За ужином беседа продолжилась, но уже не о деле, а о жизни местной и в Висагете. Три огненных столпа видели в небе в городе Спервагеле к северу; по мнению «истинниц», это предвещало большую беду, вероятнее всего, пришествие волхвов либо обращение в них предавшихся дьяволу священнослужителей. Непривычный к долгим разговорам Мелиден больше спрашивал и женщины постепенно оттаяли. Сказался и кувшинчик с мёдом. Но всё еще посматривали настороженно, не полезет ли пришелец. Однако пришелец считал ниже своего достоинства торопить неизбежное. Так и улеглись по разным углам, а на рассвете разбуженный Мелиден наскоро позавтракал и вернулся в Липенск.
Махать после этого мечом на виду он остерёгся, незачем увеличивать свою и так чрезмерную известность. Выезжал за город, в лес. С просинцем закончились холода. Зато у Тасьи с Аглавиной он бывал теперь каждый вечер, когда уходили ученики. Теперь речь в основном шла о разных божественных предметах, всецело занимавших умы обеих женщин. Об отделении от «сынов тьмы» в преддверии «конца дней». Порой их учение казалось ему, воспитанному на более мягких понятиях, столь несусветной околесицей, что он невольно хмыкал, покачивая головой, но возражать открыто не решался. Он давно понял, что переубеждать окраинных религиозных фанатиков ему не по плечу, далеко не ритору-златоусту и не знатоку священных писаний. Выйдет только склока с взаимным ненужным озлоблением. Да и любопытно было послушать «истинническую» науку, что там они проповедуют.
Вкратце, космогония у поклонников «истинной веры» следующая: плоская и круглая Земля стоит на трёх огромных рыбах, плавающих в море-океане и питающихся райским благоуханием, просачивающимся из-под краёв небесной тверди; тело человека сотворено из семи частей: от камня – кости, от Чёрного моря – кровь (почему именно от Чёрного и где оно находится, начётчицы ответить не могли, за этим надо обращаться к более сведущим старцам, благочестивее просто верить и знать через веру), от солнца – глаза, от облака – мысли, от ветра – дыхание, от духа – теплота (от какого еще духа, от святого что ли? – ответ на этот вопрос был точно такой же, как на предыдущий); первочеловек Ангрут «начертан» богом пятого апреля в шестом часу дня (точно ли апреля? В древности у заморцев, где возвещал Тарлагин, год начинался не первого апреля, а первого марта после февральских очистительных жертвоприношений, хотя нигде не сказано, что начало года у земных властей как-то связано с сотворением мира, почему его и переносят кто туда, кто сюда – на это замечание обычный ответ Тасьи был уже с злобным шипением, после чего Мелиден окончательно воздержался от вопросов); без души он пролежал тридцать лет, без первоженщины Гизе жил тридцать дней, а в раю был всего от шестого часа до девятого; сатана зародился в морях Грюта Полуденного на девятом валу, а на небе был не более получаса; болезни в человеке оттого, что сатана истыкал тело первочеловека Ангрута в то время, когда господь уходил на небо за душой, и т. д. и т. п.
Всё это излагалось вязью в имеющих священный характер книгах «святых старцев», на свой лад перетолковывающих довольно краткое Писание Тарлагина, созданное по воспоминаниям его учеников. Обучение в школе Тасьи сводилось в основном к заучиванию выдержек из них наизусть, чему она деятельно помогала завязанным в узлы ремешком – по узелкам отсчитывали молитвы и поклоны обязательного «канона». Также учили рифмованные молитвы, хвалебные гимны господу и его глашатаям и подвижникам, и песнопения, прославляющие благочестивую скитскую жизнь. Остаток посвящался грамоте и простейшему счёту.
Вершиной же этой космогонии было подробнейше разработанное учение об Антитарлагине, называемым «всескверным льстецом». По мнению «истинников», он уже народился и царствует духовно почти двести лет, подтверждением чему служат многие знамения, начиная с богопротивного Уртадагетского церковного собора 1173 г. по-средиземски или 4286-го по-нашему (он-то и открыл дорогу исчадию сатаны), а затем разные «властные знаки» – гербы, сословия, грамоты, клейма, карты, ликописание (то есть портреты), присяга. Далее следовало ношение иноземной «пестрины», париков, «ежом подклеенных по-бесовски», шейных шарфов, хождение женщин простоволосыми не только в церкви, но вообще при чужаках, моление на коленях, как у поганых западных душехватов. С его приходом началась порча нравов, еще худшее ожидается в ближайшем будущем, но не определено, когда именно – на этот счёт идут непрерывные споры. «Воскипит земля кровью и смесятся реки с кровью; шесть полей останется, а седьмое будут сеять; не воспоёт пахарь в поле и из семи сёл люди соберутся в единое село, из семи деревень в единую деревню, из семи городов в един город. Запечатает всескверный льстец всех печатью чувственной и не будет того храма, где не было бы мертвеца. Увянет красота женская, отлетит мужское желание и так возжелают семь жён единого мужа, но в это время изомрут младенцы в лонах материнских и некому будет хоронить мёртвых. Затворится небо и земля не даст плода…». Под конец небо сделается ледяным, а земля железной, и по воздуху пронесётся «всескверный льстец» на коне с огненной шерстью. Главная сила «льстеца» будет в том, что он всех одолеет голодом, пока все не покорятся ему и не примут его печать. Все эти несчастья совершатся постепенно, по мере того, как возгласят восемь труб. Когда же возгласит последняя восьмая труба, «вся тварь восколеблется страхом и преисподняя вострепещет», а земля выгорит огнём на девять локтей. Только тогда наступит второе пришествие Тарлагина: «И как рассеивается дым и нет его больше, так исчезнет нечестие навеки, а праведность откроется как солнце. Тогда знание заполнит мир, и никогда не будет в нём больше безрассудства…»
Полусумасшедшие видения старцев-отшельников принимались «истинниками» на полную веру, образуя простую и ясную картину мира, так что непонятно было, как чужеземные слепцы могут верить в свои детские сказки. Безусловная вера нисколько не мешала начётчикам обсуждать и комментировать каждое слово «истин» до бесконечности, пытаясь согласовать их между собой и установить наиболее точный вариант, попутно находя в них всё более глубокий смысл, иногда невообразимый для «непосвящённого».
Впрочем, так ли эти споры и толкования отличались от схоластики православной «митрополичьей» церкви? Разве что та выработала единую упрощённую догматику и успешно поддерживала это единство, а у «новгородцев» постоянно появлялись всё новые толки, следуя амбициям очередных святых старцев и усугубляя раскол. В полемике с вольнодумцами правоверные неизменно следовали единственному методу – на любую порождённую умствованиями каверзу и логически обоснованное сомнение подбирать очередной набор цитат из писания и канонических святых отцов, чем больше, тем лучше. Причем не имеет значения, что в действительности цитата была сказана по совершенно другому поводу и, по сути, к делу не относится. Неважно, главное, записано у авторитетов, следовательно, применимо всегда и везде.
Когда же посрамить злобесных раскольников в диспутах не удавалось, в ход шли другие средства. В это самое время Липенск обсуждал небывалую до сих пор новость. Архиепископ Нового Города и Веттама Гиндин, назначенный из Висагеты лет восемь назад и исполняющий решение церковного собора, устроил публичное поругание попов и дьяков, приставших к «истинническому толку» и обвинённых в осквернении икон. Гиндин повелел посадить их на вьючные сёдла спиной к голове коня, чтобы смотрели на запад в уготованный для них адский огонь, одежду же их повелел надеть задом наперед. На головы им надели заострённые берестяные шлемы с султанами из мочала и венцы из соломы вперемешку с сеном, с надписью на шлеме чернилами: «Вот сатанинское войско». И приказал архиепископ водить их по Новому Городу, и всем встречным приказал плевать в них и говорить: «Это враги и хулители божии». После же повелел сжечь шлемы, бывшие у них на головах. Некоторые сошли с ума от этой процедуры. Потом осуждённых кого изгнали, кого заточили.
Действо это, без сомнения, заимствовали у презираемой на словах западной вселенской церкви – она уже давно устраивала подобные процессии с еретиками и колдунами, одетыми в шутовские колпаки. Затем их сжигали, вешали или казнили иначе, где как заведено; в Медвежье до подобной жестокости к «отклоняющимся» еще не дошли, но если так пойдёт дальше, то ожидать можно всего.
Эта новогородская ересь, первоначально именуемая «стригалями» (то ли потому, что первый еретик был цирюльником, то ли из-за того, что её продвигали попы-расстриги) возникла лет сто пятьдесят назад, захватив и Веттам. Она призывала вернуться к духу первых тарлагиан, понимая буквально писания Основоположников, и отказаться от позже установленного «обрядоверия», считала церковное сословие излишним, требовала «нестяжания» священства, чьи ритуалы могут иметь силу только при личной беспорочности совершающего. Непримиримо порицала «ставленную пошлину», то есть плату за возведение в священники или дьяконы. Также «новгородцы» отвергали поклонение иконам (хотя не считали их вредным идолопоклонничеством, как некоторые другие ереси), не считали нужным посещение церкви, поскольку молиться можно где угодно – «бог не в брёвнах, а в рёбрах», исповедь в церкви заменяли покаянием земле. Не признавали епископов и вместо хождения в храмы собирали свои отдельные собрания.
Они сомневались в воскресении мёртвых и особенно резко выступали против похоронных обрядов – «не стоит над мёртвыми петь, ни поминать, ни службы творить, ни приноса за умершего приносить к церкви, ни пиров устраивать, ни милостыню давать за душу умершего». Последнее шло особенно во вред православному духовенству, поскольку завещания и похоронные вклады, порой включавшие все владения бездетных дворян, являлись важнейшим источником богатства церквей и монастырей.
Ересь была подавлена во времена молодости Мелиденова деда – кого утопили, кого уморили в заточении – но во времена покорения Нового Города висагетским войском вспыхнула с новой силой, причем перекинулась на Липенск и саму Висагету. Особенно жёстко это новое «висагетское» поколение выступало против православного монашества, считая его следствием «самосмышления» и «самоучения». «Древнеардствующие» доказывали, что целомудрие и посты противоречат подлинным заветам Тарлагина, ссылаясь на слова апостола Страмаура: «Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским, через лицемерие лжесловесников, сожжёных в совести своей, запрещающих вступать в брак и употреблять в пищу то, что бог сотворил, дабы верные и познавшие истину вкушали с благодарением». Ссылались на авторитетное житие святого Пахора, в котором говорилось, что монастырский устав, вырезанный навечно на медной пластине, и образец монашеских одежд Пахор получил от явившегося ему ангела в чёрном облачении. Но ангелы светлы и лучезарны, не мог ангел явиться в чёрном, следовательно, это был бес, и монашество – дьявольское изобретение…
При этом «строговерцы» или «истинники» вовсе не отрицали благотворность ухода от мира, но понимали своё «иночество» и «старчество» по-другому – не как мистическое замаливание грехов мирян, а как самоуглубление, праведный, нестяжательский и смиренный образ жизни, сходный с образом жизни первых пророков и Основоположников, и обучение ему более слабых. Из Грюта они заимствовали особые методы духовного сосредоточения и отрешения от мирского. Однако когда умирали или слабели старцы-основатели, многие пустыни и скиты опять клонились к формальной молитвенной обрядности.
До недавних пор великий князь терпимо относился к этой ереси, поскольку она позволила ему обосновать захват половины земель новогородских монастырей и многих монастырских деревень в старых владениях, для которых не смогли представить достаточных подтверждающих грамот. Это позволило испоместить две тысячи дополнительных служилых дворян. Но сейчас отношение изменилось – возможно, под влиянием грютской жены, возможно и потому, что отклонение раскольнических толков от правоверия увеличивалось и представлялось всё более опасным.
В последнее время на полдень стала проникать «поморская вера» некоего старца Жищегритиса, оживлённо обсуждавшаяся женщинами между собой. Поклонники старца, к которым перебежали некоторые из «истинников» и склонялся сам покойный Ивтихан, полагали, что достаточно принять новое имя с определёнными обрядами, и все прошлые грехи разом снимутся, после чего можно начать совершенно новую жизнь. Только надо называть себя духовными братьями и сёстрами, потому что плотский союз мужей и жён скверен как подражание первогреху Ангрута и Гизе, а братья и сёстры – единая плоть и их соединение безгрешно.
С запада, из Средиземья, лезла более ранняя секта – возвращенцев или перекрёстов. Эти настаивали, что священное омовение и торжественное воцерковление нужно принимать в сознательном возрасте – как его принял сам Тарлагин, полностью отвергали особую благодать священства и иноческое отшельничество, не признавали икон и мощей, считая их идолопоклонничеством, а самые крайние требовали, чтобы вовсе не было богатых и бедных через перераспределение благ. В Ремите эта ересь подвергалась жесточайшему искоренению, но дальше на запад упорно тлела. Отдельным еретикам удавалось прорываться через медвежскую границу, где их пока что принимали из ненависти к западным недоверкам – извратителям православия. Люди это были низших сословий и такие же скрытные фанатики, как «истинники», что способствовало постепенному сближению.
Как уже сказано, Мелиден не собирался вступать в споры с женщинами, жившими в своём странном, но совершенном мирке, сознание которых было полностью захвачено «духовной наукой» старцев-подвижников и спасением души через ежедневное чтение молитв с множеством поклонов по строгому порядку и сложной системой самоограничений. Насколько понял Мелиден, научили их этому во время скитского «исправления», на котором в молодости побывала и Тасья.
Сам Мелиден тоже наслышался еретического от своих висагетских учителей-книгочеев, однако их осторожные мнения были яснее и не требовали никаких ритуалов, напротив, отвергали их. Именно, что Тарлагин был обычным смертным пророком, а не сыном божьим и вместилищем святого духа (об этом говорили совсем обиняками, но понять можно было так), что нет божественной природы в иконах и мощах, которые лишь дерево с картинками и прах, что человеческая душа смертна и грядущий Страшный Суд с воскресением мёртвых – выдумки. Что монашество – глупость и мракобесие, а церковная иерархия имеет мирскую природу и противоречит писанию Тарлагина, заповеди которого просты, что божественны только безличные мировые законы, которые надо изучать и им следовать. Но знания эти не для слабых умов, и лучше их не разглашать кому попало, если хочешь сохранить голову на плечах.
Ему припомнился средиземский купец, в прошлом году пересказавший вольнодумному толмачу недавно выпущенную книгу заморского учёного, опиравшуюся на древних мудрецов. В ней утверждалось, что земля – шар, а солнце, луна и звёзды не перемещаются по твёрдой небесной полусфере непостижимым божественным промыслом, но тоже шарообразные тела, вращающиеся по строгим законам в безмерном пустом пространстве. Причём древние заморские мудрецы смогли даже вычислить размер земного шара, наблюдая за углом падения солнечных лучей точно в полдень в глубоких вертикальных – по отвесу – колодцах, вырытых в удалённых городах с известным расстоянием между ними. Так якобы удалось вычислить кривизну земной окружности и хитрым геометрическим способом узнать поперечную длину земного шара.
Что было бы, попытайся он растолковать эти заморские теории блаженным начётчицам? Их даже в Висагете с трудом воспринимали немногие вольнодумцы, преимущественно из поживших заграницей, в том же Грюте Великом. А здесь на окраине за подобные бредни, не иначе как поклонниками сатаны внушённые, вздумай он настаивать на них, последователи «строгого толка» могли взаправду «разъять по косточкам», как они постоянно грозились друг другу, уличая в разных грехах. И висагетская церковь их не одобряла. Лучше держаться подальше от этих мудрствований, кто бы ни мутил ими голову. Хотя любопытно, конечно. И что-то в этом рассказе о земном шаре есть.
А дальше всё складывалось точно так, как задумали Мелиден с Гиштасией. Словно их воля, стоило облечь её в ясные слова и планы, вдруг зажила материальной жизнью и стала подстраивать под себя услужливую реальность. Даже удивительно. А ведь столь многое могло бы с лёгкостью разрушить их замыслы. Магия какая-то, хотя никто вроде бы не гадал ни на черепашьем панцире, ни на трилистнике по циноринской манере, не колдовал, и даже молиться по таким низменным поводам Тасья считала зазорным. Но их ли это была воля? Словно неведомая и невидимая сила несла их по таинственной стремительной реке, а они даже не пытались бороться с течением. Зачем он всё это делает? В чём его выгода? Неужели в том, чтобы совокупиться когда-нибудь с вчера ещё незнакомой девкой из глухомани, уже походившей по рукам. Вроде бы жил без неё недавно, мог бы прожить и впредь.
Хорошая девица, по справедливости, если бы не начётнический дурман в голове, но нельзя сказать, чтобы Мелиден ощущал страстную влюблённость, от какой страдал когда-то в юности. И жалостливым он никак не мог себя назвать, нищим никогда не подавал, порой и пинал с презрением. Что ему эти бабы? А вот поди ж ты. Словно морок какой-то. В то же время, – утешал себя Мелиден, – если судьба ведёт, и в самом деле не стоит упираться, а то потащит. Видимо, так задумано на небесах. Или даже начётническим «льстецом» – ему ли с ним бороться. Если всё равно нет никаких целей, надо идти, куда идётся. И у Тасьи не видно личной корысти в этом деле. Разве что еще поднимет авторитет среди «боголюбивых народов», но зато обзаведётся новыми врагами. Может взаправду прежние грехи замаливает? Деятельным искуплением.
Воевода вернулся с торга уже через день после «совета в Сычугах». Вернулся недовольный – торг прошёл не слишком удачно. Опять разбойники ограбили купцов перед самым его носом, благополучно скрывшись с добычей. Конечно, такое происходило каждый торговый сезон, то есть в первую половину зимы, когда устанавливался санный путь, но до больших снежных заносов и пока было чем торговать. Однако обидно всё равно. Поэтому он встретил Мелидена холодно и укорил за опоздание. Снова Мелиден оправдывался, что не он опоздал, а их смена опоздала. Иначе бы он охотнее провёл время на торгу, чем лишние шесть дней в зимнем дозоре.
К счастью, воеводу быстро отвлекли другие дела, в том числе Аглавинин спор, о котором печатник Тунжа доложил почти сразу. Разбирательство решили не затягивать, тем более что братья Горбатые со своим батькой явились уже на следующий день после воеводы. Еще через два дня, на святую Фурсу, состоялось заседание воеводского суда. Как и можно было ожидать, оно свелось к голословным взаимным обвинениям сторон – Макера и Артома Горбатых с одной, Аглавины и Гиштасии с другой. Тасья обвиняла братьев в насилии над Аглавиной, в убийстве её «мужа по божьей воле» (то есть невенчанного), в грабеже. Приводила каких-то свидетелей-единоверцев, указавших под присягой, что Артом строит дом и завёл торговлю на деньги, непонятно откуда взявшиеся сразу после убийства инока Ивтихана. Кроме того, ивтиханову лошадь видели во дворе у Горбатых.
В ответ Макер и Артом заявили, что лошадь Ивтихана нашли в лесу и сами обвинили его в разных разбоях и в том, что соблазнил и увёл Аглавину против всех законов божьих и человеческих. А Макер сошёлся с ней по доброй воле и хочет закрепить первоначальное право на неё. На это Тасья заявила, что обвинения Ивтихана в разбоях – домыслы, что деньги ему жертвовали «боголюбивые народы» на скитские нужды и даже представила пару купцов-«истинников» в подтверждение, что в вопросе о насилии над Аглавиной надо верить самой Аглавине, а не мужику-насильнику. Тут Макер в запальчивости выкрикнул, что девку сбили с толку «новгородские раскольники» и она говорит с чужих слов. После чего обсуждение перешло во взаимную брань, если верить писцовой памятке, которую можно найти в сундуке судебных грамот липенского воеводства.
В сенях шла своя работа. Воеводу, который сам вышел из семьи «истиннического» толка и не потерял к нему сочувствия, натравливали на пришлецов Горбатых. Слова Макера про «новгородских раскольников» его заметно покоробили. Но открыто выступить на стороне скитских стариц воевода, всё-таки назначенный митрополитской Висагетой, не решался. Ясно было только, что слова одной стороны идут против слов другой, и никто не может предъявить неопровержимых свидетельств. Также не вполне понятно было, какое наказание назначить виновным, если таковые есть. Аглавина требовала кары убийцам и грабителям Макеру и Артому; за намеренное убийство свободного мужа налагалась пеня 10 гривен, но за священника вдвойне. За насилие над свободной порядочной женщиной налагалась пеня те же 10 гривен, но за насилие над уличённой в блуде – только 1 гривна. Братья своё насилие и участие в убийстве отрицали, хотя открыто называли его правым делом, и в свою очередь требовали выдать им Аглавину как беглую жену, пусть и невенчанную. И пеня за проигранный вызов на Божий суд составляла непомерные 10 гривен. Но когда прения зашли в окончательный тупик, Аглавина потребовала Божьего суда по старому обычаю.
– Есть ли у тебя заступник? – спросил, как положено, воевода Гаур.
– Есть, – отвечала Аглавина.
– Кто-нибудь из твоих братьев Гущиных решил заступиться или из земляков строгой веры?
– Нет, не они. Твой служилый дворянин Мелиден Варсин из Висагеты согласился постоять за мою честь.
– Мелиден? Кто он тебе? У него же вроде осталась жена в Висагете.
– За правое дело решил постоять божьим соизволением. Все знают, что он и в Висагете пострадал на защите вдовы.
Тогда воевода обратился к братьям Горбатым, согласны ли они на Божий суд. Макер немедленно ответил, что сразится хоть с чёртом, хоть с любым наёмником, если ему выдадут Аглавину. Однако Артом, уже прослышавший, кто такой Мелиден, пытался возражать, что не по закону выставлять против простых мужиков стременного дворянина из Висагеты и бывшего великокняжеского гридня.
– Да, неравный получается бой, – вынужден был согласиться воевода, которому Божий суд очевидно пришёлся по душе. – Что скажешь, Мелиден-вдоволюбец? И не будет ли уроном для твоей чести драться с огнищанином, пусть вольным и крепкого рода?
– Пусть выходят вдвоём или втроём на меня одного, – спокойно отвечал Мелиден. – Тогда урона чести не будет и бой станет равным. С любым оружием, какое захотят, как заведено. Или пусть сами наймут кого-нибудь, если боятся встретиться лицом к лицу. Деньги у них теперь есть, если не заблуждаюсь. А я не отступлюсь.
– Так не принято, втроём на одного, не по закону. Ты хорошо ли подумал, Мелиден? Не слишком ли высоко себя ставишь, один против трёх мужей?
– Как ставлю, так и ставлю. А законом запрещено товарищам или холопам вступать в бой на стороне господина. Я же сам, по доброй воле и при свидетелях, согласен выступить один против троих обидчиков. На это запрет не прописан.
Тогда воевода, сохраняя важный вид, обратился к Горбатым с вопросом, согласны ли они на Божий суд на таких условиях, или всё-таки отступятся. Артом, заподозривший неладное, мялся, но Макер был решителен – раз чужаку жизнь не мила, пусть будет по его воле. И обратился к отцу Титу за разрешением. Тот с суровым видом дал согласие – пусть выступят разом Макер, Артом и еще один брат, Амал. Провести Божий суд решили через четыре дня, на 9-й день вьюговея.
Как уже сказано, все эти дни Мелиден, отпущенный воеводой, проводил у Тасьи с Аглавиной, занимался по утрам на пустом огороде своим ремеслом, пока она при помощи Аглавины учила учеников, подкреплялся капустным супом с говядиной – любимым липенским блюдом, а вечер посвящал беседе. Мысль о составлении правовых грамот он отбросил, она и была полушуткой. Вопреки толкам, с Аглавиной они не блудили, тут обе стороны были тверды, хотя и по собственным извращённым соображениям. В это, понятно, никто не верил и Макер ярился, расхаживая по Липенску темнее тучи, как доносили доброхоты.
И вот настал назначенный день. Шёл лёгкий снежок, было не холодно, словно небесные силы покровительствовали испытанию. Собрались на так называемом мысу на той стороне Тадзены, внутри излучины напротив Водовзводной башни. Там на утоптанной площадке летом состязались борцы от каждого из городских концов – кто «унесёт круг». Имелся в виду круг зрителей, плотно обступавших ристалище. Начинали мальчики, продолжали подростки, а большие мужи подходили к самому концу. Борьба же, в отличие от «деревенской» или «мужицкой» с захватом за пояс или в охапку, заключалась в том, что противники хватали друг друга за ворот, подшибая ногой.
На этот раз вокруг борцовской площадки на мысу стояли только знатные городские чины и боярские дети, а простой народ глядел через реку со стены – на валу, покрытом льдом, было не усидеть. Макер расположился в середине с большой рогатиной в руках и большим топором сзади за кушаком, на нём были короткий набойный кафтан с заклёпками снаружи, говорящими о железках внутри, плоский шлем, широкие порты в полоску сверху вниз и сапоги. Достаток у Горбатых имелся, но снаряжение говорило скорее об охотнике, чем о воине. С такой рогатиной и топором ходят на медведя, не на человека. Справа от Макера стоял Артом в подобном же наряде, но шлем был с кольчужной бармицей, из-под стёганки виднелась кольчуга до колен, в руках тяжёлая совня, а за поясом сабля. Амал же стоял слева, он единственный имел круглый деревянный щит, длинное копье и топор. Все трое были рослые и широкоплечие, Макер и Артом даже выше Мелидена.
На этот раз Мелиден выставил наружу кольчугу с латными накладками, наручами и наколенниками, надел латные рукавицы и средиземский шлем, закрывающий затылок до загривка и щеки. Кольчуга была короткая, полы отстёгнуты от колец снизу и обернуты вокруг бёдер, где закреплены ремешками. Такой составной покрой, хотя и имел неудобства, но позволял использовать тот же доспех как для поездок верхом и сторожевой службы, когда полы пристёгивались, так и для поединков, когда они превращались в набедренники либо снимались вовсе. При поединках Мелиден предпочитал скорее ослабить защиту бёдер, чем уменьшать подвижность и лишиться возможности пинать ногами. На плече лежал огромный двуручный меч, на ременном поясе с перевязью – короткий меч-«кошкодрал» слева и длинный узкий нож справа. Долго замерзать он не собирался, но попрыгал для разогрева, повёл плечами и глубоко вздохнул. Противников он не боялся, опасался только подсечек Артома сбоку по ногам.
Братья Горбатые помолились, а Мелиден стоял молча с отсутствующим видом, глядя поверх голов и вдыхая морозный воздух полной грудью. Воевода махнул рукой и начали сближаться. Мелиден заметил, что Макер выступил вперёд, а Артом заходит шире сбоку – видимо, Макер отвлечёт внимание тычками рогатины, тогда как Артом в самом деле попытается с размаху подсечь его ноги совнёй. Что ж, раз они хотят так, надо ударить первым и с другой стороны – видно, что Амал самый неумелый из троих, и слишком они разошлись друг от друга. Держа меч от противника внизу в стойке «бастардного креста», Мелиден сделал стремительный поворот, отбил боязливо выдвинутое далеко вперёд копье Амала и мгновенным подскоком сблизился. Амал пытался прикрыться щитом, но не успел – молниеносный тычок пробил верх его правой щеки и глубоко ушёл в череп, ломая кости и проникая в мозг. Мелиден резко отдёрнул меч и Амал тут же повалился, как подкошенный.
Не медля ни мгновения, Мелиден отбил сильный удар рогатины Макера, уклоном ушёл от другого рубящего; затем на согнутых ногах перетекающими друг в друга плавными рывками стал заходить Макеру с его левого бока – так, чтобы тот оказался между ним и Артомом. Деревенщина была сильна, но куда ей было соперничать с великокняжеским телохранителем в быстроте и точности движений. Пытаясь сохранить расстояние, Макер отскакивал и чуть не сбил с ног оказавшегося сзади Артома. Тут же используя эту заминку, Мелиден отбил очередной тычок макеровой рогатины и в глубоком низком выпаде пронзил внутреннюю поверхность правой ляжки Макера с мгновенным отходом назад. Макер отчаянно пытался отмахнуться рогатиной от снова идущего вперед с его левой стороны противника, но еще отбив – и слегка изменив направление, клинок Мелидена вошёл ему точно в глаз. А Артом тем временем упёр в утоптанный снег свою совню – что Мелиден заметил краем глаза, – и закричал воеводе, что признаёт Божий суд и готов выплатить пеню. Однако Мелиден в тот же миг оказался рядом и ударил его в сердце с такой силой, что меч пробил его стёганку со спрятанной под ней кольчугой, как тонкий холст.
Всё произошло так быстро, что неискушённая часть зрителей заметила только лихорадочные метания на поле с несколькими стремительными взмахами клинков, в ходе которых одно за другим повалились три тела, на чём всё закончилось. Основная их часть стала расходиться, обескураженная.
Со смертью одной из сторон в ходе Божьего суда дело закрывалось, то есть никакие пени нельзя было взыскать, они полагались лишь в том случае, если проигравшая сторона оставалась жива и признавала поражение (конечно, речь идёт о жизни собственно истца и ответчика, не о заместителях). Судебный сбор возлагался на проигравших совместно, то есть на Тита Горбатого как старейшину и главного домовладельца. На долю Мелидена, помимо возможной платы от замещаемой стороны (которая была сугубо частным делом договаривающихся), доставалось только снаряжение побежденных противников, в котором они были на поле. Он взял себе топор Макера и его сапоги, как запасные – они пришлись точно по ноге с учетом чулок и портянок. Рогатина ему показалась слишком длинной. Поэтому всё остальное снаряжение он здесь же уступил воеводе и Икуту Палачу за полцены, особо не торгуясь. Важнее было получить деньги сразу.
– Не по закону убивать сдающегося, – хмуро заметил воевода во время торга.
– Бой был не до признания, а до смерти. Эта гадюка потом всадила бы мне нож в спину или устроила налёт на Аглавинину заимку. Надо было закончить с делом разом. Пусть платит пеню богу, или чёрту.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.