусное событие.
Дальше я хочу рассказать о том, что для Средней Азии вода, где орошаемое земледелие, это больше чем жизнь. Чтобы в жарком сухом климате, где с мая по октябрь почти не бывает дождей, глаз радовали цветущие сады и огороды, урожай с маленького клочка земли кормил целую семью, надо в первую очередь думать о воде, а не о сортах винограда, огурцов или помидор, видах удобрений. Будет вода – вырастет все: воткни палку – вырастет дерево.
Как я уже упоминал, иранцы – мастера-мелиораторы, арыки и дамбы, которые проложили и возвели наши предки еще при Тамерлане для обеспечения водой столицы его великой империи, действуют до сих пор. Образцы действующих уникальных древнейшие водных инженерных сооружений, естественно, больше сохранились в Иране. Я же расскажу только об одной маленькой грани.
Вода и кровь – это жизнь. Я очень рано познал, что вода и кровь – это и страх, горе и… смерть.
В нашем маленьком кишлаке источника чистой воды не было. Первый свой колодец я выкопал, когда мне было лет двенадцать. Вернее, помогал дяде Алику (Абибу), который решил, что в новом глинобитном доме, который мы построили для его семьи у нас во дворе, должен быть свой источник чистой воды. Он посчитал, что таскать воду ведрами из соседнего кишлака неразумно. Взяв в помощники своего семнадцатилетнего племянника Заира и меня, он сначала подготовил инструменты (кетмень и лопату с укороченными ручками и веревку), начертил на земле круг и приступил. Хотя ему было известно, что в нашем хуторе в девять дворов ни у кого нет колодца: неизвестно сколько метров до воды – может 10,15, а то и 30 метров.
Грунт плотный, как камень, сколько времени у нас ушло, чтобы углубиться до восьми с половиной метров, я не помню. Помню только, что копали летом, было неимоверно жарко и душно, а чем глубже – тем меньше воздуха. В итоге дядя бросил эту каторжную затею и недоделанный колодец потом использовал как сливную яму для стиральной машины.
Воду брали с ближайшего арыка, отстаивали и пили. Когда я чуть подрос и мог нести ведра, ходили с сестрой к водопроводным колонкам в соседние кишлаки за 500–600 метров, а то и километр. Водопровод в соседних кишлаках появился где-то в начале 70-х.
Надо было ещё сад-огород поливать. С этим было сложнее. Вода к нам по сети арыков шла с Даргома, оросительного канала, который прорыли наши предки-иранцы ещё при Тамерлане. От него до нас километра четыре.
Поливали ночами – в дневную жару было больше вреда, чем пользы. Хотя существовала очерёдность полива, по пути кто-нибудь да перехватывал воду.
Хорошо, если споры из-за перехваченной воды заканчивались словесными баталиями. Дело могло дойти до драк кишлак на кишлак, в ход могли пустить и остро отточенные кетмени (мотыги)… Чтобы этого не допустить, обычно мужчины-соседи, вооружённые кетменями, распределялись по всей длине арыка и караулили воду. Иначе до следующего нашего «окна» огороды могли не дожить. Земля быстро покрывалась глубокими трещинами, как тисками сжимая корни растений, которые быстро погибали. Тогда прощай свежие помидоры, огурцы или зелёный лучок…
У нас боеспособных мужчин было маловато. Но поливать надо было. Будешь ждать, когда другие «напьются», можешь прощаться с огородом и садом, с которых и кормится твоя семья. Мой отец к тому времени ослеп от полученных на войне с фашистами ран, и вся надежда была на меня, десяти-двенадцатилетне-го мальчишку.
У нас с соседом, Джаббар-ами (ами – дядя), была своя тактика полива. Даже когда наша очередь, Джаббар-ами только для виду брал с собой тяжёлый кетмень и шёл проверять отводы. Вдоль арыков в такие ночи было всегда людно. Если вода в нашу сторону была кем-то перекрыта, Джаббар-ами никогда не ссорился и не скандалил, а заводил степенные разговоры с такими же сторожами воды, как он сам. Отвлекал. Надо сказать, делал он это мастерски. Иногда я сам заслушивался его рассказов и забывал, для чего прятался неподалёку и ждал его сигнала: я должен был скрытно подползти к отводу, разобрать временные дам-бочки из глины и дёрна, направить воду к нам и снова спрятаться.
Захваченные интересным разговором, сторожа не сразу замечали, что вода течёт не туда. Джаббар-ами вместе с ними искренне возмущался:
– Что за бессовестные люди! – и с прерванного места продолжал свой рассказ.
Тем временем я успевал несколько раз перенаправить воду в нашу сторону.
Когда понимал, что, по его расчётам, наши огороды получили достаточно воды, Джаббар-ами сокрушался, что сегодня, похоже, очередь до него не дойдёт и прощался. Я, конечно, уже был далеко.
Сейчас вспомнил историю с поливом нашего крохотного огородика, когда я уже был женат и жил в том глинобитном доме, который мы строили с дядей Аликом.
Кажется, это было летом 1979 года. В отведенное для нас время полива я перекрыл арык, чтобы вся вода пошла только в наш огород. Так и не дождавшись прихода воды, я пошел спать. Канавку к нам в огород не стал перекрывать – проснусь.
Ночью приснилось, будто мой младший брат лежит, всё лицо в страшных болячках. Проснулся. Опускаю ногу с кровати и… «шлёп!» – комната как озеро. Выбегаю на улицу – весь огород, конечно, тоже под водой. Наш огород и пол моего дома были ниже арыка: когда соседи «напились», весь напор пошел к нам. Теперь надо не только приводить в порядок огород, что-то пересадить, но и просушить глинобитный дом, затеять ремонт. Еще этот сон про братишку…. И я поехал в Той-Тепу Ташкентской области (километров 300 от нас), где в это время он гостил у наших родственников в школьные каникулы.
После привычных приветствий и сытного обеда с дороги моя тетя рассказывает, что у Бахтияра (мой братишка) все лицо внезапно покрылось болячками. Пока думали-гадали что это такое, за сутки все прошло и следов даже не осталось.
И я вспомнил свой сон накануне…
В начале 70-х вырубили прекрасные сады и начали строить новый жилой микрорайон с многоэтажками. Мимо нас проложили магистральную водопроводную трубу для новостройки. Наш сосед Хаджикурбан-ака подпольно врезался в этот водовод и установил кран – один на десять дворов. Ближе всех он оказался к нашему дому. Теперь с питьевой водой не стало проблем, мы даже умудрялись вёдрами поливать зелень.
Точку в «водной эпопее» поставили 80-е, когда нас вогнали в железобетонные клетки многоэтажек. Как только пошла такая молва, мой отец стал молить Аллаха забрать к себе до этой катастрофы – чтобы его останки не пришлось спускать с балкона веревками. «Не отрывай меня от Матушки-земли!», – молил отец.
Здесь в тему сверкнуло:
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.