Когда святой Симеон, епископ Персидский 34, пренебрегая ласками и угрозами мучителя, показал готовность на все ужасы смерти, окованный и терзаемый оруженосцами, был выведен из царской палаты, евнух Усфаган, первый вельможа и в юности царя бывший его дядька, увидев Симеона, встал и поклонился угоднику Божию. Но Симеон как принявшего некогда христианство, а потом сделавшегося богоотступником Усфагана не удостоил даже взора своего и, укорив его, как беззаконника, равнодушно пошел на мучения, для него уготованные.
Усфаган затрепетал… Он вспомнил Божественные надежды, которые имел некогда на заслуги Христа Спасителя. Искра Христовой веры пробудилась в душе его, и Усфаган, сокрушаясь сердцем, начал плакать и рыдать. Он совлек с себя драгоценные одежды и, надев рубище, сел у врат двора царского и, ударяя себя в перси, вопиял: «Увы мне, окаянному! Как явлюсь к Богу моему, Которого отвергнул? Какой дам ответ на Суде Страшном?..»
Царь Саворий вскоре узнал о столь внезапной перемене своего любимца и благодетеля. Он призывает его к себе, истощает все средства, чтобы возвратить его на прежний путь, удивляется, увещевает, укоряет, сожалеет, угрожает. Называет волшебством все поступки христиан; проклинает веру Христа Спасителя и потом опять умоляет Усфагана, как отца своего, чтобы он, именитый и мудрый старец, не делал уничижения богам, ему бесчестия и печали всему царскому дому. Но Усфаган на все отвечал только следующими словами: «Довольно ужасно и прежде содеянное мною безумие; теперь свидетельствуюсь Небом и землею: не почту тварь паче Творца».
В конце концов неблагодарный Саворий решился предать смерти своего благодетеля и второго отца… Он повелел отсечь голову праведному мужу. Идучи на казнь, Усфаган просил царя обнародовать, что умирает не за гражданское какое-нибудь преступление, но за веру христианскую. Он без труда получил на то согласие царское, ибо Саворий, наказывая своего друга и благодетеля, думал тем самым устрашить прочих христиан, а Усфаган надеялся, что христиане, услышав о страдании его, более укрепятся на все ужасы смерти за веру Христову. С этими мыслями он умер спокойно.
Вот пример «добродетели» языческой! Этот тиран, осудивший на смерть своего воспитателя, наставника и благодетеля, второго отца и этим поправший все священное, мог ли иметь в сердце своем какие-либо благодетельные чувствования? Душа христианина не такова: она сочувствует в несчастий и иноверцу.
В царствование великого князя Василия Васильевича в Белозерском Кирилловском монастыре был старец, по имени Савватий. Работая Господу день и ночь, умерщвляя тело свое постом, всенощным бдением и трудами на пользу обители и наставляя в благочестии приходящих туда богомольцев, он так прославился, что не проходило ни одного дня, чтобы не посетили его несколько человек для принятия от него благословения.
Но Савватий, ища славы не от людей, а от Бога, сокрушался о том, что везде говорят о нем, ибо, зная слабость человеческую, праведник не надеялся на свое сердце и боялся, чтобы не проникли в него чувствования гордости и высокомерия. Святой муж решился отыскать для себя место пустынное, никем не посещаемое.
Утвердившись в этом намерении, он принял благословение от настоятеля, простился с братией и ушел на остров Валаам, лежащий на Ладожском озере, где иноки, ночь трудясь в молитвах, днем снискивают себе пищу милостыней и трудами рук своих. Но слава всегда следует за тем, кто убегает от нее… Всех превосходя подвигами постничества, святой Савватий и здесь просиял именем не только в местах окрестных, но и в странах далее лежащих.
Опять человек Божий начал скорбеть и снедаться печалью, видя почтение от братии и от приходящих туда богомольцев. Но, к сердечному удовольствию, услышал он, что на море есть остров, называемый Соловецким, пустой и ненаселенный, отстоящий от берега на два дня плавания. Другой при первом слухе вообразил бы ужас пустыни, хлад севера, рев зверей и в трепете отвратил бы оттуда очи свои; святой Савватий, напротив того, воскликнул: «Здесь благоприятное для меня пристанище! Бог милосерд: Он пятью хлебами напитал в пустыне пять тысяч народа, пропитает и меня на острове хладном и пустом и даже пошлет для меня, чем накормить и пришельцев, если какие посетят обитель мою». Но настоятель и братия ни под каким видом не хотели расстаться со столь праведным мужем, ибо святой Савватий был венцом их братства.
Человек Божий решился уйти тайно. В глухую полночь он вышел из обители и направил путь свой к стороне моря; от живущих на берегу рыболовов вторично услышал он, сколь ужасная пустыня будет жилищем его, но все это святого отшельника только более восхищало. Идучи вдоль по берегу морскому, он нашел инока, по имени Герман, при часовне живущего, и соорудил с ним малую ладью.
Взяв с собой немного хлеба и необходимое орудие, с надеждой на Бога, они пустились в море. Тишина и попутный ветер способствовали им достигнуть желанного места. Там пустыннолюбцы водрузили крест, поставили келью и начали жить, работая Господу и добывая себе пищу в поте лица своего. Их руки были заняты трудом, а уста благословляли Господа.
В Антиохии по случаю необходимо нужных новых податей для наступающего тогда военного времени произошел бунт, в котором даже статуи Феодосия Великого и покойной супруги его Флакиллы были с ругательством низвергнуты. Суд о столь неслыханной дерзости производился с надлежащею строгостью. Посланные от Феодосия чиновники лишили Антиохию наименования Восточной столицы; запретили даже общенародные бани; наполнили темницы не только виновными, но и теми, которые показались им подозрительными; описали имения у большей части знатных особ и повсюду расставили вооруженную стражу. Пораженные ужасом граждане непрестанно имели пред очами своими образ смерти и ожидали часа казни.
Здесь-то сострадание пастырей и учителей христианских проявилось в высшей степени. Флавиан, архиепископ злосчастной Антиохии, невзирая на худую погоду, на беспокойства в пути, на свою старость, отправился в Царьград ходатайствовать за преступников у Феодосия. Святой Иоанн Златоуст утешал народ душеспасительными поучениями: представлял им необходимость истинного покаяния после столь жестокого злодейства и пагубные следствия отчаяния, которому после минутной дерзости предались антиохийцы. Пустынники, жившие близ города, стекаясь отовсюду, уверяли граждан, что они или испросят им милость, или умрут с ними. Проводя целые дни у входа в судилище для умилостивления судей, ночью они ложились около дверей темниц и готовы были предать жизнь за избавление братий своих: то обнимали колена судей, то обращались к ним с именем Божиим.
Один из таких человеколюбивых старцев, по имени Македоний, человек простой и не знавший светского обращения, но славный благочестием и святостию, встретил двух судей посреди города и приказал им сойти с лошадей. Судьи рассердились было, но, услышав о беспримерной жизни пустынника, исполнили его требование, обняли его и просили прощения. Тогда этот старец, исполнившись Божественной премудрости, воздвиг глас свой: «Пойдите, друзья мои, и сделайте государю от меня следующее представление: ты – император, однако человек; ты обладаешь людьми, которые суть образ Божий. Бойся гнева Создателя, если истребишь Его создание. Ты раздражен, что твои образы разрушены: менее ли прогневается Бог, когда ты разрушишь Его образы? Твои изображения бездушны и бесчувственны, а Его одушевлены и разумны. Твои медные образы опять восставлены и учреждены; но, когда умертвишь людей, чем можешь вознаградить твое преступление? Воскресишь ли их?» Сей глас ревности и любви сильно потряс сердца судей, равным образом и просьбы прочих иноков нередко исторгали у них слезы. Но они должны были в ответ и свое оправдание представлять им волю императора, опасность послабления государственным преступникам и необходимость исполнять требования правосудия.
Уже настал ужасный день, когда хотели читать решительный приговор обвиненным… Пустынножители опять собрались в судилище и неотступно просили отложить дело на некоторое время и ожидать новых от Двора повелений. Они принимали на себя идти к императору и умилостивить его своими слезами и, наконец, столько успели, что получили желаемое. Судьи дозволили им подать представления свои на письме и отослали оные к императору.
Достойные удивления пустынники, увидев, что дело, столь близкое их сердцу, находится в лучшем состоянии, возвратились в свои кельи. Их слезы и моление пред судьями имели то спасительное действие, что Флавиан успел между тем явиться пред Феодосием и преклонить сердце его на жалость. Это происходило следующим образом.
Прибыв в палаты, где находился Феодосий, архиепископ остановился от него вдали, как бы удерживаемый страхом, стыдом и печалью. Он стоял безмолвно, потупив глаза в землю; казалось, сам был виновен и просил помилования себе самому; только слезы и воздыхания говорили за него. Пораженный этим, Феодосий подошел к нему и с кротостию сказал: «Не погрешая против Неба, могу жаловаться на жителей антиохийских; я предпочитал их город всем городам моего государства: за столь многие милости и благодеяния мог ли ожидать от них столь злодейского воздаяния? Я не думаю, что сделал им какую-либо несправедливость. А если иногда и был столько несчастлив, то могли бы они восстать на меня одного. Для чего же оскорблять умерших, которые против них не погрешили?» Он остановился на этих словах, и архиепископ, отерев слезы, наконец прервал молчание.
Он начал речь истинным признанием преступления антиохийцев, исповедуя, что нет соразмерного оному наказания. Но, сравнив их неблагодарность с благодеяниями императора, представил ему, что чем больше оскорбление, тем славнее прощение; привел в пример Константина Великого 36, который, будучи побуждаем царедворцами жестоко наказать мятежников, обезобразивших одну из его статуй, осязая рукой лицо свое и улыбаясь, ответствовал: я не ощущаю никаких язв; напомнил ему собственную его милость, когда он, на праздник Святой Пасхи, даровав жизнь заключенным в темницах преступникам, воскликнул: «О, если бы Господь дал мне силу воскрешать и мертвых!»; представил, что иудеи, язычники и варвары теперь смотрят на него и ожидают приговора виновным, чтобы, судя по его милосердию или жестокосердию, заключить о силе и святости веры Евангельской. Но, дабы истребить из сердца его опасение дурного примера, если столь великое преступление останется без наказания, представил ему, что прощение в этом случае не будет следствием малодушия и невозможности мстить, но действием веры и милосердия. И что злосчастная Антиохия страхом и угрызением совести уже наказана более, нежели сколько могли бы наказать ее меч и огонь.
Слезные просьбы и угрозы Суда Господня в устах человека Божия были столь действенны, что Феодосий не мог противиться силе убеждений. Не в силах удержать слез своих и сколько можно скрывая внутреннее смущение, он сказал только: «Если Господь благоволил простить убийц Своих, я ли не должен простить моих оскорбителей, – я, который такой же смертный, как и они, и раб того же Господа?» Тогда благочестивый старец повергся к ногам государя и умолял Небо о его благоденствии. «Иди, отец мой, – обняв его, продолжал Феодосий, – и принеси скорее утешение сетующему народу; обрадуй его на праздник Христова Воскресения 37 отпущением преступления его. Моли Бога, да благословит оружие мое, и будь уверен, что я по окончании войны приду сам утешить граждан антиохийских». Оказав всевозможное благоволение Флавиану, Феодосий вскоре отпустил его.
Возвращение святителя в Антиохию было подобно торжеству. Весь город встретил его за несколько стадий 38; дорога усыпана была цветами. Радость и молитвы были единое и общее чувство граждан.
Состарившийся в постничестве Кассиан разговаривал с одним старцем о пользе души, и поскольку разговор их продолжался довольно долгое время, то старец начал дремать. Преподобный Кассиан, сожалея о нерадении к Богу инока, хотел обнаружить пред ним действие духа-искусителя и произнес нечто, служащее только веселому времяпрепровождению… Вдруг инок очнулся и весь был во внимании, чтобы не проронить ни одного слова. Тогда Кассиан, вздохнув тяжко, сказал ему: «Как несчастны мы! Пока беседовали о вещах Небесных, то дремота сжимала очи наши; а как скоро вылетело из уст веселое слово, мы воспрянули, и сон прошел».
Пораженный до глубины сердца наставлением, старец после этого всегда молился Богу, чтобы Он никогда не допускал его заснуть, когда идет разговор духовный, и немедленно ниспосылал бы на него крепкий сон, когда начнут празднословить, а тем более уязвлять имя других.
И мы, подобно беспечному иноку, всё слушаем охотно, кроме нравоучений. Разница только в том, что инок исправился, а мы по большей части как живем, так и умираем.
Один добрый, но бедный человек имел сына. К несчастию, в их стороне наступило голодное время. Тогда, видя себя, жену и сына, истаивающих от голода, несчастный отец сказал: «Любезное дитя! Согласись, чтобы я продал тебя; мучительно с тобой расстаться, но этим только и мы, и ты можем избегнуть голодной смерти». – «Делай, что хочешь, батюшка, – отвечал юноша, – я повинуюсь с охотой». – «Но сын мой! – возразил отец. – Помни совет, который дам тебе: ходи всегда в церковь и никогда не выходи оттуда, не дослушав Божественную службу». После этого он отвел его и продал одному вельможе, а сын, со своей стороны, никогда не нарушал повеления родительского и, служа верой и правдой своему господину, всегда ходил в церковь.
Но добродетель беспрестанно искушается. По какому-то несчастному случаю юноша подвигнул на гнев и мщение госпожу. Один молодой слуга во всем тому способствовал. Мстительная женщина решилась погубить невинного юношу. «Сей новокупленный, – с видом испуганным однажды сказала она своему мужу, – имеет злые мысли на жизнь твою». И с обыкновенною в таком случае хитростию так уверила его, что он, не разобрав дела, согласился верного раба предать смерти. В тот же день, увидев уголовного судью, безрассудный господин сказал ему: «Я пришлю к тебе одного из моих слуг с убрусом 41, ты прикажи отсечь ему голову и, завернув в убрус, отдай тому, кто придет после него», – по имени не назвав ни того ни другого.
Таким образом, добрый юноша, не зная ничего, по приказанию господина пошел на смерть свою, но по дороге увидел, что пред одной церковью отправляют молебствие; он вспомнил наставление отца своего и остался тут до окончания службы.
Между тем госпожа вышла из терпения, что так долго принуждают ждать смерти раба, и послала к судье своего любимца спросить у него, какой даст ответ на то, с чем послан новокупленный раб. Соблазнитель, идя дорогой и услышав молебствие, также остановился – из любопытства. Юноша, увидев его, спросил: «Куда идешь?» – «К уголовному судье, – отвечал он, – требовать ответа на то, зачем ходил ты: был ли у него?» – «Нет еще, – отвечал юноша, – но сделай милость, переменим наши препоручения, мне весьма хочется дослушать Божественную службу; ты отнеси этот убрус вместо меня, а я схожу за ответом». Молодой человек, взяв убрус, пошел, куда должно, и в тот же час был обезглавлен.
Служба Господня кончилась, и юноша по уговору пошел к судье уголовному. Там получил он что-то завернутое в убрус и, не любопытствуя, принес домой. Как изумились господин и госпожа, увидев в живых того, кого послали на смерть! Они обмерли от ужаса, когда увидели в убрусе голову любимого слуги, которого послали за головой юноши. Потом спросили, как это происходило, и, услышав от него все подробно, увидели тут действие Промысла Божия. Супруг видел только свою неосмотрительность в обвинении одного и невинную смерть другого; а злобная жена, сверх того, видела тут праведный Суд Господень и, умилившись душой, перестала гнать юного раба своего.
Храм есть земное Небо, где невидимо присутствует Сам Бог. Христиане! Приходите в церковь, как в тихое пристанище от бури, от печалей житейских: там просите, и дастся вам; ищите, и обрящете; толцыте, и отверзется вам (Мф. 7, 7).
Однажды нужно было преподобному Феодосию Печерскому посетить великого князя Изяслава, находившегося тогда в дальнем расстоянии от Киева. Промедлив до вечера, угодник Божий хотел по обыкновению пешком идти в обитель, но князь приказал отвезти его в коляске.
Провожатый, человек молодой, видя преподобного Феодосия в весьма простой одежде, почел его за какого-нибудь собирателя милостыни и позавидовал, что он, сидя в коляске, может спокойно заснуть. Наконец, он был так раздосадован, что вышел из терпения и сказал ему: «Черноризец! Время бы и мне отдохнуть на твоем месте». Святой муж, не сказав ни слова, вышел из коляски и посадил туда слугу княжеского.
Преподобный Феодосий, приняв на себя должность провожатого, то шел подле коня, то, утомившись, садился на него. Это продолжалось до рассвета, между тем молодой человек спал спокойно…
Наконец, с преподобным Феодосием начали встречаться вельможи, едущие из Киева к Изяславу: увидев праведника, они сходили с коней и ему кланялись. Слуга княжеский, пробудившись на голос Феодосия, изумился, увидев, что знатные люди воздают столь великое почтение старцу, которого он обидел; в ужасе он выскочил из коляски… Но этот ужас еще умножился, когда, приближаясь к монастырю, увидел он, что все братия вышли к нему навстречу и с благоговением принимали от него благословение. «Кто сей старец?» – думал слуга княжеский и почитал себя погибшим, если Изяслав узнает о его дерзости… Но праведный муж вскоре успокоил его. Он ввел своего оскорбителя в трапезную и приказал поставить пред ним питье и яства; потом, дав немного денег, ласково отпустил домой.
Вот смиренномудрие истинно христианское! А мы везде любим быть первыми: не только стараемся в дружеских собраниях занять высшее место, но даже в храме Божием, где невидимо присутствует Царь царей, пред Которым в равном достоинстве раб и князь, мы оскорбляемся, если кто-нибудь низшего против нас состояния станет впереди, – иногда с негодованием отталкиваем его.
Преподобный Арсений Великий 43, не приняв еще образа иноческого, как человек мудрый и добродетельный был призван царем Феодосием в Царьград и сделан учителем Аркадия и Онория. Будучи кроток душою и уважая их как детей царских, он преподавал уроки всегда стоя, между тем как ученики его сидели в мягких и роскошных креслах.
Однажды случайно пришел к ним Феодосий. Увидев Аркадия и Онория сидящих, а Арсения пред ними стоящего, он оскорбился и сказал: «Такое ли от меня было тебе наставление? Не сказал ли я с самого начала, чтобы ты, как второй отец, почитал их своими детьми, а не царскими?» – «Все должно быть на своем месте, – с кротостию отвечал Арсений, – юношам нужно учение, а царевичам прилична честь царская…»
Феодосий, будучи еще более недоволен ответом Арсения, немедленно снял с детей своих знаки царские и, против воли посадив учителя, ученикам приказал стоять пред ним… «Если научатся бояться Бога, – сказал он, выходя от детей своих, – и будут достойны владычествовать над народом, то Промысл Божий даст им царствие на земле; если же будут горды и злобны, то лучше им не царствовать, нежели царствовать безумно. Молю Бога, чтобы дети мои лучше умерли в юности, нежели бы возросли на гибель души своей и на злосчастие народа».
Арсений, благословив в душе своей Феодосия, с того времени начал преподавать уроки сидя, а царевичи стояли перед ним.
Без сомнения, не желает счастия детям своим тот отец, который подает им хоть малейший повод гордиться своим богатством или знатностию.
Преподобный Арсений Великий был так смиренномудр и столько не надеялся на свой разум, что всегда искал чему-нибудь научиться – даже от людей неученых.
Однажды этот праведник, разговаривая с некоторым старцем, пришедшим из Египта, просил у него наставления, как лучше и надежнее отгонять от сердца своего помыслы небогоугодные. Некто из иноков, слышавший их беседу, удивился тому и спросил у Арсения: «Почто ты, будучи искусен в греческом и латинском языках и зная разум всех книг, принимаешь уроки от невежды?» – «Я знаю греческий и римский языки, – отвечал праведник, – но по сию пору не могу выучить азбуки, которую сей простец знает весьма твердо».
Под этим святой Арсений разумел смирение, которое есть начало всех добродетелей, как азбука есть начало всех книг.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.